Благодарю, дорогой Винченцо, за вашу неоценимую помощь, неизменную даже сегодня, когда ваша душа как будто еле держится в теле.

Несколько замечаний к вашему списку у меня действительно есть. Согласен, что сведения, собранные за последнее время, не позволяют исключить из него Плаутиллу Нелли. Продолжив ваши блестящие размышления касательно остальных, придется признать, что мы упускаем из виду успехи Нальдини, и то же самое, если не в первую очередь, относится к Аллори, чьи ранние произведения уже выдавали многообещающий талант. Зато я, напротив, сомневаюсь, что Бандинелли, художник сложившийся и давно достигший зрелости, мог бы внезапно начать совершенствоваться и поднялся до уровня Понтормо.

Не могу с вами не согласиться, Винченцо: какими бы странными, отмеченными немецкой манерой, которая червоточиной въелась в разум Понтормо и, как видно, довела его до безумия, ни были эти сплетающиеся тела, подступиться к такому дано не каждому, и, несмотря на уязвленное самолюбие, должен признаться, что сам я едва ли сумел бы написать подобные фрески.

Остается Челлини, и это, что правда, то правда, случай не вполне ординарный. Не знаю, что сказать. Наверное, вычеркивать его не следует. Возможно, стоило бы прямо его спросить: «Мессер Бенвенуто, смогли бы вы написать точно такие же фрески, как в капелле Сан-Лоренцо?» Если ответит нет, при его-то тщеславии, ставшем притчей во языцех, значит, можно не сомневаться: он и есть убийца!

Однако хватит досужих домыслов. Чем дольше я рассматриваю ваш список, тем явственнее высвечивается в нем, выделяясь подобно позолоте на картине Джотто, одно имя. Чего бы ни стоило мне это произнести, единственный, вокруг кого непосредственно сходятся все известные нам условия, кто вернее всех приблизился к уровню Микеланджело, лучший ученик Понтормо, преуспевший в копировании учителя, от которого мы так долго не желали его отличать, это не кто иной, как Бронзино.