В декабре 2004 года газета «Московский комсомолец» рассказывала о судебном процессе, который проходил в Тверском суде столицы. На скамье подсудимых – 17-летний нацбол Григорий Тишин. Он обвинялся в августовском захвате здания Минздрава, когда из окна чиновничьего кабинета был выкинут портрет президента. И окно высокопоставленного кабинета, и портрет появятся в финале прилепинского романа.

СМИ тогда писали, что 2 августа 2004 года около 20 молодых людей ворвались в здание Минздрава РФ на Неглинной улице и заняли несколько служебных помещений. Они заблокировали двери и выбрасывали из окон петарды. Скандировали лозунг: «За наших стариков уши отрежем!» Так протестовали против предстоящей монетизации льгот в стране.

Семеро участников акции были арестованы. После, по решению суда, каждый из них получил по пять лет заключения. Во время рассмотрения кассации парни отвечали, что родились в СССР.

«Вы думаете, через пять лет они выйдут убитыми? Нет. Они выйдут более злыми и более убеждёнными в своей правоте. И эти – семеро, и те – сорок человек, они научатся люто ненавидеть», – говорил в своем последнем слове на суде Григорий Тишин. Своё выступление на суде он заключил словами: «Боритесь и побеждайте! Я думаю, что к нашей Победе мы успеем вернуться. До свидания».

Та статья в «МК» называлась «Семья с лимонкой». Издание расписывает «семейную драму», по логике которой получалось, что «фактически на скамью подсудимых ребёнка послал… родной отец».

Отец Григория – Анатолий Тишин, пришедший в партию в 1998 году, являлся заместителем главного редактора партийной газеты «Лимонка». Тогда Лимонов отбывал заключение в Лефортово, затем в Саратове, и Анатолий Тишин, по сути, руководил партией. Планировал акцию, в которой участвовал его сын. Он является одним из прототипов образа Матвея в «Саньке».

СМИ тогда ухватились за сюжет: отец – сын. Будто отец подвёл своего отпрыска под срок. Плюс – лишний аргумент для доказательства порочности любой идеологии, которые лишь портят людям жизнь и только. Антиидеологизм был общим местом общественных настроений в стране.

«Я горжусь своим сыном, его не сломят. Он ведёт себя бескомпромиссно», – говорил в интервью «МК» Анатолий Тишин. Он также добавлял, что Григорий ещё до акции понимал, что после неё может сесть. Всё это абсолютно не вписывалось в систему ценностей гиперпрагматичного мира, ориентированного на получение быстрой выгоды. А тут какие-то идеи, убеждения, ради которых люди готовы на многое.

«Да нет у меня никаких угрызений! Я всегда был предельно честен с сыном. Моя жизнь проистекала на его глазах, и он осознанно шёл на баррикады. И готов за это пострадать», – настаивал Анатолий.

Ниже приводился комментарий самого Эдуарда Лимонова, отметившего, что «это сугубо семейная история». Лидер партии добавил: «я не думаю, что прессе надо в неё вмешиваться. Но я горжусь этой семьёй, они замечательные. Оба были воспитаны в партии, и сейчас оба поступают так, как им подсказывает совесть».

В 2005 году Анатолий Тишин в газете «Завтра» опубликовал статью «В зону – к сыну», в которой описывал свидание. Григорий отбывал наказание в колонии в городе Камышин Волгоградской области.

В материале отец отмечал, что «дух Григория очень высок», а также заявлял: «горжусь своим сыном!». По его словам, современным революционерам ещё надо определиться с тем, как вести себя в колонии.

«Главное в этих условиях оставаться самим собой, не идти на компромисс, который тебе жестоко навязывают. Не сломаться. Вести себя не так, как требует кто-то сильный, а так, как подсказывает тебе совесть. Григорию совесть подсказала быть несгибаемым, не идти ни на какие уступки», – заключал Анатолий Тишин.

Освободился Григорий в феврале 2007 года.

* * *

«Мы уже не умеем с героями обращаться. У нас так долго продолжалась национальная игра “Убей и развенчай героя!”, что в подсознании как заноза засела мысль: бойся быть героем, человек. Если не при жизни, то после смерти тебе наступят на лицо, каблуком в губы и провернут ногу по часовой стрелке», – из статьи Захара Прилепина 2006 года «К нам едет Пересвет».

В ней автор «Саньки» себя называет «человеком системы и мрачным консерватором», а также пишет о том, что «героизм – необязательно борьба с системой». Говорит о дегероизации, а также выстроенной системе имитации героизма.

Скептическое отношение по поводу героики было следствием деидеологизации общества. Распад Союза и борьба с советским создала эту пустоту. Героическое было дискредитировано и воспринималось наследием тоталитарного. В «нормальном» обществе в героике нет нужды. Таково было главенствующее утверждение.

О подобной борьбе и развенчании отечественных героев отлично писал Александр Проханов в романе «Последний солдат империи», раскрывая механизмы героеборчества, которые оттачивались в перестроечные годы и стали отлаженным конвейером.

На обложке прохановской книги – красный солдат. Можно сказать и так: Пересвет в образе красного солдата.

«Если мы лишим Советский Союз его красных святых, его коммунистических мучеников, то исчезнет мистическая основа советского строя», – говорит у Проханова один из мистагогов нового культа, устраивающий экскурсию по тайным лабораториям, где создаётся «оргоружие», призванное в перестройку разрушить всё до основания, заменить-подменить новыми образами для подражания, образчиками статуса и успеха.

Сжигали на ритуальном алтаре героев, чтобы произвести глобальную цивилизационную деконструкцию – уменьшить страну и её народ: «Нам не нужно столько народа, не нужна такая большая Россия. России должно быть меньше в десять, в двадцать раз». Всё это вполне реализуемо с обществом, лишённым героев, оставшимся без заступников и ходатаев. С обществом, подвешенным в пустоте, дезориентированном.

«Когда я читаю сыновьям книгу, где нарисован Пересвет с копьём в груди, я знаю, что времена не изменились. Пересвет приехал к нам, и копьё у него по-прежнему в груди. Он переедет и наши странные дни», – пишет Прилепин в своей статье.

Монах, воин. В современной России «Пересвет» – боевой лазерный комплекс.

Звали его Александр. Как Тишина. Получает смертельное ранение в поединке, но, не выпав из победного седла, доезжает до своего войска, после чего начинается битва. Победная.

Начиналась отечественная эпоха победителей. Время Сергия Радонежского и его учеников. Время воинского и творческого взлёта, время Северной Фиваиды, собирания земель и народов, формулирования концепции «Третьего Рима». Страна стала категориально иной. Цивилизацией, в которую её герои и заступники вдохнули жизнь.

Если вернуться в сферу нумерологии, следует вспомнить, что в 1980 году отмечалось 600-летие Куликовского сражения, и это событие также можно трактовать в качестве предзнаменования будущих потрясений, предупреждения о скорой распре и усобице.

Историческая рифма напрашивается и сейчас. Как мечта, как цель, и надежда, и свет. В 2030 году будет новый юбилей Куликовской битвы – 650 лет. И вновь возникнет вопрос по поводу эпохи победителей. Состоится ли она? Или мы вновь придём на поле переломанные, да так, что не собрать по частям. Выпавшие из седла.

Как мы встретим Пересвета, узнаем ли его, подхватим из седла, примем ли его подвиг? Встретит ли наша грудь новое копьё, уподобится герою, чтобы принять на себя главный удар, защитить и подготовить победу?

В безгеройное время, которое не в состоянии принять и разглядеть своих героев, Прилепин писал об «антигероях», то есть отвергаемых, не принимаемых, осуждаемых.

«Антигерои рисуют на стенах чёрные серпы и чёрные молоты. Их сажают в тюрьму, и они сидят там. У меня есть друг, его посадили в тюрьму за очередной безболезненный захват – то ли администрации президента, то ли Госдумы, то ли Минфина… Неважно уже. Он учился в семинарии», – отмечал в своей статье Прилепин. Та антигероика разрушала устоявшийся шаблон, устраивала сбой в системе имитации, являющейся производной того самого оргоружия, о котором писал Проханов.

Собственно, «антигероем» была и Зоя Космодемьянская в момент, когда её вели на казнь, а деревенские бабы осыпали проклятиями…

Писатель Парамонов, в образе которого без труда угадывается Владимир Личутин, в романе Проханова «Последний солдат империи» говорит, что его герой «добровольно идёт в распад, в эпидемию, дышит ядом смертоносных болезней. Как спасатель в четвёртом блоке, в марлевой маске, с тонким прутиком дозиметра – на смерть!»

Антигерой – добровольно и осознанно встречает грудью разящее копьё.

* * *

Стоит потянуть за что-то, и выстраивается система рифм, смысловых перекрестий. Пересвет – Куликовская битва – Дмитрий Донской – святость – Сергей Радонежский – Андрей Рублёв… И доходит до наших дней, как цепочка рукопожатий.

В своей работе «Культура Руси времени Андрея Рублёва и Епифания Премудрого» Дмитрий Лихачёв отмечал, что все силы народа тогда были собраны для главной задачи «создания русского национального государства». По словам учёного, «этот величественный труд властно подчинил себе все духовные силы русского народа».

Это национальное строительство начиналось с победы, когда на поле Куликовом, по сути, рождалась новая нация. С просвещения, как преображения неучёного отрока Варфоломея в Сергия, и мощной творческой энергии.

Обращает на себя внимание, что Лихачёв выделял новое явление, характеризующее эпоху, – дружбу. Она особенно отмечается в книжности.

Дружат Епифаний Премудрый и Феофан Грек, Сергий Радонежский и Стефан Пермский, Андрей Рублёв и Даниил Чёрный, митрополит Киприан и Афанасий Высоцкий. Единительный дух наполнял межчеловеческие взаимоотношения.

«Союзники» в романе – также стихия дружества.

Кстати, о литературном поколенческом круге я, по мере сил, пытался рассказать в своей книге «Четыре выстрела». Впрочем, события 2014 года, а затем и 24 февраля 2022-го сказались на этом «братстве», которое пошло по расходящимся тропинками. Однако литература – сфера удивительного. В ней можно как разбежаться, так и снова собраться. Всё дело в авторской честности и подключённости к большой отечественной культурно-исторической традиции.

* * *

«Я русский. Этого достаточно. Мне не надо никакой идеи», – отвечал в разговоре с либералом Безлетовым герой романа Саша Тишин. И ещё раз подчеркнул: «не нуждаюсь ни в каких национальных идеях».

То есть в формулах, схемах, в которых многие видели чудесную разгадку национального спасения. Главное – укоренённость, слитность и нераздельность, понимание «я русский», и не нужен никакой дополнительный сложный инструмент.

Совершенно достоевская формула. Так и вспоминается из классика: «Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни».

Да и дело Тишина – вовсе не политика, а то, что стало «единственным смыслом, что составило Сашину жизнь».

В 2022 году после начала СВО стала популярной попсовая песня исполнителя Шамана «Я русский»:

Чувства этого безусловного фундамента, той самой слитности долгие годы не хватало людям. Без этой базы выходили на спекулятивные разговоры о «русской идее», которые походили на известную сказку про белого бычка.

Но на самом деле достаточно этого твёрдого и искреннего: «я русский», а остальное – нюансы, ведь известно, что русские люди – за длинным столом и у каждого есть что сказать.

Это диалогическое целое, где собраны правые и левые, белые и красные, монархисты и коммунисты. Каждый несёт своё, дополняет. При этом есть чёткое понимание единства и нераздельности отечественной многоголосой симфонии, сращивающей времена, народы, пространства в одно уникальное целое с сохранением индивидуального своеобразия каждого.

И, конечно, на тот момент заявка «я – русский» была вызовом, сломом шаблона, когда само слово «русский» сделалось ругательным, синонимом к нему всегда прикручивали «фашизм». Шла зачистка от всего корневого, производился небывалый эксперимент по отмене всего отечественного, чтобы люди забыли сами себя.

Логика примерно такова: «К концу XX века русская культура оказалась на распутье, которое никак не сводится к политическому выбору, но предполагает радикальную смену ее религиозно-светских ориентаций» – писал в 1999 году в журнале «Звезда» культуролог Михаил Эпштейн. Он требовал «пересмотреть основания русской культуры». Таков был магистральный хор времени.

«Русская культура – это культура выверта и надрыва», – писал культуролог. По его словам, «Россия надрывается от огромности своих просторов и съедающей их изнутри пустынности».

Русская культура, построенная на православных основаниях, по Эпштейну, смертельно больна. Практически нет никаких шансов на выздоровление. Единственное, чем она ещё может быть полезна, – позволить апробировать на себе новые способы лечения: привить лекарство и попытаться описать реакцию пациента.

В самом начале 2015 года прочитал в рукописи дебютную книгу литератора из Санкт-Петербурга Дмитрия Филиппова «Я русский». В ней он говорил о преодолении того морока, который напал на страну и людей в девяностые годы. Писал о двух поколениях, которые оказались заражёнными энергиями распада, разрушения.

Отец в своё время служил на подводной лодке на Дальнем Востоке, а с наступлением новых реалий попросту опустил руки, оказался раздавленным как личность, стал тряпкой, целиком погрузившись в мещанский быт потребительства. Его сын – Андрей Вознесенский, как и автор, родился в 1982 году, Советский Союз остался для него лишь воспоминанием детства. Новые реалии наступившего морока, в котором он сформировался, также лишили Андрея во многом воли, чётких ориентиров, сделали «бездомным». Но он не опускает руки, в нём пробуждается жажда правдоискательства, возрождается традиционная отечественная аксиология: что есть добро, а что – зло.

Филиппов показывает, как постепенно в этом поколении зарождается энергия, противостоящая разлому, как оно начинает возвращаться в русло традиционной русской культуры, оппонирующей пустыне, разобщённости, разложению. Происходит возвращение мужчины из ситуации бессмысленного и бесцельного блуждания. Возвращение нашего сегодня, которое многими воспринималось за следствие тотальной ошибки или преступления, в общую канву отечественной истории.

В своё время Дмитрий Филиппов служил сапёром во второй Чеченской кампании. Осенью 2022 года, уйдя с госслужбы, он отправился добровольцем на СВО.

* * *

«Кто я, блядь, такой?» – задался вопросом герой прилепинского романа «Чёрная обезьяна». Он так и не смог на него ответить. У него нет имени. Он – воплощённая пустота, тень, ни то ни сё, мелкий бес. Он неспособен ни на что, кроме метаний и хаотического бега. Полностью сросся с миром «недо» – трясиной, в которой властвует инерция слабости и пошлости, выхолощена воля и свирепствует безусловная подчинённость страстям.

«Какой я?» – подумал Саша Тишин, который «никогда не мучился самокопанием».

Он будто «перебирал себя, тасовал осколки зеркала» и не мог собрать этот пазл. Только непонятные черты, но само лицо не собиралось. Будто тролль из сказки Андерсена разбил это зеркало, а разлетевшиеся осколки попадали в сердца и морозили их. Ещё во время посещения деревни Тишин чувствовал себя «отдельным человеком, почти уже отчуждённым». Поэтому и собирание себя стало путём к преодолению этой отдельности, отчуждения. Преодолению состояния обособленной части.

Процесс собирания своего облика, образа отсылает к православному святоотеческому наследию.

Так, у святого Григория Нисского человек – своего рода зеркало, которое принимает и отражает или отвергает свет божественной красоты. В человеке-зеркале формируется отражение – «подобие красоты первообраза», и сам он при этом оформляется.

Человек, принявший это отражение, становится прекрасным, отступивший – «безобразным» в силу своей невосприимчивости Божественной красоты, закрытости к ней.

Эта способность к отражению устанавливает неразрывную связь и с предыдущими поколениями, делая их единосущными друг с другом.

«Безобразие» – нахождение в своём собственном «веществе», которое обладает характеристиками «бесформенности» и «неустроенности». То самое «недо». Из-за чего и произрастает «уродство», которое, разрастаясь, поражает всё естество, и в нём уже невозможно «увидеть образа Божия». В этом и происхождение зла, «которое осуществляется через незаметное лишение прекрасного», через разрушение общности и преемственности.

У преподобного Григория Паламы очистившийся, просветлённый ум предстает в образе «зеркала, в котором отражается Божественное начало», а сам человек является символическим отображением Бога.

Тишин пытается расшифровать и собрать своё отражение.

Когда едет домой после московской акции, разорившей город, как игрушку, то смотрит в окно, за которым «серое и безрадостное». На стекле отпечаталось и его отражение: «тонкие волосы с упрямым чубом, небритые скулы, тёмная кожа, лоб в ранних морщинках… Обычное лицо». Всё внешнее, маска типического.

Но уже вскоре, во время поездки в деревню, произошло более глубинное постижение отражений, пробуждающих память и составляющих внутреннее естество.

«Одиночество, казалось Саше, недостижимо именно потому, что нельзя остаться воистину наедине с самим собой – вне этих отражений, которые оставили в тебе прошедшие мимо, без обидного репья ошибок, и обид, и огорчений. Какое может быть одиночество, когда у человека есть память, – она всегда рядом, строга и спокойна», – такое «копошение» мыслей происходило в голове Сашки во время дороги.

«Что за одиночество, если всё прожитое – в тебе и с тобой, словно ты мороженщик, который всё распродал, но ходит со своим лотком…» – подумалось тогда ему.

Эти его мысли схожи с переживаниями средневекового подвижника, для которого состояние одиночества рассматривалось в качестве греховного, как отпадение или изгнание части от целого. Часть имеет смысл лишь в контексте этой общности, приобщённости к ней. Грех же и воспринимался как отпадение, как обособленность.

Важным было ощущение целого или целокупности. Когда даже в глухом скиту или уединении подвижник ощущал реальное единство с Христом, святыми и праведниками, со своей братией. Это было ощущение полка, движущегося по ступеням добродетели и ратоборствующего с врагом. Оно преодолевало пространство и время.

Для мирского же человека также крайне важным было чувство рода, который воспринимается не в качестве истории и прошлого, а вполне реалистично, в соприсутствии с современностью. Он опекает её, помогает ей. В случае Тишина как раз и можно говорить об ощущении рода – чувстве полноты, общности, вписанности в большой вневременной процесс, который воспринимается как путь и образ-отражение в зеркале одновременно. Этот образ собирается через особое видение.

«Я пытаюсь различить их тени и голоса, оглядываясь назад», – писал Захар в соцсети, рассуждая о своих предках.

«…Смешное существо человек. Живёт свои 30, 50, 90 лет – и всерьёз думает, что предыдущая тысяча лет, две тысячи лет, три тысячи лет – значения не имеют. Теперь он “сам”. “Не спросясь никого”. Ну да, ну да. Такой большой. Топ-топ. Сам. Пока отцы не призовут на брань», – писал Прилепин в соцсети в октябре 2023). Именно подобное знание повышает ценность индивидуального, которое воспринимается не в качестве случайного и необязательного явления, а является важным элементом в цепи отражательной закономерности.

Можно вспомнить, что ещё русский философ Николай Фёдоров писал о людском братстве не только в пространстве, но и во времени. Само человечество он воспринимал братством сынов, помнящих отцов. Он полагал, что без ощущения братства, родства возникает «ненавистная раздельность мира и все проистекающие из нее бедствия».

По словам философа, в «учении о родстве вопрос о толпе и личности получает решение: единство не поглощает, а возвеличивает каждую единицу, различие же личностей лишь скрепляет единство, которое всё заключается, во-первых, в сознании каждым себя сыном, внуком, правнуком, праправнуком… потомком, т. е. сыном всех умерших отцов, а не бродягою, не помнящим родства, как в толпе; и, во-вторых, в признании каждым со всеми вместе, а не в розни, не в отдельности, как в толпе, долга своего к ним, ко всем умершим отцам, долга, ограничения коего исходят только из чувственности или, точнее, из злоупотребления чувственностью, которое и дробит массу (сельский род), превращает её в толпу».

Вспоминаются и рассуждения о родстве Василия Розанова, который отмечал, что «родство – тайна. Родство – связь индивидуумов, вполне мистическая, вполне магическая, – между собой ничем осязательно, вещественно несоединённых. Разорваны, но – тайно связаны, соединены. Родство расходится кругами, все “дальше” и “дальше”».

«Ещё я понял уже после сорока лет, что такое пресловутый “зов крови”. Однажды я поехал с детьми по Дону – с верховьев – через Воронеж, Вёшенскую, Ростов, Новочеркасск, Старочеркасск, до самого Азова», – писал Захар Прилепин в соцсети в ноябре 2023 года и добавлял про это понимание: «И понял, что это моя река, что я узнал её через несколько поколений. Что все мои – отсюда. Что и понятно – Прилепины многие века жили на одном месте: Липецкая область (ранее – Тамбовская губерния) – село на реке Воронеж – а это приток Дона. Я в донской воде плавать научился. Я в ней отразился, и моё отражение уплыло до самого моря».

Мир – система зеркал, рифм и отражений.

* * *

Собрать свой образ Саше Тишину традиционно помогает принятие и отражение безусловных истин: «Бог есть. Без отца плохо. Мать добра и дорога. Родина одна». Тогда и нет никакого дробления и осколков, а образ целостен и светится.

Такое ощущение цельности, например, есть у «союзника» Рогова, отметившего, что не видит «никакой разницы между сегодняшним днём и тем, что было… очень давно. Я даже не вижу разницы между собой и дедом моим». На таком фундаменте покоится твёрдость, спокойствие этого северного человека из моего родного города.

Схожее чувство транслирует и персонаж книги Прилепина «Ополченский романс» Вострицкий, который смотрит на себя и удивляется, радуется увиденному, – что «пересобрался». Его «лицо слепилось». До этого он сравнивал своё отражение с портретом деда и замечал, что «рисунок его лица потёк».

Аналогичный эпизод человека перед зеркалом рода есть в романе Александра Проханова «Красно-коричневый». Главный герой – генерал Белосельцев, смотря на отражение, «старался разглядеть на своём лице черты родового сходства». И, как с закоптевшей иконой, «сияющие лики предков были засыпаны пеплом, покрыты окалиной, ржавчиной на его измождённом, отчаявшемся лице». Но «бесшумный взрыв света», и икона становится явленной: «сквозь брызги льда глянуло детское, счастливое, трепещущее свежестью и любовью лицо». Этот мальчик «тянется к зеркалу, изумляется своему отражению, сходству и тождеству с миром». Очищение – это и есть видение сопричастия, тождества, преодолевающего время.

Таким же зеркалом становится и альбом семейных фотографий, с которых на Белосельцева смотрели его предки: «дружелюбно и весело, несли в себе из поколения в поколение неуловимое фамильное сходство». Так он прощался. С матерью и бабушкой. С отцом, погибшим на Великой Войне, которого не помнил, но «отец присутствовал в нём, как дыхание, как притаившееся ожидание». Так и складывается, собирается личность человеческая. Симфоническая. Вписанная в историю, укоренённая в ней, в род.

В августе 2023 года Прилепин опубликовал пост, в котором вспоминал своего деда – «Нисифорова Николая Егоровича, 1923 года рождения, участника Великой Отечественной войны, русского крестьянина, уроженца села Казинка Скопинского уезда, Рязанской губернии. По гражданской своей профессии он был плотник. По воинской профессии – пулемётчик, пехотинец, стрелок». При этом Захар отмечает, что с возрастом глаза у него с дедом стали одинаковыми: «Раньше мы не очень были похожи. А после ранения – у меня вдруг выросли на лице – дедукины глаза». Они стали символом неразрывной связи, особого цветения прорастающего рода в человеке.

«И чем дальше я ухожу от нашей последней встречи – тем больше я его понимаю и люблю. Тем мы всё ближе и ближе. И он тоже меня, деревенского мальчика, не овладевшего толком ни одним крестьянским навыком, всё равно любил. Прощал мне то, что я совсем иной, и не могу от него ничего унаследовать. Ну вот глаза унаследовал, дедук. И воинскую профессию стрелка», – пишет об этом родовом наследовании писатель.

«В больнице я понял, что такое сила рода», – писал Прилепин уже в другой записи в соцсети. Он отметил, что «я физически чувствовал, как оба мои рода – Прилепины по отцу и Нисифоровы по матери – тащат меня наверх, в жизнь». В романе «Некоторые не попадут в ад» есть воспоминание об истории, когда отец с сыном шли по зимней реке и провалились в полынью. Отец из последних сил вытолкнул своего ребенка на лёд, а сам ушел под воду. Так «отец выбросил сына силой своей смерти».

В очередной раз вспоминая своих деда и бабушку – Нисифоровых Николая Егоровича и Елену Степановну, писатель проговорил: «Но вот они из кошмарной своей молодости, полной смертей и утрат – смотрят на меня».

Мир, вселенная, микро- и макрокосмос – система зеркал, подобий и отражений. Всё собирается через родство.

Именно это приснилось жестоко избитому Саше Тишину перед первым пробуждением в больничной палате: «понимание того, как Бог создал человека по образу и подобию своему». Схожее понимание ощутил и сам автор уже после покушения на свою жизнь.

Человек – «огромная, шумящая пустота», космос. С другой стороны, «и мы точно так же живём внутри страшной, неведомой нам, пугающей нас пустоты». Но «на самом деле мы дома, мы внутри того, что является нашим образом и нашим подобием». Внутреннее отражается во внешнем и наоборот, всё неразрывно связано и представляет собой единое целое.

Человек раскрашивает пустоту, наполняет её, обустраивает этот «дом», улавливает рифмы, становясь подключённым к мирозданию и ощущающим цельность с ним. Но можно замкнуться на пустоте, и тогда она начнёт всматриваться в человека, погружая в ничто. Собственно, таков путь основного оппонента Тишина в книге. Безлетовский.

Именно в эпоху распада были растворены врата в ничто. Этот призрак стал притягательным. Навязывалась мысль, что необходимо разорвать начисто все связи с прошлым, изменить цивилизационную сущность России. Разорвать линию родства, которая стала ощущаться проклятием.

Герой книги «Чапаев и Пустота» Виктора Пелевина, написанной в 1996 году, говорит: «человек чем-то похож на этот поезд. Он точно так же обречён вечно тащить за собой из прошлого цепь тёмных, страшных, неизвестно от кого доставшихся в наследство вагонов. А бессмысленный грохот этой случайной сцепки надежд, мнений и страхов он называет своей жизнью. И нет никакого способа избегнуть этой судьбы».

Проклятие случайной сцепки будто бы производит хаос, порочность отечественной истории, отсутствие разумности и рационального. Отсюда и единственный рецепт – обратить в ничто и на пустом месте создать нечто совершенно новое, никак не связанное с прошлым. Прервать инерцию проклятия. Превратить свое изображение в осколки, а самого себя – в блудного сына, в бродягу.

* * *

Черным-черно.

Деревня детства, что «тёмная льдина» – осколок в ситуации почти завершившегося распада.

Ребёнок с хворостиной, который воспринимает бабушку скорее за неодушевлённый предмет, у которого нет памяти о чём-то другом.

Бабушка, за словами которой стояли «чёрный ужас» и «немыслимое одиночество».

Сама её речь, сводившаяся к тому, что «все умерли и больше ничего нет».

С другой стороны, город, хоть и столичный, пустотный внутри, пластмассовый.

Было у бабки три сына и все померли. Разбился, пьяная драка, от беспробудного пьянства. Четвёртый – внук…

Так, может быть, и прав советник-нигилист, что нет ничего, пустота одна и «чёрный ужас»? Что всё вокруг с приставкой «без». Что всё осыпается, и можно «только смести совком и выбросить в раскрытую дверь, в темноту, чтоб единственная звезда поперхнулась от нашей несусветной глупости», как в «Чёрной обезьяне».

Вот и главный герой начинает своё повествование со слов: «Когда я потерялся…»

Так и вспоминается: «очутился в сумрачном лесу, // Утратив правый путь во тьме долины».

Хотя потерянность – это из прилепинской «Чёрной обезьяны», где проложен путь «в сторону недобытия». Где также – омертвелость, грязь, старуха в чёрном и темнота.

В описании деревни в романе «Санькя» логика иная. Не воронка пустоты, а собирание человека. Практически из того самого праха земного. Да хоть из грязи.

Как, например, в «Ополченском романсе». От «черным-черно» до слов «я родину люблю». Ещё бы, ведь «пришёл из России», в неё и возвращаться.

Там происходит собирание человека из той самой мозаики жизни и треков в разном ритме. Собирание «работяг» в ополчение, во взвод. Романс как раз и есть результат работы по этому собиранию.

Выстраиванию архитектуры человека, который любит и может повторить те самые слова «я родину люблю».

В «Ополченском романсе» «нарисовала» человека и собрала война, через неё герой стал «точь-в-точь дед». Создала систему отражений как с прошлым родом, так и с однополчанами, в глазах которых также можно найти «свои прежние отражения».

Мозаика собирается. Глянь в зеркало, там дед, отец, род. Да и сам ты уже не сорняк случайный и нелепый. Так раскрашивается пустота небытия и недобытия, а жизни и треки превращаются в «Шестоднев» нового-прежнего мира.

Происходит собирание и самой Родины, которая чуть было не растворилась, не трансформировалась в ничто. Вместе с ней и люди терялись, превращались в «Чёрную обезьяну». Дрейфовали в сторону «недобытия», где чёрная старуха на берегу грязной реки.

Был «Грех», а в нем рассказ «Сержант». И это «я Родину люблю» – эхо из него. Молитва, вызов и опора, что крестик во рту.

Сам Сержант уже и «не помнил, когда в последний раз произносил это слово – Родина. Долгое время её не было. Когда-то, быть может в юности, Родина исчезла, и на её месте не образовалось ничего». Зарастал лопухами пляж детства Саши Тишина.

Теперь вернулась, стала собираться и собирать своё ополчение, которое идёт своей дорогой, балансируя между жизнью и смертью.

«Черным-черно» в «Некоторые не попадут в ад». «Чёрная дурная гарь» и чёрный глаз в «Сержанте». И в то же время нательный крестик во рту и ощущение Тишина, что «ничего не кончится», что спор с «ничего не будет» из «Греха». Или отдалённое звучание «В лесу прифронтовом» с торжеством над смертью: «А коль придётся в землю лечь, так это ж только раз». Таков путь.

Принцип пути объясняется строчкой из «Послания к Римлянам» в финале «Патологий»: «Вся тварь совокупно стенает и мучится доныне».

Отсюда и качели «Обители»: «Человек тёмен и страшен, но мир человечен и тёпел». И нынешние треки тоже будто доносятся из её стен. Где-то там и колокольчик Секирки. По кому он? К жизни ли, к смерти ли? К свету ли, к тёмному?..

Некоторые и на самом деле не попадут в ад. Те, кто в пути и кто собирается под разные мелодии романса. Ополченцы, работяги, трудники и подвижники. Для них будет Родина и отражения, которые не исчезнут и не потускнеют.

Они вернутся. Восстановят память. Как и вернулся Тишин в деревню к деду и бабке.

Настало время восстановления, собирания памяти, семьи, рода. Вызволения его из тьмы, из распада. «Семейного иконостаса», представленного в углу в фотографиях.

Дед – лучший комбайнер. Война. Плен, в котором выжил, меняя свой табак на хлеб. Винить, как это у нас принято, разделываться со своей историей? Винить за то, что выжил, народил детей, продолжил род?

«Прадед со товарищи». Блиндаж. Первая мировая. Три Георгия на груди. Затем Гражданская.

История страны через родовые лица. Здесь и Саша – подросток.

Теперь он «остался хранителем малого знания о той жизни, что прожили люди, изображённые на чёрно-белых снимках». О том, что «за народ – Тишины».

Важный сюжет в романе – описание посещения «хранителем» речного пляжа детства, где они купались и загорали с отцом, – Тимохиного угла.

Сейчас он пустынный, его не стало – «весь зарос некрасивым лопушьём».

А дальше – акция прямого действия, что и на митинге в Москве или как в финале книги поступил с советником: «начал драть с корнями лопухи, дурную, с длинными корнями поросль, неведомые низкорослые травы, освобождая пляж» и бросал их в реку забвения. После чего пляж выглядел так, «будто бы переболел какой-то заразой, оспой».

Образ этого пляжа возникает и в книге «Собаки и другие люди»: «Пляж был песчаный, белый, но поросший мать-и-мачехой, которую я, по детской ещё привычке, рвал – мне хотелось, чтобы пляж был чист и безупречен». Там же автор-рассказчик продолжает: «выдранные, с длинными корнями, растения я кидал в реку, и они тихо плыли».

Этот сюжет в «Саньке» притчевого характера. Он свидетельствует как о нашей современной отечественной истории, так и об авторе, который продолжает бороться с дурной порослью, с длинными корнями. Сорняками. «Приблудой поганой»…

Такого же притчеобразного характера и сюжет о бочке с мёдом.

Это история деда. Возвращение из плена. В германском селении «нашли бочку с белым мёдом». Четверо бросились жадно есть, «смеялись даже», дед предупредил и не ел.

Сгинули все. «И пошел дед один».

Сюжетом этим вполне можно иллюстрировать и то духовное отравление, с которым столкнулись люди в период перестройки, когда эту бочку вывалили людям. Когда эйфория, радость, смех, восторг и предвкушение сладостного сменилось исходом из жизни. Распадом, чернотой, лопушьём.

Болезнь и долгая дорога к выздоровлению, очищению. Выходу из плена на Родину.

* * *

Через месяц после покушения Прилепин в соцсети рассказал о своём дедушке и бабушке из села Каликино Добровского района Липецкой области.

Линия отца

Захар отметил: «все мои предки по отцовской линии с XVII века жили там. Принадлежали к сословию “однодворцев” (…) не были крепостными, вели хозяйство, а в случае военной угрозы – обращались в военных. Их набирали из монастырских крестьян, дворянских детей, казаков».

Возникает и рифма с Михаилом Шолоховым: «Прилепины (согласно бумагам) ходили на Крым ещё в первые Петровские походы (в одном из походов среди служилых значится ещё и пушкарь Шолохов – это прямой предок писателя)».

Дед – Прилепин Семён Захарович. Был «комбайнёром, потом его призвали на фронт, и он был артиллеристом, потом его взяли в плен, но он не умер в лагерях, где умерли все, с кем он туда попал; когда его освободили – никаких обвинений ему не предъявили: в плен тогда попала целая армия; а в 50-е уже и наградили».

Бабушка в девичестве – Вострикова Мария Павловна. Поженились в 1941 году.

«Бабушка с 1941 года не получала от деда никаких вестей и всё равно его дождалась.

Они родили троих детей и прожили 60 лет вместе. Дедушка дожил до 84, а бабушка в здравом уме и здравой памяти, читая Евангелие без очков, – до 96 лет».

На фото: Семён Захарович и Мария Павловна. «За их спинами Спаситель – работа моего отца».

О них Захар говорит как о людях совершенно «другой человеческой породы». По словам писателя, «они несли ненавязчивое и необъяснимое человеческое достоинство, очевидное для всех окружающих. Они были очень скромны и ни разу в жизни не рассказывали ничего о своих страданиях, разве что чуть в сказочно-ироническом контексте».

И в конце про ключ родового древа: «Я знаю весь род однодворцев Прилепиных с XVII века поимённо, но хожу кругами вокруг этого генеалогического древа, словно утерял ключ, который позволил бы мне туда зайти и сесть с краю лавки как законному и своему.

Я найду этот ключ».

Нашёл. И сам стал зеркалом этого генеалогического древа, походов и сражений, радостей и любви, которая соединяла даже в 41-м.

Перед выпиской из больницы Саша Тишин задался вопросом: есть ли у него самого «родство».

И сам же отвечает: «есть. Есть. Только я не знаю слов, чтобы это доказать». Родство, как и принадлежность к своей стране, русскость, не требует доказательств и обоснований. Это чувство, ключ к которому внутри самого человека.

Толчком для этого вопроса у Тишина становится мысль о чуждости существующего государства. Оно «чужое», провозгласило разрыв с традицией. Его представители совсем недавно жестоко издевались над ним, чуть не убили.

Это было особое искушение нигилизма, когда легко впасть в тотальное отрицание и негативизм, притом что личных аргументов для этого более чем достаточно. Но из этого выводит опять же спасительная мысль о родстве, как точка опоры.

Хождение по мукам, а впереди – жертвенность. Гибельная для героя. Казалось бы, абсолютный разрыв линии родства, наследником которой герой является.

Или нет? И речь идёт не об индивидуальной судьбе, а общности, когда герой переходит на новый уровень своего духовного качества…

Не случайно он ощущает себя «солдатом, которого почти убили, почти наверняка угробили, а он выжил», а дальше – митинг как преодоление личной ограниченности. Когда говорится, что «Саша всегда легко себя чувствовал внутри гомонящей, разномастной толпы, сразу становится её малой, но ценной составляющей».

Необычайно важное ощущение: переживание себя в качестве части чего-то большего, что собирает тебя, делает больше. Тоже ключ родства.

Этому противоположен сросшийся мир. Та же Рига, как ее увидел Тишин, где «дома срослись друг с другом, промежутка между ними не было». Так и вспоминается сросшийся омерзительный крысиный клубок из подвала, откуда Саша с Олегом забирали «ствол» для рижской командировки…

* * *

«Эта книга не про Майдан. Она про Антимайдан. Она не про тех ребят, что брали штурмом правительственные здания и милицейские участки в Киеве и во Львове – она про тех, кто брал штурмом те же учреждения в Донецке и Луганске. Собственно говоря, большинство прототипов книги именно этим, выйдя со страниц романа, и занялись, и по сей день там находятся», – писал Захар Прилепин в октябре 2015 года в статье «Приключения электроника Саньки», где рассуждал о судьбе своего героя в развитии современных исторических событий.

Сделаю маленькое отступление: в своё время мной была написана заметка «Егор Прокудин уехал на Донбасс», где говорилось о том, что шукшинский герой непременно оказался бы на передовой или близко к ней. По крайней мере, такова логика его движения-возвращения к почве, возрождения чувства родства. Не он, так дети Петра точно сражаются в тех самых окопах (а за ними и внуки):

«Понесут они благую весть о русском мужике, о его возвращении. Об обширном, как жизнь. Непонятом. Будут выступать против несправедливости. Может один из них назовется Моторолой…

Непонятые поедут они на Донбасс, где будут делать свое мужицкое дело. Вызовут ярость и злобу всё того же триумвирата либеральной интеллигенции, криминалитета, власти. Но что с того? Егор Прокудин никуда не ушёл, он просто прилёг на землю, прыгнул в окоп. Мужиков в России много, покуда они есть, она не станет пустыней».

В аббревиатурах мятежных республик не случайно определение «народная». Это не отсылка к реставрации СССР или проявление пресловутой ностальгии, а ставка на возвращение народа в качестве субъекта истории. Произошёл слом прогрессирующей постсоветской инерции. Можно сказать, что впервые с 1993 года народ заявил не только о своих правах, но и о себе в качестве реальной деятельной силы, которая движет историческими процессами.

В 2022 году после начала СВО на сайте «Горький», который категорически не принял спецоперацию (опубликован манифест о наступающем «варварстве, насилии и лжи»), мне оппонировал Роман Сенчин. Впрочем, не мне, Захару Прилепину, говоря об одном его «заблуждении». Статья называлась «Почему не стоит отправлять героев Шукшина “на Донбасс”».

Посыл состоял в том, что совершенно не ведомо, с кем был бы Василий Макарович в советскую перестройку: с демократами или патриотами, а уж дальше заглядывать и вовсе смысла нет.

«Отправлять Шукшина и его героев защищать русский мир на Украину, конечно, можно, правда, с тем же успехом можно отправлять их и в Канаду, США, Боливию, Австралию. По своей воле не поедут. Дома дел много, пахать надо. А пахать мешают разные системы, которым необходима жизнь русского мужика», – настаивал Сенчин.

«Дома дел много», зачем куда-то отправлять? Таков смысл рассуждений Романа Сенчина, который пишет о Шукшине, что «похоже, кроме России и связанного с Россией, его ничего не интересовало». Но если не интересовало, то при чём здесь Боливия и Австралия? Вот Донбасс уж точно при чём. Логика весьма странная, по которой хата всегда с краю, что могильная плита, что кандалы на ногах, что императив: туда не ходи, сюда ходи. Знай свой шесток и будь крепостным при нём. За три моря не ходи, Сибирь не покоряй, за братьев-славян не заступайся. Космос… Какой космос? «Третий Рим» – ну что за бред! А имперское мышление и вовсе не модное. Ограничь себя деревянным срубом и сиди в нём, не высовываясь.

Тут вроде простое, что и объяснять совестно: прежде чем землю пахать – её нужно отстоять, доказать своё на неё право, которое подвергается сомнению. Вот и жалят мужика искушениями: где твой дом, а может быть, и нет никакого, и сам ты – ошибка природы? Как докажешь? То отдал, отсюда ушёл, от этого отказался, а тут и вовсе сделал отстранённый вид и сбежал. Где твоё поле, чтобы на нем пахать? Оно точно твоё?..

Роман Сенчин и не заметил, что те, кто поехал на Донбасс, делали это как раз для того, чтобы землю пахать, чтобы того же Василия Макаровича читать, а не принимать на веру то, что о Егоре Прокудине скажет Бульдя или Губошлёп. И делают они то же самое, что и Пётр за рулём своего «труженика-самосвала».

Вот и с прилепинской книгой такая же история, такие же претензии: Саша за революцию, против подлой власти и свирепствующих нравов, а что потом, а где автор? По сути, стал на власть работать или объявил о «перемирии», как пишет Сенчин. Значит, предал себя прежнего, свои идеалы?! Стереотипное мышление и подсказывает такой ответ, но тот же Саша Тишин в романе заранее ответил на все эти претензии. Он заявил, что готов жить при любой власти, только есть два условия: она «обеспечивает сохранность территории и воспроизведение населения».

В той же статье «Приключения электроника Саньки» Захар Прилепин писал, что тема революции в стране сверхактуальна, а во время СВО не раз говорил-предупреждал об очевидных рифмах с революционной ситуацией, до которой доводят либерально ориентированные западнические элиты (так и вспоминаются шукшинские «Чужие»).

«Сегодня Санькя нашёл себе дело на Донбассе. А что он будет делать завтра? Завтра всё тот же условный “пётравен” (автор разгромной рецензии на “Саньку” и по совместительству банкир) снова поверх очков посмотрит на этого пацана, или молодого мужика, и спросит: Чего хотел-то? Добился своего? Нет? А?» – писал Захар в той статье. Или, что ещё хуже – произведут подлый финт, схожий с тем, что в своё время был провёрнут, например, с афганцами: осудят и выбросят на обочину, ну, может быть, бесплатный проездной в общественном транспорте дадут.

Герои «Саньки» на Донбассе в том числе и для того, чтобы и в большой России можно было землю пахать, чтобы она была у человека, чтоб был дом, куда приложить руки, и чтоб дети были, а не вот это: «Зачем плодить нищету?» Не повсеместный хозяин «пётравен», устраивающий всё по своему хотению, выворачивающий наизнанку и оставляющий после себя пустыню.

Дело на Донбассе нашел и прототип Саньки – Григорий Тишин. По его словам, он «оказался болен Донбассом».

«Вчера похоронили моего знакомого, погибшего под Кременной. Проститься я не успел – возили гуманитарку живым, обратная дорога была настолько сложная, что опоздали на 13 часов…» – в начале 2024 года пришла в соцсети очередная весть от Григория.

Он рассказал про погибшего: «Мы познакомились на даче моих родственников, в прошлой жизни, я был взрослым дядькой, Володя был ещё совсем маленький, я помогал ему чинить велосипед, он интересовался, что я делал, когда что-нибудь чинил в машине…

Позже Володя станет очень хорошим механиком, а когда придёт время служить в армии, он не станет бегать, а пойдёт служить срочку, попадёт в РВСН и будет на хорошем счету как специалист…

После дембеля, на гражданке мы пересекались пару раз, я вовсю был болен Донбассом, а он не очень интересовался всей этой историей, жил, любил жизнь и был по-юношески беззаботен….»

Свой рассказ Григорий завершил словами: «Вот такой парень, когда Родина позвала – не свалил через Верхний Ларс, не заныл, когда попал в пехоту, тянул лямку воина до последнего мига…»

Вот этот императив – «Родина зовёт» крайне важен, но многими подзабыт. Какой ещё зов Родины?! Иди крышу чини и не высовывайся, голоса не подавай!..