Партиец Сергей Гребнев рассказал мне: «Если бы нашёлся такой человек, который выслушал бы нас, понял и говорил бы с нами, как с равными, мы бы пошли за этим человеком на любое дело – так у китайцев где-то сказано. Вот Лимонов и стал для нас этим человеком. А его взгляды на жизнь и государство резонировали с нашим внутренним миром. Мы эти идеи и понятия из окружающей среды впитали. Никому не нужное в государстве поколение времён развала империи. Лимонов предложил нам перевернуть этот установившийся порядок – он поднял нас на бунт и борьбу за наше “я”. И портрет нацбола сложился похожим на описание штурмовика из пьесы Мисимы. Настоящий солдат пьёт как лошадь, может расколотить витрину, защитить обиженного и, если надо, пустить кровь».
Лидер союзников – Костенко. Он появляется на первых страницах прилепинского романа. Характеризуется как «бывший офицер», а также «философ, умница, оригинал».
Именно он «вывел на площадь толпу наглых и злых юнцов», которые были его «сворой, его паствой, его ватагой». Так и вспоминается прилепинский список «смутьянов» от Болотникова, Разина и героев донбасского сопротивления.
Костенко в книге за кадром. Он «находился под следствием, его взяли за покупку оружия, всего несколько автоматов».
Костенко – Савенко.
Человек по фамилии Костенко фигурирует в «Анатомии героя» Эдуарда Лимонова. Это один из первых парней, пришедших в лимоновскую партию: «Прибыли анархисты Цветков и Дмитрий Костенко, с ними несколько их людей, мал мала меньше». Тут же Лимонов отмечает, что «Костенко у нас не удержался, хотя, по-видимому, может считаться сочувствующим». Но это не он. Ближе другой.
Комбат Юрий Костенко, проявивший себя во время известных событий в Приднестровье в начале 90-х. Он присутствует в нескольких книгах Лимонова.
Комбат прожил всего 40 лет. Или целых 40. Известно его прозвище Чёрный комбат. Прошёл Афган, где получил звание подполковника. В 1992 году принимал участие в боях за Бендеры. После был обвинен в военных преступлениях.
18 июля 1992 года машина Юрия Костенко была расстреляна из автоматов и сожжена. Тело Костенко полностью обгорело, у него отсутствовали кисти рук. Нападавшие не были установлены.
В «Анатомии героя» Лимонов вспоминал, как за неделю до гибели полковник Костенко рассказывал ему, что примерно в 1982 году в Афгане вместе с соседями по фронту начистили батальонному командиру Александру Лебедю физиономию за то, что, «заключив сепаратный мир на своём участке, он свалил всю тяжесть войны на соседей».
Лимонов связывает гибель Костенко со злопамятностью Лебедя – того самого подписанта в августе 96-го Хасавюртовских соглашений и участника президентской кампании того же года. После публикации статей в «Лимонке», касающихся генерала, в Москве было совершено нападение на самого писателя – лидера партии.
Вот так пишет Лимонов о Костенко в книге «Убийство часового»: «родился на Дальнем Востоке. (Объяснилась корейская физиономия. Корейцы, кстати говоря, прекрасные и свирепые солдаты.) Служил командиром десантной части в Афганистане. Два раза брал Паншир. У него три ордена, два ранения. Медаль “За отвагу”. Тем не менее уволен из армии в чине подполковника по статье 59-й, пункт Г – “ограниченно годен в военное время”. После армии занимался кооперативной деятельностью: рихтовкой и покраской автомобилей. В сентябре начал формировать батальон…»
Писатель называет его «”анфан-террибль” Приднестровья». Писал о сложных взаимоотношениях с другими командирами, а также правительством Приднестровья: «в Тирасполе официальные лица говорили нам о жестокости комбата Костенко, о том, что он якобы расстрелял без суда и следствия около 30 человек, называли его “батькой Костенко”, обвиняли в продаже оружия и в других грехах, вплоть до употребления мефедрона».
Но при этом писатель настаивал: «не нам судить человека, ведущего городскую войну, человека, бойцы которого держат передовые позиции, не нам судить комбата. Если он виновен, его осудит республика. Для нас Костенко, Дудкевич, Матвеев, казаки – героические личности, каждый со своими особенностями. Это люди войны» (в унисон со словами Александра Проханова о «союзниках»).
Позже такими же «людьми войны» стали и героические донбасские комбаты. Например, Гиви и Моторола, а также глава ДНР Александр Захарченко.
«Кто голосовал за мир, примерные граждане, просто ушли в сторону, сбежали», – говорит у Лимонова милицейский чин. Взяли оружие и воюют те самые наглые и злые, с хулиганкой за плечами. Проклятые.
Репутацию комбата Костенко Лимонов сравнивает со своей: «у меня у самого не блистательно чистая репутация, однако в моей преданности священным ценностям российского народа (Народ / Государство / Родина) я предельно честен. Я готов ценою жизни защитить и Великую Россию, и её часть – маленькое Приднестровье».
Комбат – трагический пассионарий, а «чистеньких пассионарных воинов не бывает». Такие, как Костенко, «первые герои – анархические индивидуалисты, порой с криминальными наклонностями, пробуждёнными внезапной властью».
Были упреки, что пил. Также и многие критики прилепинского романа отмечали, что герои на его протяжении много пьют. Ай-яй-яй! Видимо, должны быть отлакированы до блестка, чтобы глаза резало от исходящего света и благолепия…
Лимонов называет приднестровские события революцией. А Костенко – её первый герой, первый революционер. В этом смысле и Донбасс после 2014 года также был революционным. Такой вот мостик и прямая связь. Рифма от распада до нового эпоса.
Об этом «плохом парне», о «батьке-комбате» писал Лимонов и в «Книге мёртвых».
Савенко-Лимонов и комбат сложились у Прилепина в образе пастыря «непонятных, странных, юных». В книге он присутствует опосредованно. Предстаёт своеобразным духовным вождём.
В этом образе сливается революционность и пассионарность, а также переломность и знаковость тех самых кровавых событий, произошедших сразу же после распада большой страны. В таких ситуациях как раз и проявляется та самая пассионарная кость людей.
То «убийство часового» – Советского Союза, привело к вступлению в свои права нового мирового порядка. Он уже разрывал на части бывшую Югославию. Поджигал окраины бывшего Союза, и события в Приднестровье – очень показательный пример цепной реакции.
Приднестровскую революцию делали люди, не согласившиеся с новым диктатом, где национализм и отчуждение правит бал, выбравшие вектор на единство с большой страной – Россией. То, что произошло многим позже на Донбассе.
Югославия, Приднестровье и Донбасс – прямая рифма. Уже тогда, в начале 90-х, Лимонов говорит о ней: «идёт необратимый процесс всё большего отравления украинцев ядом агрессивного национализма. Повторяется случившееся в Хорватии. Я знаю, о чём говорю. Я был в Югославии “до” (в 1989 г.) и “после” (в 1991 г.), уже на фронте».
Писатель приводит в пример ворох украинских националистических изданий, которые ему попались в руки, и отмечает: «Когда-нибудь эти издания будут разыскивать наши потомки, пытаясь разобраться, как же начались гражданская война на Украине и кровавый затяжной конфликт между Украиной и Россией».
В Югославии Лимонова спросили: «Как вы думаете, третья мировая война уже началась, здесь, у нас?»
Сейчас мир подошёл вплотную к ответу на этот вопрос. Тот же Александр Панарин полагал, что она началась с атаки западной коалиции на Ирак, то есть параллельно с финальным актом трагедии распада СССР.
Кстати, Эдуард Лимонов уже в девяностые вступил в конфликт с законодательством незалежной.
«Анатомия героя»: «27 марта 1996 года агентство Interfax сообщило, что зам. Генерального прокурора Украины Ольга Колинько возбудила против Лимонова (Савенко) Эдуарда Вениаминовича уголовное дело по статье 62-й УК Украины. Я посягал на территориальную целостность их государства».
Прилепинский Костенко «имел тягу к ярким и простым словам, сразу определяющим, что есть что».
Тишин отмечал, что вождь любил два слова: «великолепный» и «чудовищный». В них будто бы заключена антиномия реального и должного. Впрочем, таков и характер Костенко: «великолепный человек, способный на чудовищные поступки». Волшебник Гудвин «великий и ужасный»…
Подобное мог бы написать и сам Лимонов в качестве характеристики Чёрного комбата.
Но как же иначе, ведь история творится «озлясь»…
Опять же Прилепиным делается акцент на стихах Костенко, отличных от «агрессивных» книг. Стихи «детские, абсурдистские»: «в них присутствовало просто нереальное, первобытное видение мира – словно годовалый ребенок, познавший мир, научился говорить и осмыслять всё то, что видит он впервые, – осмыслять самочинно, и озвучивать познанное без подсказок». И мир получался правильным. А в книгах, особенно философских, – разочарование в «человечине» и свод доказательств этого.
Поэтому от «чудовищного» в реальности заглядывал и стремился далеко вперёд, где ему виделось «чудесное», очертания которого «пытался постичь». Традиционный взгляд поэта-романтика. Что-то схожее было у Лермонтова, бережно хранившего образ детства и мечту о возвращении в это подобие рая.
Да, и лермонтовский поэтический манифест самоидентификации «Нет, я не Байрон» вполне подходит и к Лимонову. Или как в «Мцыри»: «Душой дитя, судьбой монах». Монах ведь не только беглец от мира, но и воин.
Если у Лермонтова «неведомый избранник» и «гонимый миром странник», то лимоновская самоидентификация в поэтическом сборнике «СССР – наш Древний Рим» – «потомок вождей» с акцентом на преемственность, наследование, на знание о настоящем образе и предназначении страны.
Да и кстати: СССР – наш Древний Рим не только в силу увеличивающейся временной дистанции, а оттого, что там плебеи творили историю. С Советским Союзом связана юность, энергия, мощь. Альтернатива. С уходом с мировой арены этого Древнего Рима восторжествовала стихия деградации и немощи.
Быть наследником великих цивилизаций – незавидная участь, грозящая постоянными сравнениями не в пользу наследников. Единственный достойный выход – созидание другого нового Рима. Собственно, к этому призывает «потомок вождей», парящий над страной. Призывает к этому новых юных плебеев, готовых озлиться для действия. Для преодоления разрыва и выстраивания концепции цивилизационной общности. Её сформулировал президент Владимир Путин на заседании Всемирного русского народного собора, отметивший, что «русский мир – это Древняя Русь, Московское царство, Российская империя, Советский Союз и современная Россия».
«Я посетил сей мир в минуту роковую. И отлично понял его, посетив», – писал Эдуард Лимонов в «Книге воды», описывая свою поездку в 1992 году в Абхазию.
В ноябре 96-го года он посещал мой родной Северодвинск. У меня был шанс попасть тогда на выступление перед студентами, но почему-то я не ушёл с учебной пары, хотя некоторые однокурсники так сделали. Потом через пару недель в газете «Лимонка» прочёл отчёт о той поездке Эдуарда Вениаминовича, из которого запомнилось упоминание о том, что его «местные братки» приглашали в ресторан «Метелица». Туда он не поехал, о чём позже немного жалел.
Центр притяжения мысли, творческой и жизненной энергии, различных интеллектуальных прорывов и при этом природная и во многом архитектурная серость города – основные ассоциации, возникающие при разговоре о Северодвинске. «Поразила меня бледность пейзажа и Белого моря» – пишет Эдуард Лимонов в «Анатомии героя».
Описывает город писатель следующим образом: «Фотографируемся на память на фоне заводов. Над низким серым Белым морем, как над вечным покоем. Накрапывает дождь. Снега нет и температура, как в Москве. Шагаем по острову Ягры – мимо гигантских труб теплоцентрали, вознесённых на бетонные опоры. Эти оцинкованные удавы безобразят облик всего Северодвинска».
Тогда главной темой для людей была нехватка денег. Получить зарплату или хотя бы малую её часть – большая удача. Город-завод висел на тонкой ниточке, которая могла в любой момент оборваться.
В «Книге воды», которая была написана во время тюремного заключения, посещению Северодвинска, поразившего теплотой и душевностью встречи, писатель-политик выделил целую главку «Белое море / Северодвинск». Лимонов вновь рассказывает о любовании панорамой завода и морем с моста. Вспоминает прогулку по острову Ягры, в ходе которой почувствовал «тоску по глубокому аскетизму, по апостольской стуже нравов». Здесь же он пишет: «В таких местах, конечно, только и вырыть землянку и выходить с ветхим неводом к низким берегам, и долго брести в растворе серого моря, прежде чем уронить невод. Сидеть в землянке перед сырыми дровами, – коптить рыбу, думать о Вечном, о Боге в виде худого белотелого мужика».
В прилепинском «Саньке» один из «союзников» Алексей Рогов родом из Северодвинска. О нём говорится, что отличался «твёрдым, не напускным спокойствием».
Эдуард Лимонов ушёл 17 марта 2020 года, за два года до СВО. В цифре 17, наверное, он сам бы увидел намек на революционный 17-й год. Также его приход в мир в военном феврале 43-го вполне можно было бы связать с датой начала спецоперации. Символично и то, что с его днём рождения соединилась дата признания республик Донбасса. Наследник вождей будто прочертил линию цивилизационного наследования или увидел её своим детским взором – сочетанием великолепного и чудовищного.
В романе «Санькя» Лимонов-Костенко отошёл в сторону, чтобы дать дорогу юным плебеям. Вот и самой смертью своей будто стал чуть в сторонке и наблюдает, как в мире развёртывается то, о чём он понял намного раньше.
В книге «У нас была Великая Эпоха» Эдуард Лимонов писал о выработанном в детстве и сохранённом «взгляде человека, не участвующего в жизни, рассматривающего жизнь с высоты третьего этажа из окна… Когда он уставал от людей, он забирался в свою воображаемую мальчиковую кровать и лежал себе тихо, разглядывая их переполох…». Причём это была лишь пауза при непрестанном беге: «Натренированный с пелёнок бежать, бежит он и бежит, и где обретёт он последнее пристанище, неясно». Собственно, этот бег и взгляд с высоты третьего этажа и стали залогом того, что Лимонов был впереди, опережая время и людей, всякий раз вязнущих в своём переполохе.
Постепенно и сам мир стал принимать и понимать этого ранее гонимого странника. В ноябре 2023 года прошла новость, что Министерство культуры РФ выделит деньги на создание ряда кинопроектов, среди которых экранизация рассказа Захара Прилепина «Лес» и документальное кино о писателе Эдуарде Лимонове.