Саша открыл глаза в больничной палате. «Напротив стояла ещё одна кровать. На кровати сидел человек и ел яблоко».

Поедатель плода с библейского древа познания добра и зла – Лёва. Его прототип – писатель Дмитрий Быков. Сейчас иноагент и экстремист.

Вот каким его увидел Тишин: «Лева – еврей, из той, редко встречающейся породы роскошных евреев – чёрно- и пышноволосый, плотный, чуть полноватый, с яркими чертами лица, быстро передвигающийся, по-видимому, столь же быстро думающий, имеющий готовые ответы на очень многие вопросы, на бесчисленное их количество».

Саше он обрадовался, как «естествоиспытатель», давно жаждущий встретить «живого экстремиста». Как и Безлетов, он выступает в качестве антагониста Тишина. В первую очередь, также из-за неоправдавшихся ожиданий. Надо сказать, что в начале нулевых Быкова интересовала лимоновская партия и сам её лидер. Есть фото, на котором Дмитрий Быков в числе других встречает Эдуарда Лимонова из колонии под Энгельсом.

«Мне показалось, что вы пришли, чтобы создать новую почву, взамен старой, потерявшей своё плодородие, вообще всё потерявшей», – говорит Лёва и далее отвечает: «Но от вас исходит такое ощущение, что вы никак не можете выбраться из догм этих престарелых, никчёмных идеологий, что всё существование Руси, начиная от… Василия Третьего или Ивана Грозного – и вплоть до большевиков – витали над страной, ничего кроме крови и хаоса не принося».

Именно таковы быковские воззрения о катастрофичности отечественной истории, порочности и вине. Её необходимо прервать, переломить или сущностно изменить, а если этого не получится, то эвакуироваться и спастись. За год до «Саньки» у Дмитрия Быкова вышел роман «Эвакуатор».

«Ваш муж – безработный, начальник – идиот, ваша страна – Россия. И в ней редкий день обходится без взрыва. Куда деваться?» Только эвакуироваться на другую планету. Такова была аннотация на обложке первого издания романа.

А теперь несколько цитат из него:

– «дайте нам вволю погулять на руинах, это наша самая естественная среда»;

– «государство, проповедующее распад, обладает удвоенной силой, освящая своим авторитетом давно желаемое. Распад, как выяснилось, был тайной мечтой почти всего населения, потому что созидать давно было незачем, нечем и, в сущности, себе дороже»;

– «истинное свободолюбие заключается в выборе сильнейшего противника и переходе на его сторону»;

– «величием не пахло, потому что все они были такие дураки! Эта страна – ладно, напишем “наша”, а вообще я предлагаю вам компромиссный вариант “эта наша страна”, – была им (власти – А.Р.) совершенно не по масштабу, и они инстинктивно старались её сократить, потому что сами подрасти не могли по определению. Им не нужно было столько территории, столько истории и столько людей; из истории они помнили только объединяющий всех сорок первый год, непонятно как превратившийся в сорок пятый, территорию поделили между условным Евросоюзом и условным Китаем, а с людьми всё получалось само собой. Они, кажется, уже и не возражали. Вероятно, они сами не отдавали себе в этом отчёта, но в душе им явно не хотелось и дальше участвовать во всей этой ерунде, – поэтому любые их телодвижения по собственному спасению и обустройству были такими вялыми, вязкими, с тайной надеждой, что всё равно ничего не получится».

Обречённость и чувство вины. Поэтому ничего и не осталось, «кроме могил». Только базаровский вариант: расчистить всё до основания, а на освободившемся пространстве установить принципиально новое, никак не связанное с прежним. Да перед этим не забыв перейти на сторону сильнейшего противника.

По словам того же прилепинского Лёвы, страна здесь «из этой крови и из этого хаоса слеплены». Он говорит о необходимости вырваться из этого круга, о «футуристической антропологии», о нации, которая «жаждет освобождения».

На что Саша отвечает: «А я живу не в России. Я пытаюсь её себе вернуть. У меня её отняли». И формулирует свои претензии к власти: «Я готов жить при любой власти, если эта власть обеспечивает сохранность территории и воспроизведение населения. Нынешняя власть не обеспечивает».

Вернуть Россию – это то же самое, что собрать её облик, изображение, разбитое троллями на бесчисленное количество осколков. Как и увидеть своё настоящее отражение, ответить на вопрос: кто я такой? Расчистить территорию, заросшую пышными сорняками, извратившими её облик, разрушающими память.

Лёве отвечает Тишин, так же, как и Безлетову, что его русскость не нуждается «ни в каких национальных идеях»:

«Ни почва, ни честь, ни победа, ни справедливость – ничто из перечисленного не нуждается в идеологии. Любовь не нуждается в идеологии. Всё, что есть в мире насущного, всё это не требует доказательств и обоснований», – отвечает Саша. И это притом что в России, особенно начиная с перестройки, крайне популярны разговоры о национальной идее, которая представляется философским камнем, залогом светлого будущего. Достаточно только её изобрести, сформулировать.

Но при этом идея естественная и не нуждающаяся во всяческих наслоениях: пространство и воспроизведение населения. Третья составляющая: чувство родства, неразрывной связанности.

«А дело в том, что есть только родство, и ничего кроме. Понимание того, что происходит в России, основывается не на объёме знаний, и не на интеллектуальной казуистике, используя которую можно замылить всё что угодно, любой вопрос, а на чувстве родства, которое прорастает в человеке уже, наверное, в детстве, и потом с ним приходится жить, потому что избавиться от него нельзя», – говорит Тишин, приводя блоковскую аналогию с женой, с которой «ты повенчан и будешь жить до смерти».

И здесь нет уже вопроса выбора, потому как «всё истинное понятие выбора отрицает»: «Если у тебя любовь, скажем, к женщине, у тебя уже нет выбора. Или она или ничего. И если у тебя Родина…» По большому счёту, выбор переводит всё в сферу услуг, мещанскую по своей сути. Когда предлагается выбрать и смоделировать Родину по своему велению и хотению. Или веру, или любовь. Так создается иллюзорная реальность, формируется наносная и навязанная повестка.

Тишинское чувство родства пересекается с рассуждениями о генетической памяти отечественного мыслителя Вадима Кожинова.

В интервью 1993 года Вадим Валерьянович говорил о том, что тысячелетняя история России заключена в нас самих, призывал вглядеться в современность и увидеть в ней продолжение громадной традиции.

Кожинов отмечал, что «по-настоящему жить можно только тогда, когда человек это чувствует» – свою неразрывную связь с историей. Даже «чисто телесную». Он приводил пример, что количество предков каждого человека необычайно расширяется при углублении в историю.

«Каждый должен осознавать, что какой-то из его предков участвовал в войне 1812 года, какой-то участвовал в Куликовской битве», – говорил учёный.

Свою задачу Вадим Валерьянович формулировал, как стремление оживить в себе память о тысячелетней истории страны и народа, ведь всё, что творилось в стране, живёт в нас самих. Он полагал, что рано или поздно люди научатся оживлять эту память. По его словам, это будет чудо, но оно вполне реально.

Это перекликается с живым чувством личной сопричастности к истории через предков, сформулированным ещё Павлом Флоренским. Он писал, что «быть без чувства живой связи с дедами и прадедами – это значит не иметь себе точек опоры в истории. А мне хотелось бы быть в состоянии точно определить себе, что именно делал я и где именно находился я в каждый из исторических моментов нашей родины и всего мира, – я, конечно, в лице своих предков».

Надо сказать, что рассуждения Тишина о родстве вовсе не были плодом долгих и мучительных умозаключений.

Захар Прилепин пишет: «он никогда особенно и не думал о том, что говорил сейчас. Наверное, неформулируемое всё это лежало где-то внутри, и сразу сложилось воедино, едва случилась необходимость». Что та память об истории, генетическая память, о которой рассуждал Кожинов.

Без этой памяти, исторической связанности человек и в самом деле получается одна пустота.

* * *

В романе «Июнь», опубликованном в 2017 году, Дмитрий Быков говорит о предчувствии Великой Отечественной войны. О том, что к ней привело и чем она стала для страны. В его версии война была безальтернативна и неизбежна. Россия обречена на войну и тогда, и сейчас. Напрашивается параллель с теорией взрывного характера развития России из статьи Юрия Лотмана «Механизм Смуты».

По Быкову, войны – необходимые спутники отечественной истории. Россия беременна войной. Война здесь – разрешение от бремени, она имеет своеобразный психотерапевтический и в то же время объединительный эффект для нации. Она – лекарь, разрешающий внутренние проблемы, списывающий их до поры, пока они снова серьёзно не назреют.

Россия – не приспособлена к мирной жизни, поэтому война – её предел мечтаний. А всё потому, что она «отмывала, переводила в разряд подвига что угодно – и глупость, и подлость, и кровожадность; на войне нужно было всё, что в мирной жизни не имеет смысла. И потому все они, ничего не умеющие, страстно мечтали о войне – истинной катастрофе для тех, кто знал и любил своё дело», – пишет Быков.

Быковские предвоенные годы – это ожидание катастрофы, которая всё спишет, обнулит. В концепции объяснения начала войны у Быкова есть и традиционная формула «за грехи». Как в случае с испепелёнными Содомом и Гоморрой должно же «невыносимое существование когда-нибудь кончиться».

В этом Содоме все изначально виновны. Во второй части романа журналист Борис Гордон рассуждает о том, что страна «неутомимо плодит виноватых, виноватыми легче править, а в России не бывает невинных, все помазаны с детства, с первых шагов, условия таковы, что невозможно не согрешить».

Так Быков ставит вопрос греха всей отечественной истории, которая в его оптике сама по себе калечна и содержит «чёрное пятно», оно «будет теперь расползаться, пока не захватит её всю».

По его мнению, грех – вечная эстафета российской истории. Он тянется дальше и рано или поздно, как гнойник, нарывает войной. Страна у автора сравнивается с ковром, «который сам по первому требованию выпускает всю пыль…».

Быковская историософия заключается в том, что накопление греха, который является субстанциональным свойством отечественной истории, ведёт к войне, и так по кругу дурной бесконечности мясорубки.

Война – Немезида России. Она карает, но в то же время и избавляет от собственного мучительного существования обитателей порочного Содома: «эта система, изначально кривая, ещё до всякого Октября, могла производить только больные ситуации, в которых правильный выбор отсутствовал».

Так он подводит к мысли, что у русских «единственное их предназначение – война». Иначе невыносимо жутко станет от собственного бытия и от самих себя, ведь это «народ-предатель. Никакой внутренней основы. Он предаёт всех».

Дмитрий Быков – Лёва из романа «Санькя» Захара Прилепина – продолжает твердить про кошмар русской истории и ожидает, когда же он закончится. Ждёт и злится от того, что мы не торопимся погрузиться в тартарары и тем самым подтвердить его прогнозы.

* * *

«Я всю Россию ненавижу», – известная реплика Смердякова.

У Василия Розанова есть точное определение всей этой публики: «погребатели России».

Они давно уже создали особый жанр со своей образной системой, стилистикой, канонами и догматикой.

Это слово о погибели, её предвкушение или страсть к констатации, эстафетная палочка, состоящая из нигилизма, эсхатологизма, ожидания больших гарей и создание образа идеала земного, но не здесь, а там. Отсюда и пересмотр понятия Родина: она там, где идеал. Здесь – недоразумение, плен и мучения. Похитили, поместили, отдали чужим, но истинное родство просыпается, и оно там.

Ориентация на идеал там не оставляет никакого шанса здесь. «Россия – мертва. Это труп», – излагал Розанов суждения Мережковского, рассуждающего о близком пределе, за которым «Россия уже не исторический народ, а историческая падаль».

Нынешние «погребатели» изначально исходили из понятия «падаль», как данности.

Всё дозволено, если Бога нет. А если Россия мертва? Долой все ограничения и стереотипы! Для «погребателей» открывается невероятный простор и свобода. Они будто получают особый жреческий статус, дающий им мандат на возделывание этой пустой и неродимой почвы.

В этом не только творческий порыв, но и долг, потому что Россия беременна катаклизмами, это – прикрытый фиговым листком хаос, который необходимо закатать в цемент. Так полагают, этим руководствуются.

* * *

О катастрофичности русской истории в 20-м веке писали многие.

Так, Николай Бердяев отмечал, что «развитие России было катастрофическим», что для её истории характерна «прерывность».

Своеобразное дыхание истории: вдох – выдох.

Единение, общность – распад, усобица, рознь. Катастрофичность применительно к отечественной истории трактуется как раскол. Собственно, противостояние разобщенности, расколу являлось главной темой отечественной культурной традиции, начиная с первых её веков.

Опять же расколы породили особое раскольничье сознание.

Вот так о нём писал тот же Бердяев: «раскольники начали жить в прошлом и будущем, но не в настоящем». Отсюда и прогрессирующий нигилизм по отношению к настоящему, что со временем стал свойством национального сознания.

Очень показательно такое направление старообрядчества, как «нетовщина». Мир во зле лежит, наступило царство Антихриста или прореха, тёмные времена, ошибка истории, её провал и пустота. «Ныне на земле нет никакой святыни», надо держаться старой веры, только в ней содержатся ключи к спасению.

Любопытно, что о раскольничьей идеологии Бердяев вспоминает, рассуждая об интеллигенции, которая «не могла у нас жить в настоящем, она жила в будущем, а иногда в прошедшем». Бердяев писал, что «психологически она – наследие раскола».

Со временем её апокалиптический настрой только усиливался, но применялся по преимуществу по отношению к отечественной цивилизации, к которой демонстрировалось крайнее отчуждение, как к чему-то глубоко порочному. Понятно, что при этом должен быть ориентир – свой Китеж-град, Беловодье, подобие Царства Небесного на Земле. Или град на вершине холма.

Лёва, поедающий яблоко, переехал в Штаты, в России он признан иноагентом. Написал биографию Зеленского, а ранее обещал восславить генерала Власова.

После 24 февраля 2022 года либеральная интеллигенция, которая все постсоветские годы ходила в ранге властителей умов, подалась за пределы страны. Релоканты эпохи СВО позиционировали свой категорический разрыв с Россией. Это была та самая «нетовщина». Речь уже не шла о каких-то политических, идеологических разногласиях, всё отечественное воспринималось через призму нигилизма, а будущее – лишь через полную зачистку всего и вся, что-то подобное большим гарям.

* * *

Они твердят, что русская культура не должна быть жёстко привязана к почве.

«Отказ от привязки к почве – главная идея 21 века», – утверждает Лёва-Быков уже в наши дни.

В декабре 2023 года пранкеры Вован и Лексус записали с литератором любопытный разговор, представившись главой офиса украинского президента Андреем Ермаком. Пранк вызвал большой резонанс.

Симптоматика заболевания в этой беседе была представлена в концентрированном виде, как в пробирке. Красной нитью проходят быковские мечты о служении и полезности Украине. Он заявил, что готов по первому зову приехать в незалежную. Рассказал о своих надеждах, что ВСУ захватят Мариуполь, поведал о готовности отдать гонорар от своей книги о Зеленском на закупку дронов для Украины.

Высказался он и по поводу убийств русских. «Обидно» – именно такое слово употребил литератор, но подобное он вполне понимает и оправдывает.

«Что это? Обыкновенное предательство или душевное нездоровье?» – тогда задалась вопросом по поводу быковских откровений официальный представитель российского МИДа Мария Захарова.

Предательство – такой же вечный сюжет, что и продажа души. А без души о каком душевном здоровье можно говорить? В своё время Быков не раз проговаривал, что мечтает написать про генерала Власова. Он – его герой. Но подвернулась конъюнктура в образе Зеленского, которого он с большим энтузиазмом воспел в очередной книге.

Понятно, что почитание Власова и Зеленского возникло не на пустом месте, не за ситуативную бочку варенья и корзину печенья. Идея фикс состоит в том, что «порочную» российскую почву необходимо зачистить до основания, чтобы и воспоминание о ней сохранилось разве что в страшных сказках. Вместо неё следует насадить новую почву, совершенно никак не связанную с Россией. Всё это соответствует и планам новой быковской родины относительно нашей страны. Отсюда и страстная любовь к нынешнему украинскому режиму, который как раз и демонстрирует особую прыть на ниве корчевания.

Идеологический шаблон, в который Быков и подобные ему персонажи себя поместили, – идея полного переформатирования культурно-цивилизационного кода страны. Таково и было их культурное делание. Поэтому и западный императив плохих новостей из России последовательно насаждался в нашей стране, формируя весьма специфическое своеобразие культурной политики по заветам старика Сороса.

Выверт этот родом из перестроечных времён, когда массированным идеологическим прессом создавалось отчуждение от всего своего как неизменно порочного и ущербного. В итоге получили грандиозную катастрофу и дальнейшую смуту, последствия расхлёбываем до сих пор. Окончательно те установки оформились в манифесте-воззвании октября 1993 года, известном под названием «Раздавить гадину!».

Всё это к тому, что логическая эволюция высказываний литератора Быкова, приведшая его к желанию финансировать покупку дронов для ВСУ, – не личная мания, не странности творческой натуры. Быков всегда отлично чувствовал конъюнктуру, держал нос по ветру и ловко плыл по волнам «центральных убеждений». В Зеленском он увидел то, что Лёва жаждал обрести в Тишине и «союзниках», – но не задалось.

Главная симптоматика этой пандемии отчуждения – в вирусе нигилизма, который стимулировался и всячески приветствовался либеральными цивилизаторами. Они в какой-то момент стали воспринимать себя хозяевами отечественной культуры. Принялись мнить, что не просто приватизировали её, но должны переписать с чистого листа и изменить до неузнаваемости. Вот и подобные литератору «цветы» слишком усердно поливали и удобряли.

Поэтому тот же Быков так ненавидит Достоевского, который всё о подобном типаже рассказал, раскрыл, к чему приводит отказ от привязки к почве, от традиционных ценностей, памяти. Что-то перещёлкивается в человеке, и он заболевает до такой степени, что являет мумию себя с пустотой и сквозняком внутри, опасным для окружающих.

Это смердяковщина.

Поэтому Быков и ненавидит истово сейчас Прилепина, наблюдая в сравнении свой ничтожный масштаб.