«Я люблю экзотические народы. Самые невероятные физиономии доставляют мне удовольствие, я бы с удовольствием предводительствовал наиболее дико выглядящими отрядами», – писал Эдуард Лимонов в «Книге воды».

Таких он и собрал, и вывел на арену истории. Парадоксальных, диковатых, плохо вписывающихся в новые российские реалии.

В этих молодых «парадоксальным и органичным образом соединялось ”левое” и “правое”, “анархистское” и “консервативное”. Глобализм и либеральное двуличие мы ненавидели как чуму», – писал Прилепин в эссе «О себе». Он также добавлял, что «нацболов, опередивших время на двадцать лет, большинство воспринимало тогда как маргиналов и дикарей. Страна на тот момент была по большей части аполитична и варилась в русофобской и антисоветской похлёбке, не замечая этого».

В том эссе было и ещё одно важное замечание, касающееся отношения самого автора к государству, которое проявится и в образе главного героя книги: «Неприятие происходящего в стране никогда не означало в моем случае отрицание государства как такового». Не впускал в себя дух того самого нигилизма, который тогда привёл к повсеместной аполитичности, апатичному фатализму, а также давал большой простор для русофобских и антисоветских разрушительных вихрей, которые чувствовали себя хозяевами в стране. Выметали из нее всё, включая коренную цивилизационную сущность.

«Наглые и злые юнцы» в романе – члены организации «Союз созидающих». Противники, пытаясь оскорбить, будут их именовать, исходя из аббревиатуры – эсэсовцами.

Сами же «они называли себя союзниками».

Такой же вызов и слом стереотипов был в первой составляющей название лимоновской партии, отчего злопыхатели именовали нацболов фашистами (можно вспомнить бывшего функционера Бориса Якеменко, который уже в наши дни выплыл из небытия, чтобы продолжить бороться с лимоновцами на грани навязчивой мании).

Фашисты – такое клеймение стало расхожим, особенно после октябрьских событий 93-го года в Москве. Оно употреблялось в знаменитом воззвании либеральной интеллигенции «Раздавить гадину!». До этого, ещё в перестройку, выстраивался синонимический ряд: «совок» – агрессивно-послушное большинство – красно-коричневые. Так производилась смена иерархий в обществе, а народ выдворялся на маргинальную периферию и переставал восприниматься в качестве субъекта истории.

«Национал-патриотизм потому и стал бранным словом российской демократии, что ей вменена реколонизаторская роль – отдать страну на откуп тем, кто лучше «этого» народа», – писал отечественный мыслитель Александр Панарин. Понятно, что этому проекту должно было нарастать внутреннее сопротивление внутри страны.

«Союзники» – «поначалу бессмысленное, слово обрело со временем плоть и звучание, и значение».

Какое?

Что созидают? Особенно, когда их упрекают в погромах, что ломают не ими построенное.

Или это коллективный жест и энергия сродни той, которая проявилась у Саши Тишина на его заросшем пляже детства?

Своеобразный голос и порыв нации, который необходимо только чуть подтолкнуть, направить?

«Союзники проживали и разводились, как бактерии, везде – в тайге, тундре, степи… Были совсем узкоглазые “союзники”, были чернокожие, чеченцы были, евреи», – пишет в романе Прилепин.

Совершенно удивительная структура, неконъюнктурная, идущая против течения и общей инерции. Тот самый вызов обществу или попытка его пробуждения.

Подобие ноева ковчега в ситуации глобального потопа отечественной цивилизации и противостоящего этим водам: «…Среди “союзников” имелись удивительные особи вроде капитанов дальнего плавания, бывших кришнаитов, рецидивистов и даже один космонавт наличествовал».

«Союз» – и отсылка к разрушенному Советскому Союзу, и своеобразное противостояние инерции хаоса, смуты. Лимоновская партия основана 1 мая 1993 года. От крушения большой страны – совсем ничего, ещё меньше до октябрьской трагедии в Москве.

«Советский народ проходит через период хаоса именно по причине того, что, соблазнённый чужим богатством и процветанием, он засомневался в себе и потерял духовную мужественность», – писал Лимонов в «Убийстве часового». Эта «духовная мужественность» и наполняет «союзников», делая их непонятыми обществом, гонимыми. Время показало и во многом пророческий характер их деятельности.

Но главный посыл состоял не в реставрации, а в сохранении главных отечественных цивилизационных кодов, которые подменялись повсеместным «Макдоналдсом». Это и территории: русский Крым, русские земли в Казахстане, за что сам Лимонов и попал в заключение. Защита исторической справедливости: русских ветеранов в Прибалтике. Изменение подлых нравов: от «приветов» олигархам и буржуинству, до мечты «сменить в стране власть гадкую, безнравственную, лживую».

Это была Россия молодая, пробивающаяся через плотный слой нового асфальта, отменяющего здесь всё прежнее. Россия, которая непрестанно пытается самоидентифицировать себя: кто и для чего мы? Пытается вспомнить, собраться.

Мало того, с пониманием долга и ответственности, ведь «никто, кроме “союзников” не собирается ничего делать». Речь шла о задании одному из героев книги – Негативу – захватить смотровую площадку башни в центре Риги в знак протеста против уголовного преследования русских ветеранов. Своеобразное символическое изгнание тёмных сил, как в финале советского фильма про Электроника:

И на самом деле – это были колокола пробуждения, для страны практически, уже забывшей себя, как семья Овечкиных, мечтавшая о сказочной трансформации. И потому безвольная, впавшая в фатализм и импотенцию. О трагедии этой семьи «семи Симеонов» из Иркутска, как примете перестроечного времени, писал Эдуард Лимонов.

Кстати, та попытка угона самолета 8 марта 1988 года перекликается, например, со знаменитым выступлением писателя Юрия Бондарева 29 июня того же года на 19-й партконференции, где он сравнивает перестройку с самолётом, который подняли в воздух, не зная, есть ли в пункте назначения посадочная площадка.

Свои рассуждения о семье Овечкиных Лимонов назвал «Трагедий невежества». Она у него стала образом советского народа, бросившегося сломя голову за смутно осознаваемой мечтой: «Цепь невежеств, недостаток информации, идеализация своих собственных сил завели в лабиринт трагедии советскую буржуазию. Она одержима безумной идеей угнать на две трети азиатскую страну на Запад. СССР похож на горящий самолёт, в котором погибла семья Овечкиных. Угнанный радикальной буржуазией, столь же невежественной, как Симеоны, самолет СССР пылает. Орут обезумевшие пассажиры – советский народ. В горящем самолёте всё ещё пытаются улететь они на идеальный Запад»…

Образ угнанного самолёта, вернее мечты о том, как можно волевым напором изменить курс и приземлиться в райских земных кущах – очень показательный. Подобная утопия ведёт к трагедии и крови, что и произошло с той самой многодетной советской семьёй, игравшей джаз в Иркутске. Это был 1988 год, когда советская перестройка перешла в свою радикальную и разрушительную фазу.

«Украина стремится в Евросоюз с таким видом, как будто садится на огромную, комфортабельную баржу и уплывает от России прочь, через моря и океаны: прощай, немытая, прощай! Теперь тебе, проклятая, не дотянуться до нас! Про-ща-а-ай! Во всём этом есть что-то детское, что-то милое, наивное, чудесное», – а это уже в декабре 2013 года писал Захар Прилепин. Колонка называлась «Дайте им досмотреть сны». Ничего не напоминает?..

* * *

В творчестве Захара Прилепина есть и антипод «союзников» – «недоростки» из «Чёрной обезьяны». Выходцы из стихии «недобытия». Из тех самых вод потопа.

Практически готовый материал для официальных молодёжных объединений, которые в те годы пасли братья Якеменко, делая из молодых «эффективных», неотличимых друг от друга и стандартизированных менеджеров, ориентированных только на личный успех.

В одной из вставных новелл романа «Чёрная обезьяна» «недоростки» в возрасте от семи до семнадцати осаждают город. Их отцы «мягкие, как гнилые яблоки». Хоть «недоростки» не умеют воевать, но у них нет страха. Отряд детей-наемников, этаких манкуртов, убивает всех подряд взрослых. Устраивает своего рода пустыню. Прерывает цивилизационную связь с прошлым.

Как отметил сам Прилепин в одном интервью, это дети «изуродованные аморальностью мира». Сам окружающий мир настраивает их на категорический отрыв от корней, на полную зачистку прошлого, которое воспринимается в качестве балласта.

Старый дом отринут и оставлен. Вместо него строится новый – «Дом-2», или «город любви» – манящая иллюзия. С 2004 года телевизионное ток-шоу с таким названием стало главной школой жизни для молодых.

Эту бесконечную осаду града отечественной цивилизации и можно было наблюдать. Она грозилась зачистить всё до основания. До состояния того самого «недобытия». Что и произошло, например, с независимой Украиной.

Писатель фиксировал разрастающуюся стихию чёрного. Обезьяна – трансформация человека, теряющего человеческое, становящегося своей карикатурой. Во вставной новелле о взятии города есть рассказ о прекрасной знатной рабыне, которая скоро «перестанет стесняться себя и будет вести себя хуже, чем обезьяна». При определённом допущении в подобном контексте можно было бы рассуждать, например, о Ксении Собчак. От «блондинки в шоколаде» до «голой вечеринки» она и демонстрировала поведенческую модель, когда человек переставал «стесняться себя». Действовала индустрия недоростков, закамуфлированная под гламур и мечты о красивой и беспечной жизни.

* * *

«В чем, собственно, состоит идеология “Союза созидающих”, понять сложно. Чего хотят Саша (Санькя) и его друзья-“эсэсовцы”? Каковы их идеалы? Честно говоря, прочтя роман Захара Прилепина, я их так и не понял. “Эсэсовцы” не любят безжалостную и циничную власть? Несомненно. Им неприятен буржуазный мир, общество потребления им кажется пошлым? Да, наверное. Но этого мало», – задавался вопросом на страницах «Нового мира» (№ 10, 2006) Сергей Беляков.

Критик продолжает, пытаясь ответить: «Для “эсэсовцев”, сторонников Костенко (и, видимо, его прототипа – Савенко-Лимонова), революция – цель и смысл жизни, а бунтарь-революционер – единственно достойная форма существования человека».

В итоге диагноз поставлен такой: «стихийный анархизм, очень радикальный и очень наивный». Рядом и приговор: «борьба “эсэсовцев” может окончиться только гибелью». Бунт ради бунта, бессмысленный и беспощадный, тот самый топор, противоположный иконе. Энергия разрушения, оппонирующая созиданию, или все-таки, наоборот, защитная реакция цивилизационного организма?..

Любопытное наблюдение делал Беляков и по поводу смены «интеллектуального климата эпохи». Он отмечал, что либералы стали искать себе временных союзников среди «радикалов». Отсюда и определённые симпатии к нацболам, и попытки заигрывания с Прилепиным. Увидели в них тех самых «недоростков», которых можно использовать в своих целях? Ещё бы: стихийная необузданная сила и якобы без чёткого понимания, как её можно применить, без внятных целей.

Надо сказать, что главный тогда по культуре Михаил Швыдкой не скупился на похвалы «Саньке». Отмечал, что это «очень сильный роман», и говорил о полезности экранизации (правда, после публикации «Письма товарищу Сталину» он отказал Прилепину в звании русского писателя).

Хвалил роман и известный либеральный литератор Александр Архангельский[2], отмечавший, что Прилепин «писатель – прекрасный. Вменяемый, умный, тонкий». И приводил свои слова, сказанные Захару: «Я вашу политическую идеологию не уважаю, ненавижу. Но вас как писателя уважаю. Это разные вещи. Надо разделить». После 2014 года Архангельский, как и многие другие либеральные деятели, стал утверждать, что Прилепин закончился в качестве писателя.

«В нацболах (в прилепинских “эсэсовцах”) заключен кристаллизованный, очищенный до предела нонконформизм, которого ещё со времен Чернышевского придерживалась немалая и, я полагаю, не худшая часть нашей интеллигенции. Нацбол способен совершить такое, о чём нормальный интеллигент-нонконформист, неважно, либерал он или почвенник, только мечтает. Мне кажется, что нацбол, швырнувший в бесстыжего министра или прокурора банку майонеза, вызывает уважение и зависть у наших оппозиционеров», – отмечал Сергей Беляков.

Впрочем, анархизм и антигосударственный характер деятельности тех же «союзников» – скорее, поверхностный взгляд. Дальнейшее развитие событий показывает, что был вовсе не бунт ради бунта.

Тот же Прилепин никогда не был анархистом и сам о себе говорит, как о государственнике. Или Эдуард Лимонов. События после 2014 года показали, что он – вовсе не ненавистник государственности, каким его пытались выставить оппоненты. Оставаясь критиком власти, в определённой мере сплотился с ней, в том числе по теме Украины. Тогда стало понятно, что многие тезисы, казавшиеся маргинальными в девяностые и в нулевые, в дальнейшем стали восприниматься в качестве предвосхищения развития событий отечественной истории, её регенерации.

Понятно, что подобная позиция, особенно Захара Прилепина, не могла не остаться порицаемой со стороны фанатичных сторонников протеста ради протеста, эстетики стихийного бунта и так далее. Таковы, например, главные претензии к нему, сформулированные Романом Сенчиным в повести «Помощь».

* * *

«Я написал роман “Санькя” о проклятых бунтовщиках», – это из колонки Захара Прилепина «Кого люблю, того не милуют» (октябрь, 2023), где он признаётся: «люблю проклятых». Это смутьяны, возмутители спокойствия. Своевольные, которых не загнать под тот или иной стандарт.

По его словам, это осознание пришло, когда очнулся после покушения.

Писатель выстраивает генеалогию всех этих проклятых: «Из всех древнерусских князей в раннем детстве более всего я почему-то любил Святослава – язычника, дерзкого хищника, поперечника матери своей.

Подростком я читал всё, что написано на русском языке о смутьянах: Болотников, Разин, Кондратий Булавин, Игнатий Некрасов, Салават Юлаев и Пугачёв значили для меня больше, чем все эти мушкетёры, все эти сыщики с Бейкер-стрит.

Старица Алёна была мне несравненно интереснее и понятнее Жанны д'Арк.

С детства я болею Есениным с его неотступной тягой к суициду, с его исповедью пугачёвского подельника Хлопуши, с его бесконечной болью, которой нет и не будет конца.

Любимым моим писателем был сначала Аркадий Гайдар с его “мне снились люди, убитые мной в детстве”, а следом я набрёл на томик военных рассказов Всеволода Гаршина – и заболел им, его судьбой. Гаршин был солдатом. Ещё он был самоубийцей. Ещё он был сумасшедшим».

Вспоминает Аввакума, отлучённого от церкви Льва Толстого. Из современников в этот ряд вписываются ополченцы, которых он знал и про которых написал: Арсен Моторола, Саша Злой, Александр Захарченко, которых «полюбил в конечном итоге за то, что собственное право на рай было однажды выброшено ими как скомканный билет в кино, которого они не увидят, потому что у них нашлись в тот вечер другие неотложные дела».

Союзники и Саша Тишин – также из этой человеческойпороды, у них масса других неотложных дел, нежели благопристойное поведение с оглядкой на обстоятельства.

«Я люблю эту вот воплощённую в живых людях муку, за которой почти не угадывается свет. Но я хочу его увидеть», – писал в той колонке Прилепин. Свет вообще крайне трудно разглядеть, но уж что совершенно точно, в этих людях нет внутреннего гноя, и там не копошатся черви.

Они живут, будто «поедая собственную душу», как кинул в финале Саша Тишин советнику Безлетову. И эти души питают страну: «не праведниками живёт, а проклятыми». Это слова всё того же Саши Тишина. Себя он и называет «проклятым».

Близка и модель поведения православного подвижника, воспринимающего себя многогрешным, использующим формулы самоуничижения. И это вовсе не поза, чтобы закрепиться в агиографическом каноне. Христианский канон так и формировался – у самого края ересей, в сражении и диспуте. Так и отечественная традиция – на грани еретического.

Вот у того же Тишина жизненный путь был крайне далёк от сусальности, но он достаёт нательный крестик, кладёт его в рот. И дальше откровение, что «ничего не кончится».

И в этом, безусловно, слышится евангельское: «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет её…» (Мф 16:25).

* * *

«Сел на поезд и приехал. Не вникал. Русские здесь, вот и приехал», – так Арсен Павлов (Моторола) рассказывал о своём появлении на Донбассе. Кто его разбудил, кто заставил явиться на передовую истории, стать одним из символов русской реконкисты? Когда разнесли в щепки прежнюю страну, ему было только восемь. Впереди, казалось бы, пустыня, в которую забросили людей и там оставили на растерзание диким зверям языческого амфитеатра…

Моторола – стал надеждой. Он возвёл свой «дом Павлова» в нашей современности, придав ей осмысленность и особое значение. Реабилитировал её. Значит, не все слизняки и ущербный человеческий материал, ушибленный и раздавленный новыми реалиями. Значит, всё, что твердили нам социал-генетики – неправда. Значит, всё, к чему подводили социал-расисты, – бред.

Человек здесь столп и форпост, он над всем, он маяк. Человек вернулся вместе с Моторолой и такими, как он. Наверное, это главное, что дала «русская весна», – человек оттаял из мерзлоты безвременья, он стал возвращаться. Именно таким, каким он был и в великом 45-м, и в грандиозном 17-м, и пятьсот, и тысячу лет назад.

Фаворский свет преломляется в русский, в простого человека-маяка, совершающего невероятное – дающего надежду, что всё возможно, что человек – звучит гордо, потому как он больше себя и щедро приносит себя в дар миру, растрачивает подчистую. Именно так закаляется человеческая сталь.

Я никогда не знал Арсена, не видел его, не общался, но ощутил его свет и тепло, он проиллюстрировал мощнейший мотор восстановления, возрождения человека.

«Я должен жить, Я должен всё до крохи раздарить», – его строчки, видимо, таков был жизненный девиз, в котором долг и безграничная щедрость. С Моторолой появилась не только надежда, но ещё и вернулось знание о мужском деле. Этот человек был дар для нас, зажжённый маяк, когда и вера, и надежда стали истончаться.

С Арсеном русский человек вернулся. Где-то он бродил все последние годы, где-то блуждал, барагозил, как Егор Прокудин, но вернулся в своей силе, доблести и припал к берёзкам. Убили… но какое это сейчас имеет значение, когда он посмеялся над этой самой смертью и теперь где-то среди небесного воинства рядом с Борисом и Глебом, благоверным князем Александром наблюдает за нами и до сих пор дарит своё тепло и свет. Улыбается оттуда.

В году эдак 2015-м у себя на Керженце Захар раздарил чёрные футболки с изображением Арсена и надписью «Моторола». Так мы и ходили там одинаковые. Потом были фотки, мы называли себя «команда Моторолы».

* * *

Уже в 2006 году критик Павел Басинский зафиксировал очевидную ассоциацию с Максимом Горьким и его романом «Мать». Тогда он опубликовал в «Российской газете» рецензию на роман под заголовком «Новый Горький явился».

Все ждали нового Толстого и Достоевского, но хоть так…

Басинский проводил аналогии с романом «Мать», который, по его словам, интересен лишь «в контексте своего времени».

Критик отмечал, что «образ несчастной, затравленной, тяжело работающей за гроши женщины, не понимающей революционные устремления сына, пожалуй, действительно самый сильный в романе» (заметим, для прилепинского героя отчётливо прослеживается линия «отец – сын», но об этом позже).

Другие очевидные аналогии – новое племя революционеров. Отличие обозначает в ощущении безнадежности: «роман пронизан этой ужасающей смертной тоской молодых людей по “честным” поступкам в атмосфере всеобщей лжи».

Да, и еще Басинский настаивал, что главное стремление прилепинских революционеров – погибнуть. Эдакие камикадзе.

В главном государственном печатном издании Павел Басинский рекомендовал власти ознакомиться с книгой, чтобы лучше понять молодое поколение. После проходила информация, что Владимир Путин прочитал роман. Насколько это соответствует действительности, сказать сложно.

«Закончив его читать, с грустью думаешь: Боже, неужели сто лет ничему нас не научили? Неужели мы снова повторяем исторический виток, только в ещё худшем качестве? Неужели все эти Павки и Саньки так и будут расшибать себе лбы в кровь под руководством “великолепных вождей”?» – делал вывод критик.

В свою очередь Александр Проханов ставил в заслугу автору «Саньки», что он описал «слой новой пассионарной молодежи, очень жестокой, очень жертвенной, очень циничной и идеальной одновременно с этим». Явление, которое «шире лимоновского движения».

По его мнению, Прилепин показал, что нарастает количество молодых людей, способных умереть за страну: «Покойный Зиновьев, когда он вернулся в Россию, сказал, что если бы в стране нашлось десять тысяч человек, способных умереть за Родину, то не было бы ни ГКЧП, ни ельцинской революции. В России тогда не нашлось такого количества подобных людей». Как отмечал Проханов, Прилепин показал, что «их количество сегодня нарастает. В России появляются люди, готовые умирать. Это люди войны».

Ополченцы. Защитные силы цивилизации собирали и готовили их загодя.

Эту последнюю формулировку необходимо зафиксировать: «люди войны», будто симптом пробуждения, постепенной мобилизации иммунной системы страны, готовящейся к защите.

От аналогий с Горьким также не смог удержаться Владимир Бондаренко. Он писал, что «роман молодого нижегородского прозаика Захара Прилепина “Санькя” может стать для поколения своеобразным манифестом социального поведения, новым вариантом “Как закалялась сталь” в новых условиях, с новыми общественными проблемами, но с проповедью всё того же отчаянно русского героического максимализма».