Зачем нужно было запускать спутник, а потом человека в космос, когда страна ещё не оправилась от войны и многие люди едва сводили концы с концами? А целина, БАМ? Да и вообще большая страна – нужна ли она или очень много в ней обузы, которую неплохо бы скинуть?
Вопросы все, само собой, без ответов. Дескать, пища для ума и рассуждений. Но главный урок: не лезть ни во что, что может кончиться плохо. Вот чуешь, что пахнет жареным – двери на засов и сиди, пока не уляжется, до этого можешь какими-то домашними делами заниматься – для пользы и отвлечения. А то мало ли…
Рассказ Романа Сенчина «Помощь» был написан в декабре 2014 года. В главном герое – Трофиме Гущине – легко угадывается писатель Захар Прилепин.
«События последних полутора лет, происходящие не в России, а на территории соседнего государства, радикально изменили российское общество, по-новому разделили его на два враждебных, ожесточившихся друг против друга, ни в чём не сходящихся лагеря.
Раздел, разрыв проходит через семьи, через дружбу, разбрасывает к противоположным полюсам товарищей по недавнему общему делу. Очень многие каменно убеждены в своей правоте, не желая замечать противоречий в своих взглядах. Любой спор готов перерасти в драку…
Попыткой зафиксировать эту ситуацию, этот разлом и является рассказ “Помощь”», – таково авторское предисловие.
«Попытка зафиксировать» больше походит на памфлет и карикатуру. Автор силится доказать изменчивость своего героя, который трансформировался в своеобразного ролевика. Якобы стал походить на персонажей из телевизора, у которых души прекрасные порывы оборачиваются в позу и пустую риторику, а на выхлопе – одно самолюбование.
Под занавес девяностых Гущин «сделался дистрибьютором», научился «впаривать» и до сих пор благодарен этому опыту. Надо полагать, теперь «впаривает» себя, объясняя дочке своё нынешнее благосостояние тем, что «живём правильно».
Фоном же постоянно возникают кричащие проблемы, но которые с нынешних писательских высот Гущина кажутся маленькими и второстепенными. Он не свыкся, нет, не выработал привычку ко всему, не стал ходячим монументом, но ставит для себя более глобальные задачи, создающие особую близорукую оптику. Отсюда возникает проблема: ближние – дальние, где ближние – на потом, а в приоритете дальние дали, манящие. Есть в этом и замещение реального на фантомный образ, созданный воображением или пропагандой.
«Летом и эти кривые, трухлявые избушечки выглядят не очень уныло и захудало – зелень спасает, небо, солнце, – а сейчас, в конце октября, за час до заката, страшно смотреть. Страшно и больно…». Видимо, с намёком на то, что там живут неправильно. Трофим «жил, занимался своим, а деревня исчезала за рощицей…».
Собственно, сам рассказ – отсылка к роману «Санькя»: что было бы, если бы с автором, который докатился до жизни такой, встретился его герой – Саша Тишин.
И такая встреча произошла: Гущина у подъезда дома старой партийной кличкой окликнул товарищ, находящийся несколько лет на нелегальном положении – Ясир.
«В “Помощи” есть разговор Трофима Гущина с Ясиром. Я был и остаюсь сторонником позиции Ясира», – этот комментарий в соцсети под своим постом оставил Роман Сенчин через два дня после покушения на Прилепина в той самой деревне, которая в рассказе «исчезала за рощицей».
Тогда же Роман Сенчин в другом комментарии ответил на мой вопрос по поводу отношения к Захару: «Да, Андрей, дружба была. До августа 2012 года. Потом Захар Прилепин изменился, наверное, перестал “шифроваться” (недаром с тех пор часто вспоминал Шукшина). Мне такой изменившийся Захар перестал быть близок. А в 2019-м, вернувшись с Донбасса, он заявил, что его батальон творил там “полный беспредел”. Теперь вот по отношению к нему сотворили беспредел… Чудо, что он выжил. Может быть, это чудо его изменит».
Ясир. Это и автор, и инкарнация Саньки, каким его воспринимает Сенчин. Спасся и принялся по Руси странствовать, наблюдая повсеместный неустрой.
Митька Попов с позывным Ясир. Обитал «во глубине России», его разыскивали правоохранители. Собственно, о нём всё. В рассказе важен только образ, фигура, отделившаяся из темноты, и голос, в котором тот самый упрёк Гущину.
«Скрюченный, в разбитых, потерявших форму берцах, в неизменной, но засаленной – белые и чёрные квадратики слились – арафатке на шее. Щетина во все стороны, как у чующего опасность ежа», – таким явился голос совести.
Отмытый и накормленный, он стал поучать Трофима Гущина: «Слишком ты встрял в эту тему… в Новороссию. А про Россию вроде как и забыл. Впечатление, что всё у нас хорошо стало, а там – беда». Ясир принялся рассуждать, что всё это отвлечение от внутренних проблем, что «бились за революцию… Произошла революция на Украине, и мы бросились её душить. Нестыковка какая-то». После чего самый суровый упрёк-назидание: «Не агитируй русских ребят в ополченцы идти», то есть на смерть не посылай…
Но что сам Ясир сделал для исправления реалий и привлечения к ним внимания? Дрейфовал по стране, фиксировал то, что ему казалось кривдой?
Человек в капюшоне, тень проповеди пассива и высоконравственного нравоучения невмешательства ни во что. Опять же революция, за которую догматично держится Ясир, – это не посылание на смерть? А ради чего? Ради заброшенных деревень, простого мужика, ради справедливости или как на Украине?
«Ну и кровь бы не помешала. Отличный толчок», – говорит отец героини повести Сенчина «Чего вы хотите?», в котором угадывается сам писатель.
Это из разговора на кухне: конец 2011 года, протестные волнения в Москве, собеседник – писатель и крёстный дочери Сергей (писатель Сергей Шаргунов), который заскочил прямо с митинга. Повесть была опубликована в 2013 году. Главной героине Даше – 14 лет.
В повести периодически всплывают безлетовские интонации. Если у советника губернатора из «Саньки» небытие России – свершившийся факт, то в сенчинской повести – процесс.
Тот же отец-писатель рассуждает о том, что «ещё сорок-пятьдесят лет – и России как таковой не будет». По его словам, проблема в том, что «нам не дают никаких ориентиров, целей. Мы не знаем, зачем живём здесь». Считает, что «у русских почти нет пассионарности», «мы совершенно безвольны, обессилены». В «русскую весну» он также не верит.
«Период упадка» – таков вердикт и всё та же инерция «ничто», пустоты:
«– Вы так говорите, – возмутилась Даша, – будто Россия вообще ничто!
– Да так оно почти и есть, – грустно отозвался папа».
Будто Санька и Безлетов. Тем более что через страницу прилепинский роман упоминается.
Сенчин подводит к мысли, что автор «Саньки» сам стал вполне себе буржуазным писателем (схожая логика была у критика романа Петра Авена), перестал «шифроваться», постепенно вырабатывается глухота к чаяниям простых людей. Именно поэтому на место Саши Тишина ставится Ясир, а Гущин превращается в его альтер эго.
Роман Сенчин не озвучивает, но будто бы актуализирует реплики из диалога Саши с Безлетовым:
«– В этой стране революции требует всё, – сказал Саша, наблюдая, как Безлетов ест суп. – У вас же хороший вкус, Алексей, как вы смиряетесь со всем этим кошмаром вокруг?»
Получается, что Гущин-Прилепин смирился, или отчаялся, или приспособился? Поэтому он и говорит в рассказе Ясиру, что «революционные перемены сейчас невозможны».
Хотя что значит невозможны? Смотря какой меркой мерить и какими шаблонами оперировать. В одной системе координат киевский майдан – революция, а в другой – новый буржуазный переворот и раскол, продолжение распадной перестроечной тенденции. Советская перестройка тоже была революцией, как проговаривал Михаил Сергеевич. И если в этой оптике, то так и есть: раздробила страну, изменила строй, а затем… Да всё то же самое: гражданская война 90-х, длящаяся и поныне в разных формах и активизировавшаяся после майдана.
Или в догматическом восприятии Ясира революция – самоцель, а какая она – не имеет никакого значения?
Тот же Крым, 24 февраля – это разве не революции? Россия и её народы вновь осознали себя обществом, страной, цивилизацией. И этому пробудившемуся самосознанию, по сути, противостоит перестроечная логика тех самых малых дел, хаты, которая всегда где-то с краю. Логика, как казалось, избавления от балласта, всего того, что мешает для скорого процветания. А она только делала маленькими, немощными и безразличными. Логика отчуждения, Ясир оперирует ей. Неслучайно в рассказе звучит песня Михаила Борзыкина 1987 года «Полуфабрикаты». И ей противостоят уже из наших реалий «Миллионы» Александра Ф. Скляра. Вот и оппозиция в восприятии: полуфабрикаты, жаждущие всё перекопать и встать в ряд, а с другой стороны – герои, встающие ото сна, пробуждающиеся.
«Миллионы» Александра Ф. Скляра вспоминает военкор Александр Коц в материале, вышедшем 13 февраля 2017 года в «Комсомолке», в котором было объявлено, что «Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон».
Журналист отталкивается от строчки Скляра «надо просто выбрать оружие, которым сражаться» и говорит, что «Захар Прилепин за три года перебрал весь арсенал человека творческого: гуманитарка, которую писатель поставлял сюда тоннами; музыка (одна песня “Капрал”, написанная в Донецке, чего стоит); глагол, которым он жжёт сердца людей по обе стороны линии фронта в публикациях и книгах. Последние пару лет он официально занимал должность советника главы ДНР. Казалось бы, чем ещё писатель может помочь Донбассу?»
Та новость о батальоне Прилепина потрясла, вызвала огромный резонанс и гул страстей. Прогрессивная общественность захлёбывалась в проклятиях.
«Вот Захар Прилепин на войну пошёл людей убивать. И мне кажется, что это совершенно ужасно», – писала тогда литератор Ксения Букша, которая после начала СВО покинула страну. Журналист Матвей Ганапольский назвал Прилепина фашистом и скатился в поток безудержных оскорблений. «Перешёл черту. И пути назад уже не будет», – а это уже Ксения Ларина, также уехавшая после 24 февраля. И вишенка на этом торте – реплика поэтессы Веры Полозковой с обещанием открыть бутылку лучшего шампанского, когда ему там прострелят голову (в оригинале – непечатное).
Такая реакция понятна: произошёл совершенно не позволительный слом шаблона, который либерально-прогрессивный мейнстрим навязывал обществу, будто литератор и воинская служба – диаметрально противоположные вещи. Что человек может с войны прийти в литературу, но обратно – ни-ни. Но как раз перед этим интервью у Прилепина вышла книга «Взвод» с подзаголовком «Офицеры и ополченцы русской литературы», которая сложила в голове чёткое понимание, что «за нами стоит спецназ русской литературы».
В том же интервью Коцу Прилепин назвал самозванцами тех, кто доказывал, будто «русский литератор – это такой исусик на тонких ножках, который вечно говорит о слезинке ребёнка и о прочих трогательных вещах. Причём эти люди активно и настоятельно болеют за украинскую сторону».
Прилепин заявил, что «здесь идёт война» и «здесь я не ощущаю себя писателем». Также он отметил, что Пушкин был абсолютным «ватником» и что «война для него гораздо более важное занятие, чем собачья свадьба нашей литературы».
А ещё Александр Коц тогда спросил Захара: «Во что ты веришь в этой жизни?»
Ответ был совершенно тишинский: «Бог есть. Очевидным совершенно образом. Есть очень добрый, очень терпеливый, во всём помогает. Нет вообще даже в человеческом сознании представления и границ его милосердия. Есть. Старается изо всех сил. Искренне верю, что Россия святая, Бог есть, ты умрёшь. Эти вещи простые. Мы – спасители мира. И надо в этом отдавать себе отчёт. Мы – хранители не традиции, это слово может что угодно в себя вмещать. А просто хранители здравого человеческого смысла. Хранители того, что оставляет человека человеком».
Тогда Захара поддержал и Сергей Шаргунов. Они были товарищами ещё с начала нулевых.
Сергей, уже будучи депутатом Госдумы, говорил по поводу решения Захара, что «это позиция добровольца». Он также добавлял, что «позиция Захара абсолютно логична и находится в русле русской литературы». По словам Шаргунова, такой поворот писательской судьбы воспринимался «абсолютно нормально всегда для русской литературы, вот такое деятельное участие в русской жизни».
Вскоре у самого Сергея выйдет сборник прозы «Свои», где будет повествование о донбасских ополченцах, давшее название книги. Есть в ней и рассказ «Русские на руинах» о распространении распада, мертвящей пустоты и безобразного. Саму реальность он воспринимает многослойной и в силу этого мистической. Она, что «луковица» Павла Флоренского. Такова структура мироздания, где «каждая оболочка есть слой живой».
Тот же Флоренский говорил о двуслойном строении реальности. Она состоит из слитых воедино двух сторон: «реальной» и «мнимой». Вскоре сам Сергей из контекста русской литературы перешёл в пространство мнимости. Блуждает там или исследует, сохраняя за собой шанс возвращения в контекст и русло. Для этого необходим поступок, на который он всегда был способен. На поступок добровольца, на обретение вновь чувства сопричастности, включённости, чтобы встать в тот самый круг «своих».
Наверное, необходима антиутопия. Попытка реконструкции того, что было бы, если бы Россия не встряла, если бы отвернулась и в 2014 году, и позже, делая вид, что её не касается. И раньше, в том же 2008 году в Южной Осетии. Наверное, это была какая-то другая Россия. И не Россия. Контуженная. Россия девяностых, против которой как раз и выступает Саша Тишин и «союзники». Но ведь нынешняя, хоть и категорически далёкая от идеала, уже другая. Способная на поступок, а значит, и на преображение.
Кстати, у Романа Сенчина есть ещё один текст, где появляется Трофим Гущин, – повесть «Петля». Там главное действующее лицо Антон Дяденко, в котором легко узнаётся Аркадий Бабченко. Гущин там необходим в качестве антипода, противопоставления. Кстати, сборник прозы Бабченко «Алхан-Юрт» также увидел свет в 2006 году.
В какой-то момент в образе Дяденко проявляются черты того же Ясира. Или, скорее, он становится носителем доводов самого Сенчина. Например, когда автор пишет, что «то, к чему призывал Антон здесь, в России, воплощалось там, в Украине».
Есть в повести и рассуждения Дяденко по поводу того, что «российская власть революцией в Украине воспользовалась по полной программе». Взять те же территории: «Наверняка нынешнему режиму в России на фиг не нужны Крым и Донбасс с Луганщиной, но он показывает своей оппозиции: “Вот что бывает, когда случаются революции: страна неизбежно теряет территории. Вы этого хотите?”».
Впрочем, как Ясир, говорит сам Гущин, обращаясь к Дяденко: «Зря ты, Тош, такую позицию занял. Обидно. Такой был…».
Всплывает и образ Шукшина, который Сенчин регулярно использует, рассуждая о Прилепине (взять хотя бы то самое «перестал шифроваться»): «Несколько лет назад Антон встретил в интервью его суждения о шукшинских рассказах: они Трофиму не нравились, их героев он называл дураками. Но вот образ Шукшина-актёра, а может, и человека? Трофим явно взял на вооружение: эта улыбочка, взгляд, словно смотрит на забавную пакость, язвительные словечки…». Дяденко также замечает, что Гущин начинает копировать героя «Калины красной» с нотами азарта. Да и уходит он «по-шукшински».
Впрочем, тут надо сказать, что не нравилась, скорее, расхожая фокусировка на «чудиках», к которой очень часто и сводили шукшинского героя. Да и слышал эти суждения, конечно же, не Дяденко-Бабченко, а сам Сенчин.
Вот, кстати, и прилепинская цитата: «я люблю шукшинские романы, я люблю “Любавиных”, особенно первую часть, люблю “Я пришел дать вам волю”, потому что это время огромных тектонических сдвигов – революция, восстание Степана Разина. Я не люблю рассказы Шукшина, чудиков его не люблю. Всё это юродство по большому счёту мне физически неприятно». То есть очевидно, что ни о каких дураках речи не идёт, а «чудики» – литературоведческий штамп, навязанный шукшинским героям.
И дальше продолжение цитаты из интервью Прилепина 2010 года: «я люблю мир, где “Илиада” и “Одиссея”, где извержение вулканов происходит. У Леонова, у Шолохова это всё происходит. Невозможно представить себе Шолохова, который после “Тихого Дона” и “Поднятой целины” будет описывать быт даже не казачества, а просто донских крестьян в 73-м году. На фиг это ему не нужно! Он такое видел, там такое происходило! Он и перестал заниматься литературой, потому что ему не за что уже было браться». Уже здесь можно увидеть оппозицию большого и малого, дальнего и ближнего, вокруг которой позже будет выстраивать свои суждения Сенчин.
Надо сказать, что своя трактовка Василия Макаровича чрезвычайно важна Роману Сенчину; в первые месяцы российской спецоперации он выпустил статью, о ней мы уже упоминали, с говорящим названием «Почему не стоит отправлять героев Шукшина “на Донбасс”». Подзаголовок текста также очень характерный: «об одном заблуждении Захара Прилепина».
Отметим: в «Петле» не вспоминается имя Шукшина, когда Роман Сенчин пишет, что у Гущина одна из статей «называлась прямо и чётко: “Полярные расы”. О россиянах, которые не могут найти общий язык, обрести общие ценности. Тех, у кого ценности другие, Гущин считал врагами». У Василия Шукшина по схожей теме есть рассказ «Чужие». Сенчин же настаивает, что позиция Гущина является деструктивной, показателем разобщенности и умножения розни.
В этом основная претензия Сенчина к Трофиму-Захару: тому «нужно было ставить эти точки, делить людей на своих и чужих. Да и не только людей, а целые их группы». Он последовательно подводит к тому, что именно Трофим – проводник линии разделения в современном отечественном обществе, вот даже про «две расы» писал, что твой Шукшин… Мол, у кого другие ценности, тот становится для Трофима врагом. При этом сенчиновский Гущин неискренен, он играет, вживается в шукшинский образ Егора Прокудина, который был явлен в фильме «Калина красная». У Антона-Аркадия же – души прекрасные порывы и всё предельно искренне. Причём всё это не попытка реконструкции образа Прилепина-Гущина, не одна из версий его мотиваций, а стойкая убеждённость самого автора, которой он придерживается годами, при случае повторяя формулировки.
Образ сложился, и ничто его не пошатнёт. Поэтому после покушения на Прилепина подумалось, что если бы замысел убийц достиг своей цели, то остаться с таким Гущиным – это… Мороз по коже.
У Романа Сенчина к Прилепину – особое внимание в силу поисков образа героя нашего времени. Внимание, скорее, скептическое: Сенчин пытается снять маски, убрать социальные роли и выявить то самое приспособленчество, когда герой не меняет мир, а подстраивается и вписывается, принимает его логику. Вот и Прилепин-Гущин скорее мимикрирует под обстоятельства, а то и играет, – по крайней мере, такова версия Романа Сенчина. То есть встраивается в общее движение тех сил, которые форматируют человека.
Схожая попытка критический ревизии героя во времени была описана Романом Сенчиным в рассказе «Настоящий парень».
«Сама жизнь делает человека слабым. Компромиссы, общепринятые ценности, ограничения…» – говорит герой рассказа девушке, фанатеющей от киноактера Сергея Бодрова. С ней и развернулся у него диспут на предмет: настоящий он или нет, сильный или слабый. Вписался ли в систему.
Вот и к Прилепину теперь такая же предъява: вписался? Настоящий?
«Я ищу сильного героя, крепкого. К каждому человеку приглядываюсь. И… я сейчас сильных имею в виду… и – или животное, зверь точнее, или притворяется до первого осложнения. Зверей не хочу плодить в литературе. Да и что в них интересного? Шагают по жизни, остальных топчут, если кто-то дёрнется – в харю. А те, кто сильными притворяются… Да ну их тоже… Приходится писать о слабых. И вот кумир ваш… это на экране он такой, а в жизни реальной…» – рассуждает у Сенчина персонаж того самого «Настоящего парня». Сам автор продолжает приглядываться и повторять позицию своего персонажа. В какой-то момент она прирастает к нему и становится его единственной оптикой.