Советская перестройка, безусловно, поразила мир. Еще бы: все узнали новые русские слова, которым теперь не требовалось перевода. Всё-таки давно такого не было: со времен покорения космоса. Союз вошел в моду.

В своей Нобелевской речи в 1991 году Михаил Горбачёв рассуждал о новом мировом порядке, который ставил в зависимость от успеха перестройки: «Мне представляется очевидным: будет успех перестройки в СССР – будет и реальная возможность строить новый мировой порядок. Сорвётся перестройка – исчезнет и перспектива выхода к мирному периоду в истории, по крайней мере – в обозримом будущем». Таков был его ультиматум.

Перестройка уже окончательно и необратимо обернулась катастройкой. Ещё немного, и Советский Союз прекратит своё существование.

Новый мировой порядок рвался наружу и демонстрировал себя атакой на Ирак.

Горбачёв же рассуждал о том, что провозглашённая деидеологизация межгосударственных отношений «сломала многие предрассудки, предубеждения, подозрения, очистила и оздоровила международную жизнь».

Эдуард Лимонов в своей «Анатомии героя» также писал о наступлении нового порядка и его проявлениях: «безжалостное уничтожение сотен тысяч иракцев, установка ”нового мирового порядка”, превращение ООН в солдатско-садистский орден – орудие расчленения непокорных ”мировому порядку” инакомыслящих стран на части. (Югославия тому пример). Извращения демократии в России: жестокая “шоковая терапия”, от которой население корчится в агонии; тоталитарные, недемократические методы, которыми страну насильственно изменяют, не спрашивая массы, согласны ли они на изменения».

Там же Лимонов отмечал, что мы «подражаем сразу всей истории Запада, мы полностью потеряли себя, носим чужие одежды и думаем чужие мысли. У нас в одно время и 17-й век, и 20-й, и средневековье, и современная гниль. Общество, как лоскутное одеяло из чужих лоскутов, отбросов чужой свалки».

Притом что нация – «духовное содружество – мистическая семья русских людей прошлого и настоящего. Нацию нужно выращивать из народа в тяжёлой войне за выживание. Народ наш еле понимает, что он русская нация». Потому как её разрывают на части. И параллельно с этим происходит наступление чужого: «раболепно следуя чужим теоретическим схемам, уничтожают страну и подвергают неслыханным испытаниям народы российской цивилизации. Нет, тут не политика, тут не экономические проблемы, тут чистая биология замешана, клетки, плазма. Они чужие России на уровне клеток» («Убийство часового»).

В «Лимонке в народ», помещённой в «Анатомию героя», автор вспоминает исторический «эпизод 1606 года, когда опальный патриарх Иов был вызван из Старицкого монастыря в Москву, чтобы отпустить грехи… НАРОДУ, присягавшему на верность Лжедмитрию и зверски убившему за год до этого в июне 1605 г. юного царя Фёдора Годунова и его мать». Иов отпустил грехи, потом умер по дороге, а «через четыре года появился Лжедмитрий Второй, и народ, забыв о стонах и слезах покаяния, присягнул ему».

Горбачёв, Ельцин, народ, впавший в грех предательства. Прямая аналогия с современностью. Причём совершенно в православном ключе. К примеру, с началом российской спецоперации на Украине некоторые священнослужители вспоминали подобную историософскую логику и отмечали, что для народа во грехе есть два пути: покаяние или Господь попускает войну, которая становится очистительной.

В «Убийстве часового» Эдуард Лимонов писал, что «поражает лишь бесстрастный тёмный взгляд Горбачёва и полное отсутствие у него чувства вины. Зеро совести. Ноль-Человек, ответственный за физическое уничтожение великой державы, за десятки тысяч смертей в этнических войнах, за тотальное обнищание народное, аккуратно и скучно одет, с тщательностью обывателя-провинциала».

И это действительно удивляло даже по сравнению с Борисом Ельциным, который, уходя, всё-таки произнёс некое подобие просьбы о прощении. У Горбачёва ничего подобного и близко не было. И с этой позой нераскаяния он и ушёл в год российской спецоперации, что тоже достаточно символично.

По мнению Лимонова, символом Горбачёва-человека является шапка-пирожок, которую он носил. «Зализанная» и «приличная», но в тоже время вульгарная. Для Горбачёва же она была приметой респектабельности.

Именно это постоянное стремление к респектабельности сделало «его чужим своему народу». Отсюда и невозможность раскаяния, которое бы обрушило весь тщательно создаваемый респектабельный образ.

Эдуард Лимонов отмечал, что сама перестройка родилась в 1983 году в Канаде, когда туда приехал будущий генсек и встретился с послом Александром Яковлевым – будущим архитектором разрушительного проекта. Встретились и обольстились увиденной картинкой. Всё из-за того, что Яковлев там наблюдал жизнь через призму своего статуса, из «окон посольского особняка». После эти окна в качестве идеала он и пытался перенести на советскую почву, которая казалась недостойной их. Вот так «Яковлев, знаток видов Канады из окон посольства и лимузинов, и Горбачёв, посредственный, провинциальный функционер, – два слепца на ощупь и наобум стали перестраивать великую державу и её политический строй. По западному образцу, которого они не знали!»

Отсюда и их перестройка получилась равносильной насильственному «установлению новой религии» или расколу. При этом «идея возможности перестройки – чудовищное заблуждение (людей, привыкших к неограниченной власти), основанное на полном игнорировании факта существования национальных характеров».

«Перестроить приказом, сломать русских назавтра в западных людей – невозможно. Подобная идея могла зародиться только в безграмотных мозгах тщеславных функционеров партократии», – отмечал Лимонов. Всё отягощалось тем, что в стране к тому времени был создан целый класс русофобов, отчуждённых от неё людей.

В метафорах прохановского романа «Красно-коричневый» Горбачёв предстает стихией разрушения из голливудского фильма «Чужой»: «прилетевший из бездонных глубин Вселенной, внедрённый в земную жизнь, чтобы вылупиться, развиться, превратиться в страшное чудище, сожрать огромную цветущую страну и исчезнуть, оставив скелеты, дымные руины, саркофаги взорванных станций».

Это чудище разрушало, дробило всё. Сделало и общество дробным и хаотическим. Вот Проханов описывает потерявший своё единство народ: «хоть все говорили по-русски, но каждый о своём, часто отрицая другого. Будто это был не единый народ, а несколько разных народов, вычерпанных из разных историй. Некогда единое целое теперь было расколото, измельчено, продолжало дробиться, истираясь в крупу».

Была разрушена и отвергнута история общности.

Перестройка открыла время, которое в романе Захара Прилепина называется как «смутное, или, скорей, глупое и оттого ещё более гадкое».

Этакая шапка-пирожок.

* * *

Уже говорилось о рифме: в год выхода романа Захара Прилепина 1 февраля 2006 года 75-летний юбилей отмечал первый российский президент Борис Ельцин. В следующем году 23 апреля он скончается.

В год распада Союза ему было 60 лет. Типичный советский человек, карьера которого шла как по маслу, и ей не мешали даже авантюризм и экспрессивность Бориса Николаевича.

Он был нелеп. Шлейф нелепостей сопровождал его, создавая образ человека-анекдота.

Ушёл «мухожуком» (знаменитая фраза отречения «я устал, я ухожу», невнятно произнесённая тяжело больным человеком).

Приходил же «мыканием». Об этом ещё в девяностые в эссе «Квази» заметил писатель Владимир Маканин.

По его словам, тогда народные массы и полюбили Ельцина за это его мыкание вместо слов.

Был публичный разнос на «партийном форуме-сборище». Маканин писал, что «люди смотрели, как недавний выдвиженец был ругаем и поносим прилюдно (массе впервые дали увидеть, вот он – ошибавшийся, падший). Он стоял и мыкал». При этом являя всю свою «беспомощность», за которую его и полюбили как страдальца.

«Он продолжал стоять на виду у всех, беспомощный, с поползшим в сторону, искажённым лицом, и говорил отдельные слова, если это можно назвать словами: “М-м… М-м…” – и более ничего. Легкая ирония позволяет заметить, что он как бы взывал именно к ММ, он умолял MM – сделай меня, слепи меня, сотвори, молил он, и был услышан», – писал Маканин.

Танцы, невнятности и придурковатости, пьяные выходки, смеющийся друг Билл. Всё это было продолжением того «мыканья».

Часто вёл себя слоном в посудной лавке. Как человек с молотком, колотя которым по гранате в детстве, лишился двух пальцев.

По словам Александра Проханова, судьба избрала Ельцина «оружием разрушения собственной Родины». Тот сам говорил о своей задаче «демонтировать коммунизм» и, в отличие от Горбачёва, не боялся болезненной ломки.

«И где бы ни появлялся этот пьяный дурной мужик, следом за ним двигалась прожорливая и весёлая толпа потусторонних тварей, превращавшая жизнь городов и селений в сущий ад», – писал Проханов в романе «Красно-коричневый».

В своих «Записках президента», перед тем как поведать о жутких октябрьских днях 1993 года, Борис Ельцин вспоминал, как в студенческие годы был на военных сборах в бронетанковых войсках. Его назначили командиром танка, а дальше со всеми вытекающими и в фирменной ельцинской стилистике: на учениях свернул в ров с водой…

«И танк рухнул туда почти вертикально. По инерции пролетели несколько метров и стали погружаться в воду. Вода ледяная», – вспоминает Борис Николаевич. Чтобы выбраться, изо всех сил жмёт на газ, а танк «рычит, скрежещет».

«Это ощущение ревущей, но беспомощной машины запомнилось на всю жизнь», – пишет Ельцин в своём дневнике. Выползли. Начальство не наказало, а даже благодарность вынесло «за то, что не растерялись. Такие дела…»

Быль это или выдумка – сейчас сложно сказать. Не исключено, что сюжет был необходим в качестве аллегории происходящего в стране и со страной, которую символизировал танк и которую в октябре 93-го года в Москве расстреляют танки.

В тех же «Записках президента» он писал о неразрывном единстве понятий «советский человек» и «советский танк». В октябре их противопоставили.

Рычащий и одновременно беспомощный… Рухнула Россия со всей дури в ров с водой, где стала совершенно беспомощной. Но ничего, Борис Николаевич сдюжит, мобилизует её силы, вытащит.

Про свое купание в «ледяной воде» он пишет и в «Исповеди на заданную тему». Речь шла о знаменитом падении с моста 28 сентября 1989 года. Якобы его, идущего пешком, схватили неизвестные, надели на голову мешок и посадили в «Жигули», а после сбросили с моста в Москву-реку.

В детстве у него была забава – скакать по брёвнам, которые сплавляли по реке: «Наступишь на бревно, оно норовит крутануться, а чуть замедлил секунду – уходит вниз под воду, и нужно, быстро прыгая с одного бревна на другое, балансируя, передвигаться к берегу. А чуть не рассчитал – бултых в ледяную воду, а сверху бревна, они не позволяют голову над водой поднять; пока сквозь них продерёшься, воздух глотнёшь, уже и не веришь, что спасён». Всё это становится своеобразной метафорой жизненных трудностей. Так, если хотите, закалялась его человеческая «сталь», через это подобие «русской рулетки» на брёвнах.

И ещё о воде. В своём дневнике 3 октября 1992 года пишет, что, «принимая решение, я бросаюсь как в воду». Без колебаний, не изводит себя сомнениями и прокруткой других возможных вариантов.

Принял решение, а дальше – «максимально точно его исполнить, дожимать, дотягивать». И опять заявляет, что не собирается анализировать, является ли подобное свойство его достоинством или недостатком. Рука уже давно не саднит, а фантомные боли не мучают. Перед «чёрным октябрем» впервые сомнения в правильности решения были, по крайней мере, сам об этом пишет в дневнике.

Описывая, как на троих с Кравчуком и Шушкевичем соображали Беловежские соглашения в декабре 1991 года, пускается в рассуждения о том, что очень любит холодную воду, «даже, можно сказать ледяную… Особенно здорово прыгнуть в прорубь после бани. Баня тоже моя слабость, но только не финская, русская. Это с детства».

Ещё бы: 8 декабря 1991 года «был отличный зимний вечер. Стоял лёгкий морозец. Тихий снежок. Настоящий звонкий декабрь. В резиденции Председателя Верховного Совета Республики Беларусь мы собрались втроём: Шушкевич, Кравчук и я. Собрались, чтобы решить судьбу Союза». Практически предновогодняя идиллия.

Шушкевич «предлагал поохотиться, походить по лесу. Но было не до прогулок. Мы работали как заведённые, в эмоциональном, приподнятом настроении».

Вот если бы добавить в ту идиллию «напряжённой» работы вот такое: «я по-мальчишески хочу обвалиться куда-нибудь в Беловежскую пущу и бить их, всех собравшихся там, голова о голову до полного остервенения». Это из эссе Захара Прилепина, обращённого к либералам, «Достало» (2008). В нём он выводит образ стремительного ангела с чёрными крыльями, каковым он в мечтах представлял себя ещё в детстве.

Отличный зимний вечер, морозец. А тут такое. Можно представить Саньку Тишина со своими «союзниками», вопрошающими: «Ну, как вы тут? Что вы тут? Что со страной замыслили?!». И на морозец, и в ледяную воду…

Эта акцептация на холодолюбии в стиле «здоровью моему полезен русский холод», конечно же, неслучайна. Тут не только популизм и попытка заигрывания с массами, для которых холодненькой может быть не только вода, но и что погорячее. В этом есть и попытка сыграть в соприродность с русской стихией – холодом.

«Я хорошо помню: там, в Беловежской пуще, вдруг пришло ощущение какой-то свободы, лёгкости», – писал Ельцин в «Записках президента», а ещё отмечал, что «это был не “тихий путч”, а легальное изменение существующего порядка вещей». Схожее изменение порядка вещей через пару лет привело к трагическим московским событиям.

Кстати, его «Записки» завершаются небольшим рассуждением на тему «к чему ведет Ельцин?».

Ответ состоит в том, что он не ставит «глобальной стратегической цели».

«Спокойствие России и является главной целью этого неспокойного президента», – этими словами Ельцин ставит точку в книге, рассказ в которой хронологически завершается событиями «чёрного октября». В начале 90-х Россия совершила «гигантский прыжок в неизвестность» и теперь её необходимо успокоить. Отсюда его образ, который пытаются внушить, – миротворца и примирителя, человека, снявшего непреодолимую стену между властью и простым человеком.

Подобные высказывания напоминают рассуждения Николая Бердяева о Франции времен Первой мировой войны: «Французы устали от катастроф, революций и войн, исканий и захотели спокойной, довольной жизни, замкнутого в себе мещанства, закрытого для всякого духовного движения».

Но естественно ли для России конца 20-го века это стремление к «спокойствию»? Да, люди устали от потрясений, от отсутствия понятных перспектив и жизни на пороховой бочке. Но все они достигли чаемого и желанного или лишь мечтали о том, чтобы не было ещё хуже?..

Спокойствие в восприятии Ельцина связано и со сменой ценностной иерархии. По словам Бориса Николаевича, теперь «ценности частной, семейной жизни и в России выдвигаются на передний план». При этом он отмечает, что «государевой службе» уже не придаётся «священное значение». Вместо государственного человека делается ставка на частного.

Но как же быть, если мы имеем огромное государство, которое ранее непрестанно расширялось и контролировало вокруг себя пространство? Это расширение, в конце концов, как рассуждает Ельцин, привело к противоборству «уже со всей западной цивилизацией» и к чувству стыда из-за этого.

Ельцин рассуждает о том, что «мы очень зависимы от этого пространства, этой необъятности, до мозга костей включены в неё». Как изменить сущностные основы, на которые давит огромность и живая имперская память, которые ведут, как трактуется, к катастрофе, к надрыву? Как обрести чаемое спокойствие в этих колоссальных пространствах?

По его мнению, география, история и особенности русского сознания произвели «вечный комплекс замкнутой на саму себя страны». То есть пространства не делают больше, свободней, а, наоборот, давят и сковывают.

И этот комплекс будет мучить до тех пор, «пока мы не осознаем своё место в новом мире», – рассуждает Борис Николаевич. По его мнению, прежний стыд от того, что страна является источником угроз, сменился стыдом за то, что мы «не знаем, куда себя деть», из-за чего «нас мучает какое-то ощущение пустоты».

Или вот Егор Гайдар в книге «Государство и эволюция» рассуждал, что территориальными приобретениями Россия загоняла себя в «имперскую ловушку». В силу этого она «попала в плен, в ”колонию”, в заложники военно-имперской системе», выступавшей в роли спасителя от внешней угрозы.

В качестве антитезы вспоминаются слова Николая Бердяева, делавшего акцент на том, что российская огромность провиденциальна: «она связана с идеей и призванием русского народа. Огромность России есть её метафизическое свойство». В конце 20-го века речь шла об изменении её сущностной основы. Не просто обрезать бороды, переодеть в европейские платья и обучить изящным манерам, как при Петре, а сделать совершенно иную, европейскую страну. Возможно, нечто по модели ЕС.

Отечественный мыслитель Александр Панарин в своей книге «Реванш истории» писал, что после 1991 года в России стратегия правящего западничества «сводилась к тому, чтобы “обменять” пространство на время – уменьшить размеры государства». Считалось, что, как и в ситуации с СССР, необходимо сбросить балласт республик-нахлебников, оптимизировать «костные» части страны, что якобы должно придать ускорение «формационному динамизму». То есть огромность пространств воспринималась тормозящим фактором перестройки, а затем реформ, как наследие отечественного империализма.

Отсюда и претензии, например, Егора Гайдара к тем же большевикам, которые сразу же принялись восстанавливать большую страну, а значит, подхватили отечественную линию «державной истории». Поэтому, по мнению российского реформатора, необходимо сделать всё, чтобы «большевистский цикл стал действительно последним в истории государства российского». Он отмечал, что у страны есть «уникальный шанс сменить свою социальную, экономическую, в конечном итоге историческую ориентацию, стать республикой западного типа». Он настаивал, что необходимо сойти с «заколдованного пути», всякий раз заводящего в тупики.

«Реформаторы западнического типа постоянно сетуют на прямое сопротивление местного пространства, препятствующего переносу заимствованных на стороне образцов», – отмечал в свою очередь Александр Панарин.

Писатель Владимир Личутин считает, что русского человека формируют просторы и стремление к воле. Без простора он калека, безногий «самовар», лишенный способности к постижению дороги. Калечным, убогим можно сделать, если «лишить его просторов, обрезать их со всех углов». Расколы и производят такое лишение, выхолащивают и выстужают русскую душу. Делают человека маленьким, не способным к пути и постижению дороги и пространств.

«Мы покоряли пространство, а оно столетиями выковывало нашу сущность под себя», – пишет Личутин. По его мнению, ширь пространственной стихии и энергия воли слились нераздельно и нерасторжимо в русском человеке. Поэтому, «отними у русского человека его шири, его бескрайние пространства, и он скоро захиреет, припотухнет, и у него останется лишь два выбора: иль сойти на нет, иль двинуться в новый поход за самоустроением».

Отсюда и два главных требования, которые предъявляются Сашей Тишиным к власти: «обеспечивать сохранность территории и воспроизведение населения». Территория – не просто география и квадратные километры, а субстанциональное тело цивилизации, в которой человек и пространства соединены слитно и нераздельно.

«Русская география и русская демография – вот что, так или иначе, позволит нам устоять, расширяться, не зависеть ни от чего», – сказал Прилепин в разговоре с Александром Прохановым в 2020 году.

* * *

Ельцин полагал, что путь для России – «быть гарантом мира». Государство-охранник, который никого не трогает, смотрит «поверх голов», чтобы «охранять всех идущих рядом». Раньше якобы были угрозой, теперь – охрана и чего изволите. Весьма странный образ предназначения. Кто знает, может быть, возник он благодаря начальнику его охраны Александру Коржакову, сыгравшему одну из ключевых ролей в первые годы демократии.

Переломный октябрь Ельцин сравнивает с революцией и резюмирует, что «”октябрьская революция” 1993 года безуспешно завершилась». По его мнению, это была попытка развязывания гражданской войны – последняя.

Сами события октября 1993 года Борис Николаевич трактует в качестве мести империи. Он пишет: «бывшая империя не исчезает просто так. Она готовит нам все новые и новые катаклизмы <…> Империя мстит за свою гибель». Эти последствия равносильны убийственной и распространяющейся надолго радиации – «политическому Чернобылю».

Отсюда и демонизация оппонента и интерпретация развернувшихся событий как проявления тёмных сил – фашизма. Ельцин сообщает, что «у стен Белого дома прошли свое боевое крещение русские фашисты, боготворящие Гитлера и его идеи». Он настаивал, что цели у защитников Белого дома состояли только в том, чтобы громить и убивать, устроить знаменитый русский бунт. Всё это перекликается с центральным воззванием тех времен «Раздавить гадину!».

Мало того, грозили не только внутренние потрясения, но и глобальные катаклизмы. Мстит империя, которая раньше «угрожала сообществу цивилизованных стран».

Поэтому и последнее имперское проявление, по мысли Ельцина, несло соответствующие угрозы: «Какие великие исторические решения должен был принять съезд, сидящий в Белом доме? Быстренько вернуть нашей Родине “былую славу”? Присоединить Крым к России? Объявить Молдавию, Грузию, Украину, Среднюю Азию, Прибалтику зоной исконно русских интересов? И сказать, что всех несогласных ждёт встреча с русским оружием?»

Борис Николаевич продолжает живописать ужасы, которые бы произошли в случае проигрыша молодой демократии: «куда более “смелые и решительные” люди ждали своего часа. Люди, которых обуревает жажда глобальной войны с западной цивилизацией. А началась бы эта война с войны внутри России, с местными врагами – со всеми, кто думает иначе, кто “прислуживал ельцинистам”. Война и террор стояли на нашем пороге, хотя мы этого совсем не ждали».

Исторический контекст выводит и на сравнение с 17-м годом, – неслучайно российский президент называет происходящее революцией и гражданской войной.

По его словам, «история повторилась. Но только теперь Россия оказалась умней». Так он обосновывает приказ стрелять.

«Стрелять, чтобы спасти Россию», ведь в своё время «пропустили вооружённую толпу к Зимнему дворцу», – писал Ельцин в «Записках президента».

Здесь была «октябрьская» революция. Получается, что август 91-го был февральской, предательской и выбившей отречение у законной власти? Или это беловежские соглашения – аналогия с Февралём?

Александр Проханов в том же романе «Красно-коричневый» писал: «они рубили зародившуюся в недрах Союза “Русскую цивилизацию”, которая начинала завязываться и зреть, как эмбрион. Питалась великими открытиями советской науки и техники, русскими прозрениями о Боге и Космосе, благоговением человека к Природе, бережением Праматери-Земли. Всё это было в нас, порой бессознательно, порой проявлялось в слове и действии. Начинался сложнейший синтез коммунистического земного строительства и религиозного порыва в непознанное мироздание. Среди социальной тишины и внешней неподвижности, как это бывает у беременной женщины, зарождалось новое земное устройство – “Русская цивилизация”».

Собственно, в этой отмене и состоял вектор новой идеологии, новой культурной политики, символом которой стало воззвание «чёрного октября» – «Раздавить гадину!».

Параллельно с этим куда более «смелые и решительные» люди ждали своего часа. В этом первый российский президент был прав.