«Группа солдат била щитами старика, дружно, с обеих сторон. Плющила его, дробила его хрупкие кости. Старик оседал, но щиты не давали упасть, подбрасывали его. Было слышно, как металл ударяет в сухой скелет, и тот хрустит и ломается. Солдаты переступили через упавшего старика, понесли вперёд свои сияющие щиты, а старик остался лежать, плоский, как камбала, и из-под него текла жижа», – Александр Проханов, «Красно-коричневый».

О событиях «чёрного октября» 1993 года в романе Прилепина упоминает коллега Безлетова – Аркадий Сергеевич, который хвастается тем, что «на баррикадах был в одном приснопамятном году, среди прочей “красно-коричневой сволочи”. И по мне из танков стреляли». Важный человек при власти теперь обещал сквитаться за всё это. Так он пытается подыграть Тишину.

Реалии, которым противостоит Санька и «союзники», как раз окончательно оформились и вошли в силу в ходе тех октябрьских событий. Были скреплены кровью. Тогда и прозвучал лозунг «Раздавить гадину!», ставший культурным и идеологическим манифестом новых времён. Лозунг с большой историей.

«Уничтожить гадину!» – эхо из 1937-го. Из времени тех самых массовых репрессий. Призыв, сопровождавший процессы над врагами народа, реанимировался в те октябрьские дни.

У художника-карикатуриста Виктора Дени есть известный плакат «Уничтожить гадину! Стереть с лица земли врага народа Троцкого и его кровавую фашистскую шайку!».

Рабочий в красном держит в мощном кулаке карикатурную фигурку бывшего едва ли не самого главного человека советского государства. Правая рука в замахе, чтобы молнией поразить. Из кроваво-когтистой лапки Троцкого россыпью вываливаются листы, на которых – его «преступные» деяния-планы. Среди них: «террористические акты против руководителей партии и правительства», «фашизм», «массовые убийства рабочих», «война». Обращают на себя внимания также такие его смертные грехи, как «взрывы и поджоги заводов», «сговор с иностранными разведками», «измена родине, распродажа СССР», «реставрация капитализма». Этакий враг рода человеческого, ветхозаветный змей-искуситель.

Любопытно, что у того же Дени есть более ранний плакат, на котором в качестве центрального положительного персонажа фигурирует тот же Троцкий. В 1918 году художник изобразил Льва Давидовича в образе Георгия Победоносца на белом коне. На груди – красная звезда, в центре которой серп и молот. Развивается красный плащ. Он разит змея под названием «контрреволюция». Судьба переменчива, не пройдёт и двух десятилетий, и Троцкий сам предстанет в инфернальном образе, а в конце века контрреволюция произведёт свой реванш, устроив невероятную по масштабам геополитическую катастрофу.

Ещё фразу-призыв «раздавите гадину!» называют переводческой удачей поэта Константина Бальмонта (в переводе эпиграфа к поэме Шелли «Королева Маб»). Этот призыв можно найти и у Спинозы, но оформил его в антицерковный посыл Вольтер, собрал производные от гадины – змею, гидру, дракона. Он установил этим определенный канон жёсткого идеологического диспута на уровне дизъюнкции «или – или».

Считается, что в новейшей нашей истории употребление этой фразы восходит к одному из инициаторов знаменитого письма 42 деятелей культуры, опубликованного в «Известиях» 5 октября 1993 года – журналисту, бывшему ведущему передачи «Сельский час» Юрию Черниченко. Он во время эфира на радио бросил: «Ребята, хотите жить – раздавите гадину!»

После в книге «Россия в обвале» Александр Солженицын отмечал, что кровавые октябрьские события прошли «под слитный одобрительный хор неодемократов: “Раздавить гадину!” – силой оружия, – очень непредусмотрительно для своего же демократического будущего. По наследству от коммунизма и переняли они: “если враг не сдаётся”…».

Само слово «гадина», конечно же, насквозь идеологично и рифмуется с тем известным вольтерианским призывом, но в этом случае идеология персонифицирована и речь идёт о конкретной человеческой формации, крайне демонизированной в те годы. «Совок» – люди, воспринимающиеся как наследие советского строя.

В слове «гадина» заключены и главные фобии тех лет: угроза возврата, кратковременности перемен и последующие суровые репрессии.

«Опять придут коммунисты!» – пугала 4 октября 1993 года в своём гиперэмоциональном монологе на российском ТВ актриса Лия Ахеджакова и призывала проснуться.

В тексте октябрьского письма слово «гадина» не употребляется, но используются такие инфернальные определения оппонентов: «ведьмы», «красно-коричневые оборотни». А также оскорбления: «тупые негодяи», «палачи», «кучка идеологических пройдох и политических авантюристов». Производился сознательный акцент на якобы синонимичности коммунизма и фашизма.

Центральным определением в списке обличений оппонентов выступает «красно-коричневые». Неслучайно роман, посвящённый тем событиям, Александр Проханов назвал «Красно-коричневый».

Этот термин, происходящий из идеологического отождествления сталинизма и фашизма в годы холодной войны, широко использовался во время перестройки и затем в девяностые. Ещё одна его вариация: агрессивно-послушное большинство со стандартной иллюстрацией в виде захлопывания выступления академика Сахарова на съезде, актуализирующая ассоциацию «пророк и толпа».

Приживались тогда и понятия «враг перестройки» (в нём слышались очевидные отголоски выражения «враг народа»), «совок», «агрессивно-послушное большинство» и так далее. Всё это якобы были силы, тормозящие бодрую поступь перемен и стремящиеся затащить общество обратно, в кромешный ужас сталинского ГУЛАГа.

Наиболее усердствовал в обличении советского человека («красного человека», как позже писала Светлана Алексиевич) и настаивал, что все советские годы производилась исключительно отрицательная селекция, – главный перестроечный идеолог Александр Яковлев.

Он заявлял, что «большевизм», концентрирующий самое плохое, ужасающее, «в России обрёл наиболее варварскую форму – сталинского режима», который «пропитал все поры общества, глубоко проник в души многих людей, сформировал образ их жизни и поведения».

Яковлев сетовал, что именно эти люди составляют главную проблему, потому как «не могут примириться с тем, что прожили эту жизнь как бы напрасно».

Что с ними делать, ведь перековать, перевоспитать невозможно? Популярной была аналогия про сорок лет, в течение которых Моисей водил свой народ по пустыне, чтобы «вымерли те, кто помнил рабство».

Нет грехов и пороков, которые бы перестроечный идеолог Яковлев не приписывал советскому обществу и человеку. Ему везде мерещился зловещий призрак люмпена, который, по его мнению, восторжествовал в советской системе: «политика большевизации страны существенно продвинула люмпенизацию во всех социальных слоях и категориях». Большевик у него в одном синонимическом ряду не только с люмпеном, но и с фашистом.

Люмпен-большевик, что булгаковский Шариков, производит «ужас и ложь, террор и лихоимство, беспредельность извращения человечности». «Люмпенизированная идеология» привела к повсеместному кризису. Тот же Чернобыль (символом этой трагедии тогда активно спекулировали) показал «разрушительную сущность системы». Он произошёл из-за «люмпенизированных инженеров и люмпенизированного руководства».

Люмпенизация повсеместна: в науке, в общественной мысли, руководстве – те самые многочисленные чернобыли. Это рак, расползающийся по общественному организму, и с этим «монстром» необходимо вести смертельный бой, пока он не изничтожил страну.

Дело не только в отрицательном генетическом отборе, который якобы восторжествовал в советские годы, но и в том, что революция соскоблила «с карты России тонкий культурно-исторический слой». Его заместили «архаические пласты культуры, представленные маргиналами города и деревни», зощенковскими «дикими людьми». Об этом в своё время рассуждал Егор Гайдар. Он был активным деятелем тех октябрьских событий, призывал людей выйти на защиту молодой демократии и в качестве своих оппонентов, а вернее смертельных врагов, видел ту самую коллективную гадину – производное советского «эксперимента».

Само общество Яковлев делил на две противоположные части. Одна – люмпенизированная, где «консолидируются иждивенцы, неумехи, махинаторы», – озлобленная часть, тяготеющая к насилию. Другая же часть, за которой будущее, собирает «всё самостоятельное, активное, инициативное, жизнеспособное». Она, естественно, ратует за частную собственность, потому как жаждет создавать свое богатство. Преграда на этом пути всё тот же люмпен, босяк.

Босяк – ленив, он, по словам Яковлева, «за уравниловку, за воровство». Это паразитическое в обществе, уничтожающее в нём всё самое светлое. Эта часть общества особенно падка на утопии.

Именно Яковлев развернул компанию травли против Нины Андреевой после её знаменитого письма «Не могу поступиться принципами». В ней он видел большую опасность: вылазку и демонстрацию тех сил, которые больше всего ненавидел. В своём письме Андреева, по сути, выступила против диктата, установившегося монопольного права одной точки зрения ниспровергателей.

Уровень развернувшейся критики хорошо иллюстрирует высказывание писателя Виктора Конецкого, назвавшего её «бандершей из публичного дома» и газетные заголовки наподобие: «Что делать с Ниной Андреевой и такими, как она?»

* * *

Впрочем, та история не ушла в прошлое. Все те идеологические дубины, которыми размахивали в перестроечные годы, со временем стали практически аксиомами.

Где-то в 2017 году в Центре толерантности прошла дискуссия о советском человеке. Поддержал её фонд Егора Гайдара. Особенно страстные и обличительные речи произносил тогда писатель и политолог Денис Драгунский.

В рассуждениях Драгунского этот человек выглядит типичным мещанином, героем сатирических рассказов Зощенко, который, как таракан, отлично приспосабливается к бытовым обстоятельствам. И, барабанная дробь, для него «не существует высших ценностей»…

Следующие штрихи к карикатуре советского человека от Драгунского: он не умеет сочувствовать, живёт по принципу «моя хата с краю», он «эмоционально увечен», а его инфантилизм становится питательной пищей для агрессии. Он – «ужасный потребитель», для него и жизнь ничего не значит. Само собой, и про раболепное отношение к начальству писатель не забыл упомянуть.

Высказался он и об инфантильности советского человека, его «социальной беспомощности».

«Советский человек очень похож на босоногих детишек из армий одного либерийского генерала», – вещал Денис Драгунский. И главная проблема, по его словам, что «такие люди составляют значимую часть нашего общества».

Российские прогрессивные деятели всё время пытались сочинить из отечественной истории, культуры какое-то ужасающее фэнтези, которое бы подтверждало необходимость того самого страстного призыва «раздавить». Банальная русофобия, замаскированная под антисоветчину. «Народы СССР пережили антропологическую катастрофу», «подлецы и подонки произвели гигантский социальный эксперимент, а человек вышел достаточно паршивеньким» и прочая пошлятина про убывание генетического кода нации. В свое время нам настоятельно это вдалбливали, чтобы внушить комплекс неполноценности.

Но вот я знаю другое: мой отдалённый Северодвинск в советской реальности был городом технической интеллигенции, туда стремились самые перспективные кадры со всего Союза. Это был город гордых людей, преисполненных чувством собственного достоинства, с большими амбициями и высокими устремлениями.

Они понимали, что у них есть большое дело. Осознавали, что, живя на своей северной географической периферии, на самом деле находятся на передовой. Но потом подобные Драгунскому всех их назвали «совками», которые едва ли смогут приспособиться к новым реалиям. Говорили, что им на смену должен прийти новый, свободно конвертируемый человек, который бесконечно независим, совершенно не парится и берёт от жизни всё. Для всех остальных сгодится особая санитарная миссия цивилизаторов или шоковая терапия. Все девяностые этого гордого и самодостаточного человека жесточайшим образом давили, унижали его достоинство. Всё для того, чтобы якобы вытравить из него советское, а на самом деле национальный дух и человеческое достоинство. За постсоветские годы Северодвинск потерял треть своего населения.

В отличие от Драгунского, я видел всё это и хорошо знаю тех людей, их трагедию. Тогда происходил особый выверт – реальность пытались скрестить со страшным фэнтези. Про время постмодерна, торжества зловещего Вия, когда на свет божий вылезли чудовища и всё чудовищное, много пишет Михаил Елизаров. Про то, как добрую наивную советскую сказку сменила зловещая фантасмагория. Но некоторые до сих пор живут в ней и ни о какой иной реальности знать не желают, а видят вокруг себя исключительно монстров.

Прекрасно встроилась в этот контекст, дотянувшись до Нобелевки, писатель Светлана Алексиевич. В ее подаче образ советского человека выведен из анекдота «про совка», который она приводит: «злой, как собака, а молчит, как рыба».

Патологическую ненависть им уже невозможно было сдерживать. А всё потому, что оказалось: человека здесь не раздавили. Он такой же, как и сто, двести лет назад, как и во времена Куликовской битвы и Сергия Радонежского. Что, несмотря на все чудовищные социальные эксперименты девяностых, когда прогрессисты и цивилизаторы выскочили на него из-за двери с топором, оказался всё тем же созидателем величайшей тысячелетней мировой цивилизации.

* * *

Повышенный эмоциональный накал письма 42 деятелей культуры связан с тем, что в нём были синтезированы все основные перестроечные идеологические штампы и установки. Главная задача – запугать, создать образ врага не просто абстрактного, а вполне конкретного.

После событий августа 91-го много говорилось об огромной армии сторонников прежних порядков, которые притаились до поры. Дескать, после распада Союза все они живут с мыслью покарать, отомстить, повернуть историю вспять.

В тексте письма, опубликованного 5 октября, уже после расстрела парламента, говорилось: «Произошло то, что не могло не произойти из-за наших с вами беспечности и глупости, – фашисты взялись за оружие, пытаясь захватить власть. Слава Богу, армия и правоохранительные органы оказались с народом, не раскололись, не позволили перерасти кровавой авантюре в гибельную гражданскую войну, ну а если бы вдруг?.. Нам некого было бы винить, кроме самих себя. Мы “жалостливо” умоляли после августовского путча не “мстить”, не “наказывать”, не “запрещать”, не “закрывать”, не “заниматься поисками ведьм”. Нам очень хотелось быть добрыми, великодушными, терпимыми. Добрыми… К кому? К убийцам? Терпимыми… К чему? К фашизму?»

Массовое убийство людей на улицах Москвы имело целью как запугать, наказать, так и назначить виновного за все происходящее. Почему не удалась перестройка? Реакционные силы вели свою подрывную работу. После они трансформировались в красно-коричневое пугало – ужасающую перспективу, в которую якобы впадёт страна, если не пойдёт по демократическим рельсам. Те события позволили отобрать победу на президентских выборах 1996 года.

Письмо давало отмашку гонениям и репрессиям. Его можно воспринять и в качестве манифеста культурного делания в постсоветской России с чётким разделением на магистральное, цивилизованное, демократическое и – маргинальное, мракобесное, которое не имеет права никуда пройти и должно быть запечатано раз и навсегда. Такое разделение было чётко зафиксировано. К примеру, уже после начала СВО либеральный критик Галина Юзефович продолжала разделять литераторов именно по этой оси координат. Соответственно, у неё выходило, что Прилепин на стороне зла, как и писатель и поэт Александр Пелевин на стороне ада. Патриотизм – последнее прибежище негодяя, как твердили из каждого утюга все постсоветские годы…

В письме была прописана новая аксиология и произведена чёткая дифференциация общества, по примеру той, которую производил Александр Яковлев. Обозначены критерии, по которым человек может получить счастливый билет в землю обетованную скорого светлого будущего, а также названы те, кто будет за бортом. В октябре 93-го им показали, что произойдёт, если они поднимут голову и будут на что-то претендовать. Им было предложено тихо доживать свои дни и влачить жалкое существование на маргинальной периферии, в пустыне, и – не мешать. Считалось, что как только уйдёт последний «совок», новая Россия сможет расправить плечи. Желательно, чтобы с прежним она не имела ничего общего. Или почти ничего.

В этом любезном благословении на дожитие и состоял «гуманистический» пафос того манифеста.

«Дайте дожить людям спокойно по их углам», – говорит Безлетов в ходе первой беседы с Сашей в романе. Генетический потенциал нации окончательно и бесповоротно иссяк: «они такие же русские, как… новые греки по сравнению с прежними». В этом и обоснование необходимости исхода: окончательно освободить место, дать возможность вырасти на высвободившейся территории совершенно новому и никак не связанному с прежним, окончательно отошедшим в небытие.

С одной стороны, письмо-манифест декларировало непримиримую позицию по отношению к противникам – «гадине», и, соответственно, тем ценностям, которые они отстаивают, а с другой, прямо призывало закрывать глаза на многие перегибы новых демократических реалий и всего, что касается «своих».

Об этом написал в своё время литератор Олег Павлов в статье «Остановленное время».

«Трагическое звучание в девяностых воспринималось как социальный протест – но неприлично “протестовать” после официально обретенной всем нашим обществом “свободы”. Нужно лицемерить, что “жить стало лучше, жить стало веселее”, хотя сегодня строят жизнь на угнетении одних людей другими, а в России нового века это мало кого мучает, мало кому за это стыдно и совестно», – писал Павлов.

Бунт Саши Тишина и можно воспринимать в качестве протеста против подобного положения дел.

Собственно, и в кратком финальном описании штурма администрации губернатора, где фигурирует танк, а бегущего безоружного Позика расстреливают, присутствует очевидная рифма с событиями октября 93-го.

«Гадина» – ещё и отечественная цивилизационная сущность, отмена или изменение которой через колено происходило в постсоветской России. Всё это шло в русле установок по полному и безоговорочному слиянию с западным миром через очередное, вследствие перестройки, принесение в жертву отечественной уникальности. Иной альтернативы для нашей страны не прописывали.

Эта концепция в полной мере представлена в рассуждениях известного американского политолога Збигнева Бжезинского. Он, в частности, писал о необходимости «редефиниции России», то есть избавления её от цивилизационной уникальности, которая трактуется как имперская сущность. Всё это формулировалось им в качестве «ассимиляции России» в европейскую систему. Такова единственная для неё альтернатива. И именно такой путь должен быть увековечен для неё Западом. В культурном смысле Россия должна получить новый непреложный канон, который не допустит никакого возврата. Отсюда и деканонизация традиционной ценностной системы, к чему призывает культуролог Михаил Эпштейн.

Такой навязанный России «единственный выбор», по словам Бжезинского, «предоставит Западу стратегический шанс. Он создаст предпосылки для прогрессирующей геополитической экспансии западного сообщества всё дальше и дальше вглубь Евразии» с перспективами того, что «Сибирь могла бы со временем превратиться в общеевразийское достояние».

То есть историческая Россия должна стать музейным экспонатом или декором фольклорной деревни. Желательно, чтобы она, что твой Обломов с его тайниками русской души, окончательно отошла в мир иной. Его место навсегда займёт Штольц, который возьмёт в супруги Ольгу, и они вместе будут вспоминать «чистую, как хрусталь, душу покойного»…

* * *

То октябрьское послание от либеральной интеллигенции можно воспринимать в качестве антитезы «Слову к народу», опубликованному за месяц до событий августа 91-го. Его написал Александр Проханов, среди 12 подписантов есть фамилии Юрия Бондарева и Валентина Распутина. В том обращении звучал призыв к единению для «отпора губителям Родины».

Есть в том слове и обращение к писателям: «добывавшим для народа образы красоты и добра, ожидавшим в будущем расцвета искусств, а обретших нищету, низведение творчества до жалкого фарса на потеху коммерсантов и богачей, когда народ, отлучённый от духа, лишённый идеала, управляемый безнравственными лукавцами, выводится из истории, превращается в дешёвую рабочую силу для иноземных фабрикантов».

Через два года народ окончательно выведут из истории, а антитезой этому слову единения станет манифест либеральной интеллигенции «Раздавить гадину!». Творчество же постепенно будут делать никчёмным и жалким.

В 2001 году Юрий Бондарев и Валентин Распутин подпишут обращение «Остановить “реформы смерти!”» Там уже звучал призыв к новому президенту Путину преломить разрушительную инерцию либеральных реформ, избавиться от ельцинского окружения. В нём отмечалось, что, «разрушив коммунизм и Советский Союз, Ельцин вместо демократического процветающего общества создал небывалого монстра, где корыстные политики соединили свои интересы с экономической мафией, поделили в одночасье несметные богатства России».

Так, в том обращении говорилось, что «культурная политика, в том числе и “реформа языка”, направлены на отсечение народа от глубинных животворных основ национального духа, превращают его в бездуховное, с животными потребностями население, не способное ни к историческому творчеству, ни к социальному сопротивлению».

О будущей культурной политике Бондарев предупреждал ещё в перестройку, говоря о «рыцарях с “экстремистской критикой”, рвущихся к власти. Их главный постулат: “пусть расцветают все сорняки и соперничают все злые силы; только при хаосе, путанице, неразберихе, интригах, эпидемиях литературных скандалов, только расшатав веру, мы сможем сшить униформу мышления, выгодную лично нам”».

Сшили, расплодив повсеместно сорняки и поганки бледные. Они и создали того монстра, который проявился, например, 24 февраля 2022 года, когда в одночасье сделалось невероятное – очевидным, когда российская культура по большей своей части оказалась не со своей страной, народом и армией, что она абсолютно не понимает и не принимает смысл происходящего. Возвращение отечественной истории является чуждым и враждебным для неё, ведь она столько работала и положила сил ради её отмены, ради глобального выверта и зачистки отечественной цивилизационной сущности.

Необходим был Георгий Победоносец, чтобы поразить того искусственно взращенного монстра. Или Пересвет. Извечный отечественный сюжет.

* * *

Кстати, прозрения об этом являлись уже и в те октябрьские дни. Так, у музыканта Егора Летова московские события 93-го хронологически обрамляют два небольших стихотворения.

11 сентября 1993 года датировано «Порубили нас с тобою, словно ветки в лесу», где есть строка про то, что «накрылась наша партизанщина».

Проходит чуть больше месяца (18 октября), и Летов пишет: «А правда росла из земли, словно волосы». Она «прорывалась с боями и хохотом», «сморкалась и брызгалась багровыми соловьями».

Ещё через два месяца, в декабре, появляются широко известные «Победа» («Пировал закат – выгорал рассвет») и «Родина» («Вижу – поднимается с колен моя Родина!»).

Их можно рассматривать в одной связке: от бессилия и пустоты («нету»), когда осталось лишь одно – «Наша Победа», до предчувствия и видения образа грядущего в «Родине»: «разгибает спину мой былинный народ», «сбрасывает цепи».

Доживи Летов до СВО, эти строчки в его исполнении звучали бы на митингах в поддержку Донбасса, а также перед бойцами. Понадобилось почти три десятилетия, чтобы то вчувствование в российскую историю оказалось явью.

Также в ноябре 93-го Борис Рыжий написал своё известное стихотворение «Костёр». Именно тогда приходит осознание, что «внезапный ветр огромную страну / сдул с карты, словно скатерть – на пол». Всё горит, «а для пожарника я просто слаб» – писал поэт.

Пожарники… наверное, так «союзников» ещё никто не называл.