Всё начинается с митинга. С бросающегося в глаза красного.

Противопоставленного серому («красное мелькало вблизи» – «серое стояло за ограждением»).

За серым в зашторенных автобусах кто-то «ждал возможности выйти, выбежать, сжимая в жёстком кулаке короткую резиновую палку, ища кого-нибудь ударить с оттягом и наповал».

Красное согнано за то самое ограждение серого.

«Как чумных собрали…» – замечает прилепинский герой.

«Красно-коричневая чума» – устойчивый ещё с перестроечных лет штамп. В годы безраздельного торжества демократии его стали навешивать на оппозицию. После, для простоты, сократили до «русских фашистов», которые стали символом не только тёмной стихии в народе, но и поворота в прошлое, что якобы неминуемо должно было лишить любых надежд на будущее.

Перестройка трактовалась как революция. Новые реалии развёртывались революционно – с установкой разрушения до основания всего прежнего.

Теперь в чумной резервации находились выглядевшие «дурно и бедно». Немолодые, раздражённые. С портретами вождей. Отвергнутые новыми реалиями, выброшенные на обочину, но сохранившие память о былой стране.

Это строки из стихотворения Захара Прилепина. Действительно, резервация маргиналов, походила на музей, подобие фольклорной деревни. Без перспектив в настоящем. Только на вечный и нескончаемый ремонт вывесок.

Эти «печальные сходки» вписались в календарь постсоветской реальности и воспринимались как нечто типическое. Их будто объездили и усмирили. Сделали декоративным и безобидным. Или грустным образом для запугивания: смотрите, вы этого хотите, хотите возврата?!.

«За минувшие со времени буржуазного переворота годы митингующие окончательно остарели и никого уже не пугали», – констатируется в романе.

Но так, конечно, было не всегда. Буквально через два месяца после того самого «буржуазного переворота» в Москве демократические власти жестоко разогнали митингующих, объявленных красно-коричневой чумой. Показательно давили. Ещё через полтора года полилась кровь…

* * *

Митинговые страсти были важной чертой позднесоветского времени.

В своем романе «Однажды в России» Анатолий Салуцкий отмечал, что в годы перестройки уличные протестные действия, улица стала действенным оружием, тараном разрушения, она «превратилась в курок политического ружья». Это было время манипуляции массами и помутнения умов.

Салуцкий описывает внушаемую и управляемую толпу, ставшую деятельным перестроечным субъектом: «в случайных, легко-возбудимых, а подчас экзальтированных людских множествах причудливо перемешались искренние и честные порывы, растерянность далёких от политики обывателей и озлобление, нетерпение тех, кто жаждал скорых перемен, политический карьеризм и тайные умыслы».

Апофеозом улицы стал 91-й год.

Тогда митинговали много и обильно по поводу денежной реформы, событий в Прибалтике, за сохранение Союза и введение поста президента России, в поддержку Ельцина, а также за бастующих шахтёров. Протестные митинги стали неотъемлемым атрибутом прихода новых реалий. Демократы против коммунистов, Ельцин против Горбачёва. Точку в тех противостояниях поставили события августа и победа «демократических» сил. Дальше людей пугали мощной социальной опорой, которая есть у гэкачепистов в стране, тем, что «тёмные» силы пойдут на реванш и вознамерятся повернуть историю вспять.

Страна была погружена в митинговую какофонию, в которой никто никого не слышал. Общество оказалось разобщённым на многочисленные страты, соединяло которые только одно: особая страсть «разрушить всё и начать жить сначала. Так было много раз». Это отметил герой романа Эдуарда Лимонова «Иностранец в смутное время», побывав на митинге в парке Горького. На ум ему приходят аналогии со Смутным временем и февральский 1917 год.

Шум и многоголосица с одной стороны, а с другой – пустота, обрыв.

«На втором канале Ельцина спросили, какова его политическая программа. “Борьба против привилегий правящей верхушки”. Ельцин сам отказался от персонального автомобиля. Содержательная политическая программа. Индиана выругался», – писал Лимонов.

Тот же лимоновский персонаж отмечает в перестроечной Москве «страшное напряжение коллективной психики. Раздражение всех всеми». Происходил распад коллективного сознания, потому как народ вновь «подвергли жёсткому эксперименту». Тотальный нигилизм, как чёрная дыра, засасывает в себя всё. Калечит. Ввергает в общий психоз.

А затем был разлом августа 91-го, когда власть в стране стала синонимом хунты. В том августе обозначились и победители, посрамившие символ советской власти – танк, и свою победу упускать из рук они не планировали. Разлом был зафиксирован в Беловежской пуще в декабре. В конце года повянет и опадёт красный флаг на Кремле. Занавес опускался с анекдотом, озвученным сатириком Михаилом Задорновым, поздравляющим людей с наступлением нового, неведомого и страшного: «Пролетарии всех стран – извините».

Новые реалии наступили очень скоро. Извиняться уже никто не собирался.

«В столкновениях с омоновцами пострадали 65 демонстрантов (по данным “Трудовой России”) и 21 страж порядка (по данным ГУВД). От сердечного приступа скончался участник шествия 70-летний ветеран войны генерал-лейтенант Николай Песков», – так журнал «Коммерсантъ-Власть» рассказывал о событиях 23 февраля 1992 года в Москве.

Это был первый митинг после распада СССР и первый, когда к митингующим, среди которых было много ветеранов-фронтовиков, была применена сила. Новая власть и сама едва ли была уверена в своих долгосрочных перспективах.

Годом ранее, 23 февраля 1991 года, на Манежной площади состоялся митинг в защиту Вооруженных Сил СССР и в поддержку целостности Союза. Тогда отмечалось, что на нём было до 250 тысяч человек, и коммунистам впервые удалось собрать столь массовую акцию. Напомним, что 17 марта пройдёт референдум о сохранении Союза. Перед этим 10 марта демократические силы собрали на Манежной площади митинг в полмиллиона человек.

Митинг 23 февраля 1992 года запретил мэр Москвы – Гавриил Попов, избранный 12 июня 1991 года (в тот день Борис Ельцин стал президентом РСФСР). Столичный градоначальник сослался на то, что есть опасность столкновения. Этот запрет опротестовала сессия Моссовета, но протест был проигнорирован.

«450 грузовиков, 12 тысяч милиционеров и 4 тысячи солдат дивизии им. Дзержинского заблокировали все улицы в центре города, включая площадь Маяковского», – сообщал «Коммерсантъ».

Начальник ГУВД Москвы Аркадий Мурашёв выступил с угрозой применения силы. Он обещал, что «ни один красный не пройдёт».

Кстати, весьма любопытный персонаж. В 1989–1990 годах был членом КПСС. В 1989 году Мурашёв был выдвинут кандидатом в народные депутаты СССР. Принимал участие в учредительной конференции Демократической партии России, на которой избран заместителем председателя. Потом возглавлял оргкомитет движения «Демократическая Россия». Начальником ГУВД Москвы работал с сентября 1991 года по 9 ноября 1992 года. В 1993 году стал председателем Центра либерально-консервативной политики. Затем участвовал в создании предвыборного блока «Выбор России». В 1993 году от него был избран депутатом Госдумы первого созыва.

Распоряжение о применении силы отдал премьер правительства Москвы Юрий Лужков. В его кабинете действовал «антимитинговый штаб».

Всё логично: демократия готовилась защищаться.

«Антизаконные действия красно-коричневых были пресечены законным образом», – публиковала газета «Куранты» слова мэра Гавриила Попова.

Со стороны митингующих звучали советские песни, «Вставай, страна огромная…» Планировалось возложение цветов к могиле Неизвестного солдата.

Журналистка Светлана Гладыш позже рассказала, что омоновцы до полусмерти избили отца её знакомой, сорвали медаль за освобождение Будапешта. После жестокого разгона митинга оппозиционные газеты назвали действо «кровавым воскресеньем» и писали по поводу особой жестокости по отношению к пожилым людям, которые воспринимались символом прежней системы. С другой стороны, говорили о предотвращении попытки «коммунистического реванша». Митингующих называли сталинистами и «красно-коричневыми».

Бытовало мнение, что санкцию на разгон дал президент Ельцин. Целеполагание состояло в том, чтобы отбить у людей охоту выходить на протестные мероприятия. Начался период жёсткого противостояния, который и привёл к октябрьским событиям 1993 года.

В какой-то мере это было и вымещение соответствующих эмоций или отложенная реакция за август 1991-го. Ведь тогда после победы «демократических сил» остро стоял вопрос гонений по отношению к проигравшей стороне, говорилось о сильных позициях коммунистов в стране, дескать, они ещё проявят себя и попытаются вернуть диктатуру.

Шоковая терапия требовала радикальных действий. Так начиналась новая эпоха, которая с особой силой проявила себя в октябре 1993 года.

События описал в книге «Убийство часового» Эдуард Лимонов, он был их участником.

Рассказал о них и Анатолий Салуцкий в книге «Однажды в России».

Вот как описывает Салуцкий происходящее в февральской Москве: «у череды событий на Тверской был свой, заранее предначертанный сценарий. На пути людей, бежавших к Пушкинской площади, словно из-под земли вдруг выросла несокрушимая плотина из большегрузных “воронков”, набитых не арестантами, а омоновцами с автоматами “калашников”. С работающими двигателями, они стояли в засаде где-то около Глазной больницы и по приказу с верхов, не исключено, лично Председателя Моссовета Попова – уж наверняка не без его ведома; кто возьмёт на себя вину за преступный приказ! – наглухо перекрыли Тверскую. Людской поток ударился о стальные короба и в замешательстве замер. Задние ряды бегущих сотнями человеческих тел начали напирать на передних, и лишь Господь уберёг их от гибели и увечий. Счастье, что никого не затоптали, хотя трагедия казалась неизбежной, кое-кто упал на мостовую».

Писатель отмечает, что «это была необычная толпа, не стихийно-бунтарская, не истеричная, не паникующая. Без чьей бы то ни было команды, без вожаков, сплочённая глубинным чувством солидарности, она осознала замысел чудовищной провокации, затеянной новой московской властью, осмелившейся учинить в центре Москвы преступную, смертоносную “ходынку”». В книге Салуцкого говорится, что на насилие пошли, чтобы «задавить оппозицию, запугать её, взяли святой день поминовения павших за Родину и решили показать “абсолютную силу”».

Эдуард Лимонов называл главные лозунги того митингового действа: «ЕЛЬ/ЦИН/ИУДА! ЕЛЬ/ЦИН/ИУДА!», «ИЗ/МЕНА! ИЗ/МЕНА! СОВЕТ/СКИЙ/ СОЮЗ! СОВЕТ/СКИЙ СОЮЗ!».

Общество наконец-то осознало, что произошло в августе в Москве, а затем в декабре 91-го в Беловежской пуще.

«Розовые парни машут дубинками, бьют, не разбирая. Падают под натиском толпы. Вскакивают, бьют ногами и дубинками упавших наших. Падает сбитый с ног старик. (Что ж ты не ушёл, батя!) Сразу трое пинают растянувшееся на асфальте тело парня в голубой куртке. Лицо парня обильно окровавлено. Кровь и на асфальте. Тела, крик, визг женщин, хрипы и русская ругань. Меня вместе с обрывком нашей цепи, с пятью-шестью мужиками, выносит на них. Искажённые яростью лица», – описывал Лимонов происходящее.

Было и предчувствие того, что произойдёт совсем скоро, через полтора года. Впрочем, тут не нужен был пророческий дар, всё носилось в воздухе: «за первыми избиениями обыкновенно следуют первые пули и первые убийства».

При этом из митингующих делали образ абсолютного зла, демонизировали. Их именуют той самой «красно-коричневой чумой».

«”Краснорубашечники” и “коричневорубашечники”, “ультранационалисты”, “коммунистическое движение, ностальгирующее по сталинскому, твердой руки режиму”, – так представляет статья вышедших на Тверскую 23 февраля», – речь идёт о статье «Враги Ельцина» авторства Джеймса Карнея, вышедшая в журнале «Тайм». Лимонов с ней полемизирует и называет лживой.

Одна из фотографий, иллюстрирующая тот текст, подписана: «Озлобленные коммунисты проводят крикливое антиправительственное ралли». Так навешивался ярлык и создавалось стереотипное восприятие. Так клеймили инакомыслие.

Это были перестроечные традиции в их развитии. Торжество свободы и демократии. Да, но только свобода, применимая к своим, к единомышленникам, разделяющим определённые ценности. К оппонентам подход иной. Ранее он проявился весьма характерно по отношению к автору письма «Не могу поступиться принципами» Нине Андреевой, которую подвергли шельмованию и травле, сделали символом антиперестроечных сил.

К примеру, еще в 1987 году писатель Вячеслав Горбачёв рассуждал о том, что «тайную и явную силу», противостоящую перестройке, можно именовать «силой зла, силой тьмы», и вспоминал при этом эпиграф к знаменитой книге Радищева: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». С этой силой теперь и ратоборствовали воины демократии. По крайней мере, так воспринимали свою роль.

Ещё про одно важное значение февральского митинга говорит Эдуард Лимонов в книге «Анатомия героя» – объединении сил против общего врага «демокапитализма».

«Мы закончили недавно примирением кровавую семидесятипятилетнюю распрю между белыми и красными, начавшуюся в 1918 г. Вначале на улицах 23 февраля 1992 г. на Тверской реяли красные и чёрно-желто-белые флаги, и ведомые ими НАШИ дали отпор ОМОНу воинственного демокапитализма», – отмечал писатель.

* * *

В «Саньке» красное – уже скорее декорации. Привычное и возведённое в ранг пошлой демагогии. А всего-то прошло чуть больше десяти лет.

Как красные трусы бегуна, отправившегося на воскресную пробежку и нарвавшегося на спецназ. «Поправил здоровье парень»…

Наверное, это был персонаж советского фильма «Гостья из будущего»: трусливый и самовлюблённый мужчина в олимпийке и с дипломатом в руке. Он видел, как школьника тащат космические пираты, но страх взял своё – моя хата с краю. Потом побежал. Сейчас настигли. Добежал.

Настоящее красное – живое. Горячее, деятельное. Так битые пацаны «Союза созидающих» «несли красные, кровавые синяки».

Погром, экстремизм? «Вы это строили, чтобы ломать?» – спрашивает милиционер.

«Чего строили?» «А кто это строил?»

Наверное, тут должен быть ответ: «демокапитализм».

Машины, кафешки, витрины и манекены в них. «Улицу разворошили, словно кулёк с подарками». Сорванные и истоптанные трёхцветные флаги.

Осознание происходящего приходит со временем. Разворошен мещанский буржуазный мир. Хрупкий, витринный, ненастоящий.

Возглас «Революция!» был необходим как сигнал о том, что общество идёт не туда. На свою погибель, в пустоту. Будто кто-то тормошит за плечо и кричит в ухо: проснись! Иначе будет поздно.

«Для осуществления подвига Русской Революции нужны будут новые люди. Социальная база ее – жёсткие бескомпромиссные люди прямого действия», – писал в «Анатомии героя» Эдуард Лимонов. В качестве примера он приводил ту часть защитников Дома Советов октября 1993 года, которая «предпочла атаку обороне».

У Прилепина как раз и присутствует разделение митингующих на старых и новых, на пассивных, находящихся в обороне, и атакующих.

Отличие новых состоит в том, что «это всегда энергия, шум, беспрерывное скандирование остроумных лозунгов. Здесь мы лишь пробуем горло. По дороге разойдёмся совсем».

В той же «Анатомии героя» в качестве одной из задач Русской Революции Лимонов формулировал создание новой элиты: «Новая народная элита должна родиться из перепаханной Революцией почвы. Взамен старой, прогнившей, предательской интеллигенции и номенклатуры, уничтоживших нашу страну». Взамен той самой обросшей жиром, про которую он писал в «Убийстве часового».

При этом власть обезопасила себя от прихода новой элиты: «”Политики” у власти создали условия, когда только жулики, пройдохи, пошляки, фигляры и денежные мешки имеют возможность конкурировать за власть».

Любопытно, что Лимонов говорил о полицейском государстве, в то время, когда для иных 90-е являются символом свободы. Для себя, для своих.

* * *

«Город оказался слабым, игрушечным». Ломать его – бессмысленное дело, ведь «внутри ничего не было – только пластмассовая пустота».

Можно вспомнить, что ещё прохановский Белосельцев в романе «Красно-коричневый» наблюдал за тем, как его родной город изъедала болезнь.

Теперь по городу прошлись «союзники» и показали его пустоту.

«Вот ты говорил, город – сила. А здесь слабые все», – известная реплика Данилы Багрова из первой части знаменитой дилогии.

Об этих миражных декорациях позже будет писать Роман Сенчин в книге «Зона затопления». Где блеск и внешнее благополучие города-миллионника – есть мираж. Из-за яркого современного внешнего облика «трудно было поверить, что покрытые декоративной обшивкой стены гнилы, под фасадом – ржавые трубы».

Ответ на вопрос: ломать и строить – пришёл достаточно быстро. Герой романа Прилепина из Москвы приезжает в Нижний, а затем в деревню. «Вернулся в места, где вырос», что шукшинский Егор Прокудин, только без его скарба судимостей за плечами. Сюжет возвращения един.

Пока отсутствовал, родное превратилось в чужое и чуждое.

«Дорога была изуродована и грязна» – «мелкий мусор, объедки, помои» – «постепенно погружаясь в неприглядность и запустение» – «ноги расползались по грязи» – «из стойла не доносилось запахов жизни» – «тоскливо взглянул» – «улица была пустынна» – «деревня исчезала и отмирала», что отколовшаяся льдина – почти совершившийся распад.

Бросался в глаза контраст: бабушка, сидевшая на лавочке «бесстрастно и неподвижно», и ребёнок, хлеставший хворостиной по луже. Как два измерения, практически не сочетающиеся на фоне общего распада. Отчуждённые друг от друга.

Остановила, не дала убежать только память и бабушкин выдох: «Санькя». Такой же тёплый и родной, как ее каравайчики. А с ним и образы детства, прорывающиеся сквозь пустыню реальности.

Кто ломал вот это всё – не пустое, не игрушечное, наполненное памятью и связью поколений?

Там – пластмассовая игрушка с пустотой внутри. Здесь – печать распада и заброшенности. Что остаётся? Как перебороть это пустотное чувство, нигилистическое, как ржавчина?

Поможет память. Знание об иной реальности, что всё происходящее не приговор. Всё можно исправить, починить, очистить. Он помнил.

* * *

И ещё из построенного, пластмассового, с пустотой внутри:

«Из окна, сквозь грязное стекло, был виден “Макдоналдс”, его светящиеся высокие окна и витрины».

Самый знаменитый на Пушкинской стал символом новых времён. Впрочем, и в 2022 году он также обозначил уже другие времена – своим уходом из страны.

«”Макдоналдс” в России всё. Ждал окончания этого позора 30 лет», – написал по этому поводу в соцсети Захар Прилепин.

Первый московский открылся 31 января 1990 года. Как приложение к нему – огромная очередь, занесённая в книгу рекордов. В первые дни его посетил Борис Ельцин – другой символ грядущих перемен.

Компания разместила свой логотип на красном флаге. Именно так и происходило замещение символики. Есть фото, на котором Борис Ельцин, улыбаясь, держит в руке этот флажок «Макдоналдса».

Очень быстро к «Маку» присоседился другой знак времени – спекулянты и бойкая торговля.

«У “Макдоналдса” уже раскладывают свой товар на ящиках (бутылки алкоголя и пива, импортные сигареты) молодые спекулянты. Они не боятся демонстрации? Они жадны и не хотят отказаться от прибыли дня? Они слабоумны?» – писал в своей книге «Убийство часового» Эдуард Лимонов, описывая события 23 февраля 1992 года.

В романе «Красно-коричневый» Александра Проханова «Макдоналдс» на Пушкинский, что «ослепительный кристалл», «магическая призма». К нему выстроилась длинная очередь, чтобы «посетить новый “мавзолей”, поклониться «новому божеству», «причаститься бургерами и бигмаками». Там людские массы принимали посвящение. Стремились «приобщиться к неземным тайнам, озариться магическим сиянием. Облучённые, сменив генетический код, отказавшись от прежнего мировоззрения, они расходились с потусторонним выражением глаз».

Теперь все приезжие стремились посетить его, как раньше Красную площадь и мавзолей. Но это Москва. А большая страна насыщалась другим – массовой культурой. Повсеместно возникшими, как подростковая сыпь, видеосалонами.

Они в провинции заменяли фаст-фуд.

На сеансы валили толпами, залы никогда не пустовали, причем старались прийти загодя, и дело не только в очередях, но перед фильмами демонстрировали американские мульты, как правило, «Том и Джерри» или про задорно смеющегося дятла Вуди.

Завораживал сам ритуал: заветная видеокассета погружается в таинственный магнитофон (из уст в уста передавались легенды-были, что советские люди с радостью меняли квартиру или автомобиль на видеомагнитофон), а затем изображение чудесным образом появляется на экране цветного телевизора. Наверное, такой же эффект был в свое время при появлении синематографа. Недаром тогда же появился советский вестерн «Человек с бульвара Капуцинов», в котором свою последнюю роль сыграл блистательный Андрей Миронов. Там, кстати, было и открытое предупреждение о пришествии циничных дельцов наподобие мистера Секонда.

Тогда ворвавшаяся через видеосалоны американская кинопродукция победила. Победило чужое в любых его проявлениях.

Расстреляла, как Рэмбо. Побила, как Рокки. Иван Драго – могуч и жесток, но на глиняных ногах.

Голливуд заворожил не только картинкой, но и героикой, этикой, которая была вовсе не занудная и давяще нравоучительная, а лёгкая, с улыбкой силы. Как у Лапши из «Однажды в Америке». Тогда же всем и захотелось, чтобы здесь, в местных палестинах, был разыгран схожий сюжет – однажды в России.

Кассета и цветной телевизор, общедоступность создали иллюзию идеала. Стало понятно, что советский человек также может к нему приблизиться, только не через сражение со светлыми рыцарями из Голливуда, а идущим навстречу, своеобразным учеником, хоть и со своими странностями. Как не горьковский Данко в «Красной жаре», ставший в Америке своим парнем.

В Союзе постепенно вбили себе в головы, что там, у них, добро всегда побеждает зло. У нас же якобы зло победило, взяло нас в полон, и эту ситуацию необходимо исправить.

Звёздно-полосатый флаг воспринимался звёздным небом. Осталось с собственным законом внутри решить, окончательно настроиться на нужную волну, чтобы к нему стремиться.

У нас при этом учили разделять свою страну и власть. Убеждали, что последняя – неправедная и мешает настоящей любви. Разделаемся с ней под корень – уродиной и уродующей, тогда и возлюбим страну в полной мере.

Накануне перестройки появился культовый «Терминатор». В тот самый оруэлловский год. В Союзе с начала новых веяний все считывали апокалиптические предзнаменования: от смерчей, пронесшихся в ряде областей, до Чернобыля и Мишки-меченого. Страна с азартом стала потреблять культурный и идеологический фаст-фуд.

Ведь ещё совсем недавно Мэри Поппинс в фильме режиссера Леонида Квинихидзе 1983 года пела про «ветер перемен»:

Он пронёсся, почти как смерчи-предзнаменования будущих потрясений 1984 года. Наступило время, которое было «дурным, неправедным, нечестным». Именно так его и воспринимают Саша и Яна в прилепинском романе. Символом этого времени стало «гадкое и неумное государство, умерщвляющее слабых, давшее свободу подлым и пошлым».

Потом появился «Брат» и Данила Багров. Он приехал в Штаты, чтобы задать свой вопрос о правде. Ответа на вершине небоскрёба не нашлось, поэтому пришлось изложить своё понимание.

В романе Прилепина «союзники», ведомые Сашей Тишиным, громят «Макдоналдс» – тот самый символ дурных и вывернутых наизнанку времён. Те заросли на пляже детства.

«Саша перехватил арматуру, – к железу неприятно цеплялись его шерстяные перчатки, – и пошёл, не отвечая, пружинистый, хваткий».