С началом СВО люди, бегущие и проклинающие свою страну, принимались рассуждать о новой волне эмиграции и отождествлять себя с предыдущими. Выходило, что Россию в очередной раз якобы массово покидают лучшие люди: ум, честь и совесть. Итог предсказуемый: льды рано или поздно растают, а изгнанники на белом коне вернутся победителями.

Много было рассуждений и о двух народах. Один тёмный и забитый, рабский и послушный, мало на что способный и к чему пригодный, да ещё и со «зверем» хаоса и разрушения внутри. Другой – прогрессивный, евроориентированный, который только и делал, что всё здесь созидал и окультуривал, пытался изменить тёмную российскую сущность. На нём будто бы всё и держалось.

В риторике этой – ничего нового, все прежние перестроечные идеологические клише с теорией истощения генетического потенциала. С ярлыками вроде «совок», люмпен, «красно-коричневое большинство» и т. д. Считалось, что, когда эти агрессивно-послушные навсегда отойдут в небытие или прочно будут зафиксированы на маргинальной периферии, тогда и наступит процветание.

Современный отечественный раскол произошёл вовсе не после 24 февраля и даже не в 2014 году (хотя именно тогда логика размежевания предельно чётко обозначились). Всё это – длящаяся перестроечная инерция, запустившая процессы распада и смуты. Именно тогда взяла верх теория всечеловечества и нового мышления. Именно тогда утверждали, что отечественное цивилизационное своеобразие является причиной всех бед, мало того – грозит всему миру катастрофой. Поэтому необходимо отвергнуть его, как ветхие ризы, стать, как все в цивилизованном мире. Произвести отмену отечественной культурной традиции, взамен установить новую или переписать прежнюю до неузнаваемости.

Именно в перестройку, по словам Сергея Кара-Мурзы, «получила второе дыхание идея о том, что интеллигенция представляет собой особый народ, не знающий границ и “своей” государственности». И сейчас этот «народ» воспринимает себя за вторую и лучшую Россию.

Собственно, тогда и появилась вторая Россия, как категорический антипод первой. И дело не в идеологии, не в режиме, а в сущностных основах отечественной цивилизации. Вторая их напрочь отвергала. Воспринимала первую за территорию пустоты. За ничто. И всё её культурное делание сводилось к тому, чтобы бесконечно доказывать этот тезис и не допускать в нём сомнений.

И то, что произошло на Украине, – очень близко к тому идеалу, к цивилизаторскому проекту второй России. Этакое Беловодье либеральной интеллигенции. Выверт истории, в том числе вымарывание истории общности, культурная и религиозная подмена, выхолащивание памяти – примерно те исходные, с которых можно реализовать европроект на зачищенной почве.

Эта вторая Россия должна была произвести подмену, заместить собой основную и единственную. Это и была длящаяся логика современного раскола или нового самозванства, которая как раз и была пресечена 24 февраля 2022 года, когда Россия вновь обрела себя настоящую.

Именно тогда стало отчетливо понятно, что нет никакой альтернативной России, что Россия одна. Что та, вторая – самозваная – в реальности лишь фантом и фикция, обольщение, соблазн. Поэтому и не работает ассоциативный ряд ни с «философским пароходом», ни с первой волной эмиграции. Расхождения слишком коренные и бросающиеся в глаза. Тогда происходил разрыв с реально существующим, когда Россию старую мучительно и тяжело сменяла новая, но в то же время остававшаяся прежней. Сейчас же мы столкнулись лишь с заклинателями пустоты и старателями отмены, которые и воспринимали себя здесь в качестве странников и пришельцев.

Когда говорят про две России, вспоминается рассказ «Чужие» Василия Шукшина, а перед глазами его же образы «энергичных» людей. Или «самосвал-труженик» Петра, пресекший в финале «Калины красной» путь «Волги» с публикой, пытавшейся отменить мужика. Или определение «приблуда поганая» – с этими словами герой романа «Санькя» выбрасывал в окно либерального советника. Так вскоре и распорядилась сама история, преодолевшая раскол и вышедшая из топей самозванства.

* * *

Иногда сам Захар Прилепин говорит голосом своего героя. Особенно, обращаясь к той реальности, которая в постсоветской России кромешно главенствовала. Этот голос неотделим от него, он никогда не менялся.

«Я жил в стране, где по всем окраинам 30 лет полыхала гражданская война, в которой я периодически участвовал, где Савик Шустер, Познер и Шендерович вели программы на центральных телеканалах, да и Ксения Анатольевна не в интернете обитала, как нынче, а не сходила с голубых экранов натурально никогда. Где Иван Ургант с будущими иноагентами праздновал свой бесконечный бал. Где страной, экономикой, культурой управляли люди, очень серьёзная часть которых нынче вдруг оказалась натуральными врагами. О чём, впрочем, и тогда было понятно.

Где, наконец, я вкалывал на трёх работах, чтоб кормить семью, – а повесткой рулила Маша Гессен и сотня-другая её клонов», – писал Прилепин в ноябре 2023 года.

«И я был должен это любить?» – задавался он вопросом. – «Как вспомню, так вздрогну».

Теперь, по его словам, «пацаны воюют и умирают, исправляя ошибки всей этой нечисти, сидевшей в наших душах и на нашем бабле».

Так он объясняет своё пребывание в оппозиции к торжествующим реалиям: «Чтоб всё это поломать и хоть немного подмести у нас дома, не надо было ждать 30 лет, я вас уверяю. Лет 20 назад уже можно было начать».

* * *

Ещё недавно все они были лидерами мнений, нравственными авторитетами, современными классиками, властителями дум, символами гуманизма и этическими эталонами. Задавали повестку, с ними призывали сверяться и держать равнение. По крайней мере, их назидательная и высокомерная «проповедь», обличающая тутошние нравы и не терпящая возражений, звучала отовсюду. Она будто бы была призвана пристыдить, вразумить, направить на путь истинный заблудших.

Но вот 24 февраля, с началом СВО, будто включили свет. Оказалось, что перед нами вовсе не те, за кого их принимали. И задачи у них весьма специфические. Сейчас уже и не удивляет, что эта публика не просто не приняла Россию, но всей душой оказалась с киевским режимом, прямо помогает ВСУ, оправдывает терроризм.

Писатель Людмила Улицкая саморазоблачилась в интервью пранкерам Вовану и Лексусу. Перед ней свою публичную «голую вечеринку» откровений устроили Дмитрий Быков и Борис Акунин. Все как под копирку раскрывали то, что мы и так о них отлично знаем. Весь свой духовный срам и зияющую пустоту вывернули наружу.

Но всё-таки поражает в подобных откровениях абсолютная разобщённость с отечественной культурой и традицией, нечувствительность и глухота. Чуждость. Отечественная цивилизация, её культура, история и география, традиция и религии, её люди – главный враг всей этой публики. Что-то напоминает? Да, та самая тоталитарная идеологическая Украина в головах, то есть полное обчуждение и отмена всего уникального, своеобразного, особого, своего. Абсолютное беспамятство.

Орудовали старательно: кто ломом, кто молотом, кто брал гаечные ключи и отвёртки и деконструировал здесь всё. Спешили разобрать до основания. Крушили нещадно, пыль стояла и оседала в головах людей до помутнения. Потрошили отечественную культуру, мумифицировали её, чтобы наполнить собственным содержанием, навязать свой канон, свои догмы, свою систему ценностей. Создать своего Голема. Вспомнился герой ужастика Джиперс Криперс, поедающий глаза и внутренности жертв, а их тела сшивающий в жуткий ковёр. Очень похоже.

Заходило это, как и в перестроечные годы, через безудержное обличение советского. Для чего у них годилось всё, вплоть до немецких листовок времён Великой Отечественной войны и методичек периода холодной войны по расшатыванию общества. Всё это масштабировалось на всю отечественную историю, которая выстраивалась в качестве пути порока. Через систему подмен переписывалась история Второй мировой. Наносился удар по вере, когда утверждалось, что корень отечественных бед в Православии. Якобы вера, как и позднее коммунизм, изолировала Россию, стала преградой на пути культурной интеграции с цивилизованным миром, развила неприятие инакомыслия и т. д. Христианство, дескать, символ духоты и тошноты. А в России – ещё и бескультурья, дикости, близкой к язычеству. Всеми этими деконструкциями буквально был нафарширован роман Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик», собравший в нашей стране в свое время щедрую премиальную жатву.

Можно сослаться на презумпцию личного авторского мнения, поиски и заблуждения, свойственные любому человеку, особенно творческому. На самом деле так было принято, так положено. Если хочешь вписаться в систему, будь добр принять правила игры. Это будет и социальным лифтом, и путём к успеху. Ту же литературу назвали индустрией – так её обустроили и стандартизировали.

Улицкая – не частный человек, а система, особый конвейер корпорации по выверту и отмене. Они всей душой с Украиной, потому что та продвинулась существенно вперёд в общем проекте. И чем больше ада там, чем больше костров, смертей, факельных шествий, тем им милей, ведь это пламя и ужас они воспринимают очистительными. Чем качественнее всё будет выжжено вокруг, тем больше шансов установить на пустом месте нечто иное, никак не связанное с прежним.

Та же Улицкая не только носитель совершенно определённых догм и обладатель специфической оптики, но она формировала здесь новый канон, утверждаясь, совершенно необоснованно, в ранге живого классика. У неё появлялись последователи и ученики, посредством массированного пиара и продвижения входившие в моду. Они подвизались на ниве национальных вопросов с расчёсыванием реальных или мнимых травм и обид. Деколонизация и борьба с неким русским колониализмом – это вообще сейчас магистральная тема, которая обладает эффектом ржавчины, разъедающей общество.

Дальше приходили расчёсыватели личных травм, мало отличимые друг от друга, страдающие от огромности страны, атмосферы насилия, которая давит на них могильной плитой и не даёт раскрыться.

Целая грибница, которая разрослась в созданных предельно комфортных условиях. Она стремилась к монопольной власти во всех сферах и особенно духовных, где глушила всё живое, выдворяя любое инакомыслие на маргинальную периферию. Всё для того, чтобы кардинально изменить человека, чтобы он мать свою не узнал и родных не помнил. Ничего не помнил, а только насыщался той пылью, которую столбом поднимала Улицкая и ей под стать. Народ для разврата собрался. Имя им легион…

В романе всю эту публику олицетворяет ученик отца Саши Тишина, преподаватель с либеральными взглядами, а после и вовсе советник губернатора – Алексей Безлетов.

* * *

Советник. Инфернальный образ. Искуситель. Разрушитель. Нечто не от мира сего.

Без. «Без божества, без вдохновенья…» Образ пустоты. Ничто. Ничтожное.

Собственно, на это и было ориентировано постсоветское культурное делание с вектором на повальную европеизацию – принудительную попытку сделать Россию иной, чем она есть на самом деле, лишить национальной идентичности, превратить в расчищенный плацдарм, который можно окультуривать. Отменить её. Безлетов – преподаватель философии. Доцент-гуманитарий, у которого со временем выработались повадки «маститого театрального актёра». Ученик отца: рядом с линией родства появляется приблуда, которой важно разорвать все связи, похоронить. Этакий благопристойный и представительный Смердяков.

Безлетовщина – деструктивная энергия, с которой стране приходится сталкиваться до сих пор. Подпольный дух распада, вырвавшийся наружу из расщелины и разлома, образовавшегося в последние годы жизни великой страны, от финала которой тогда прошло пятнадцать лет. Пустота Безлетова её добивала и мародерствовала на руинах. История этого буйства, к сожалению, не закрыта, а распадное не запечатано в подполье.

* * *

В «Убийстве часового» Эдуард Лимонов писал: «Интеллигенция. Упрямые, самоуверенные, воинственные, агрессивные, истеричные. Каждый – маленький, нетерпимый к другой идеологии Пол Пот. (Тот самый, палач Пном-Пеня, диктатор красных кхмеров.) Ради осуществления своих светлых идеалов капитализма сгноят, угробят миллионы, замучают голодом. Чтоб восторжествовала их светлая правда. При этом полуграмотны. Воспитаны по устарелой гуманитарной классической системе. Клянутся Мандельштамом, бранятся Маяковским. Продукты затхлости и герметизма. Мира за пределами России не знают. Слепые и наглые».

Так они и сформировались в особом герметичном пространстве, воспринимая Запад за идеальную картинку, становясь догматичными и не терпимыми к любому иному суждению. В советскую перестройку оказались окрылёнными открывшимися возможностями.

«Да, Соединенные Штаты выиграли психологическую войну против СССР. Им удалось вложить в несколько миллионов черепных коробок советской буржуазии (и прежде всего её авангарда – интеллигенции) свою НАЧИНКУ. Сделать этих людей тотально чужими российской цивилизации», – писал Лимонов.

В лимоновской «Анатомии героя» есть эссе про либеральную интеллигенцию «Пастернаки», дети их «птючи» и «лохи»».

Можно сказать, что из него позже вырос роман Михаила Елизарова «Pasternak», где Pasternak – дыхание потустороннего, несущее вирус разрушения. Морок, который прикрывается видимой оболочкой благопристойности.

«Ересь “пастернаков” возникла в России вскоре после смерти цезаря Иосифа Сталина и быстро распространилась по стране. К середине 60-х в России насчитывались уже миллионы “пастернаков”», – писал Лимонов.

По его словам, «главным в их поведении было не несогласие (диссидентство) с политикой и государственным строем страны, но коренное эстетическое и этическое отличие их от стоявших у власти “лохов”».

В горбачёвские годы «”пастернаки” привели страну к тяжелейшему в ее истории кризису», а затем перебежали к Борису, которого научили «ликвидировать страну»: «Преступление это чудовищное и сравнимое только с падением Римской Империи, до сих пор не осмыслено в достаточной мере. Если христианская ересь угробила Римскую Империю, то “пастернаки” угробили более могущественную империю, “советскую”».

Такова борьба «журавлей и карликов» (по Леониду Юзефовичу), «пастернаков» и «лохов» (по Лимонову). Бесконечное противостояние единства и хаоса, смуты.

* * *

Любопытно, что либералы, а Безлетов был человеком «крайне либеральных взглядов», всё время прячутся за пустоту, пустыню, будто выискивая в ней самооправдание и этическое обоснование. Всё время хочется быть тем самым мальчиком, разглядевшим настоящее убранство короля. Но, с другой стороны, допустим, истинное видит только он один, но как доказать это или опровергнуть? Не навязал ли он своим истошным криком своё мнение обществу? Или его позиция, взгляд не нуждаются ни в каких обоснованиях и доказательствах? Важна только вот эта поза пророка и ясновидца, кричащего, что король не в роскошных одеяниях.

Так или иначе, но подобный крик-озарение очень часто используется и является главным полемическим приёмом.

К примеру, после начала СВО первым на происходящее откликнулась поэзия, много говорилось о поэтическом возрождении. Поэзия русской весны или русской победы, или Z-поэзия. Её яростные критики не удосуживались разбираться в поэтических тонкостях, клеймили конъюнктурой, обвиняли в использовании повесточки и, конечно же, заявили, что с художественной точки зрения эта поэзия ничего из себя не представляет.

«Король голый!» – кричат. Да и не король он вовсе, а плут и самозванец. Ату его!

Так и по всем позициям: никого и ничего. Утверждают, что патриотическая культура в современной России ничего не создала, она ни на что не способна. Впрочем, никому и не нужна. Ничего, ничего и никому! Голый, голый!

Типический пример: весной 2023 года литератор Александр Архангельский в интервью изданию «Репаблик» высказался, что «людей, способных создать масштабную архаическую, милитаристскую, антизападническую культуру, нет в товарном количестве». Есть только Захар Прилепин, который, по словам Архангельского, после 2014 года не создал ничего стоящего. Все остальные – «литературные недоразумения». Литератор настаивал, что стихи «Z-поэтов протухнут, а больших деятелей культуры, вставших на эту почву, нет».

Понятно, что никакой системы доказательств не приводится. Понятно, что высказанное – лишь приём, чтобы разделаться с оппонентом и «доказать», что после 2014 года пошло культурное истощение, деградация и вымирание.

«Либералы 30 лет выкашивали всё им поперечное, культивируя своё. И теперь говорят: да у них там, у патриотов, пусто! Дайте нам даже не 30 лет, а 3 года – и все ваши институции, и у нас будет густо. Но так вы ж не дадите», – ответил Архангельскому Прилепин и добавил, что «в их среде принято проводить коллективные сеансы самоубеждения. Из уст в уста они несут эту весть: “Там, у патриотов – пустыня, никому не нужен их проклятый Донбасс, только садулаю караулову, но что о них говорить”».

Вся эта культурная ситуация была отлично прописана уже в романе «Санькя»: «Саша добежал до той самой плиты, где они отдыхали с отцом.

Плита вся заросла кустами, большая её часть спускалась в воду и поросла зелёной, сопливой, подводной растительностью. Теперь полежать на плите явно бы не удалось.

Глядя на это, Саша испытал тоскливый спазм в сердце – словно не плита лежала в воде, а поверженный памятник».

Схожие ощущение были у героя романа Александра Проханова «Красно-коричневый» Белосельцева, касающиеся крушения страны. Прохановский герой наблюдал, как «истреблялась целая эра, к которой он сам принадлежал. Лопался вектор истории, в котором он двигался и летел». Всё это производило опустошение, и «жизненных сил не хватало на борьбу с пустотой». Мало того, возникало чувство, что «его кинули в огромную лохань, где шло гниение, совершался распад, действовала стихия разложения».

Всё это перестроечная инерция разрушения и нигилизма. Когда первоначальная надежда на обновление общества обернулась обвалом или «катастройкой».

У того же Проханова есть статья «Так понимаю!» 1987 года, в которой он раскрывает своё понимание перестройки, которую «ждали, вынашивали».

Проханов рассуждал, что «перестройка есть инструмент, прокалывающий тромбы, создающий мощный постоянно действующий аппарат интеллектуального и социального творчества, постоянного обновления и динамики». Он напоминал, что весь 20 век социализм менял и преображал мир, такая динамика должна быть присуща и ему.

При этом Александр Андреевич критиковал проявляющиеся разрушительные тенденции. Например, в оценке недавней истории, когда она рассматривается не в своей общности, а разбивается на десятилетия, после чего делается вывод о её несостоятельности. Когда дореволюционная Россия противопоставляется Советскому Союзу.

Проханов делал акцент на том, что «не следует идти с огнемётом по хронике наших семидесятилетних свершений», то есть погружать их в нигилистическую камнедробилку. По его словам, «огнемёт – никудышное средство для историографа», ведь «история – не ракета, сжигающая свои ступени, а живое древо, существующее во всех измерениях». Оно «живёт всё целиком, разом, единым дыханием».

Это был один из редких голосов, говорящих о целокупности, провиденциальности истории. К сожалению, в обществе преобладал разрушительный раж с той самой жаждой разнести до основания, а потом посмотреть, что из этого будет. Любопытно же. Так страна погрузилась в топи нигилизма, разрывающие ее на части до состояния пустого места.

Поверженный памятник оказался в воде, поросший сопливой растительностью.

* * *

Отчего так произошло, в чём причина современного культурного разлома, когда страна подверглась колоссальному культурному выверту, обчуждению или евроремонту? Отчего действовала тотальная политика отмены отечественного?

«Русская культура стала великой, когда Россия стала Европой», – проповедовала, например, Юлия Латынина. Без Европы остаётся лишь «московская Русь с её домостроем, ксенофобией, технической отсталостью…».

«Ценность русской культуры и мысли – в умении смотреть на себя глазами европейца. На этом строилась вся русская культура и литература, всё лучшее в ней было европейским. В этом смысле утверждать, что Россия не Европа глупо. Если истреблять европеизм в культуре, уничтожим саму культуру вообще», – вторил ей тогда же поэт Лев Рубинштейн.

Подобная оптика была выстроена в силу установки на европеизацию, то есть на принудительную попытку сделать Россию иной, чем она есть на самом деле, лишить национальной идентичности, превратить в расчищенный плацдарм, который можно окультуривать. Колонизировать.

Тут можно, к примеру, вспомнить Михаила Шолохова, который еще в конце 70-х в письме генсеку Леониду Брежневу отмечал, что «без возврата к русской национальной традиции мы не выдержим предстоящего противостояния с врагом». Говорил про две культуры внутри страны: хранящая Отечество и втайне ему враждебная. Говорил про искажение отечественной традиции, её принижение. Что отечественной цивилизации противопоставлен западный проект, грозящий её отменить. Вскоре это и произошло. Об этом письме подробно рассказывает Захар Прилепин в шолоховской биографии.

Обчуждение – стремление стать иным, уподобиться иному, перенять чужую традицию, поставив крест на своей, которая воспринимается ущербной, неполноценной, приниженной. То есть европеизироваться. Это давняя болезнь, к которой Россия в полной мере до сих пор не выработала иммунитет. Оттого её и шатает, и эти шатания оставляют после себя цивилизационные разломы.

Иллюзия европеизации, что Емелина печь. Стоит сказать «по щучьему велению», и всё должно чудесным образом управиться.

Об утопичности подобных воззрений аргументированно писал отечественный философ Николай Трубецкой в работе «Европа и человечество» (1920 год), где отмечал, что «полное приобщение целого народа к культуре, созданной другим народом, – дело невозможное». А ведь в советскую перестройку прельщали именно такими перспективами, возвращением в лоно «цивилизованного мира».

Трубецкой отмечал, что «одним из самых тяжёлых последствий европеизации является уничтожение национального единства, расчленение национального тела». Тот самый разлом, распад и разрушение.

Философ говорил и о том, что в такой ситуации увеличивается и поколенческая дистанция, утрачивается преемственность: «в народе, заимствовавшем чужую культуру, каждое поколение живёт своей особой культурой, и различие между “отцами и детьми” здесь будет всегда сильнее, чем у народа с однородной национальной культурой».

Происходит и серьёзное общественное расслоение, возникают те самые противостоящие друг другу две культуры: отечественная и заимствованная. Первая мыслится отсталой, вторая – прогрессивной и предпочтительной.

«Большею частью европеизация идёт сверху вниз, т. е. охватывает сначала социальные верхи, аристократию, городское население, известные профессии, и затем уже постепенно распространяется и на остальные части народа», – писал Николай Трубецкой, добавляя, что процесс этот идёт медленно и может растянуться на несколько поколений.

Процесс расслоения приводит к тому, что разные «классы являются не частями одного национального целого, а обособленными культурными единицами, как бы отдельными народами со своими культурами и традициями, со своими привычками, понятиями и языками».

В 2014 году о схожем расслоении будет писать и Захар Прилепин в эссе «Две расы», констатирующем, что «у нас две расы. Эти две расы – иной крови. Разного состава». За этот текст Прилепину очень сильно пенял Роман Сенчин: дескать, перестал шифроваться и разобщает.

По мнению Трубецкого, подобное «расчленение нации вызывает обострение классовой борьбы, затрудняет переход из одного класса общества в другой», «препятствует сотрудничеству всех частей народа в культурной работе». В целом создаются условия, которые «неизбежно ослабляют европеизированный народ и ставят его в крайне невыгодное положение, по сравнению с природными романогерманцами».

В культурном отношении европеизированный народ «оказывается мало продуктивным: он творит мало и медленно, с большим трудом. В усвоении открытий, в процессе распространения он проявляет ту же медлительность». Отсюда он и представляется в качестве отсталого с европейской точки зрения. Воспринимается неизменно ниже природного европейского. Что и происходило в постсоветской России, впавшей через эпигонство и подражательство в культурный застой.

Для примера можно вспомнить перестроечный неистовый азарт по переделке всего отечественного по цивилизованным лекалам. В качестве ориентира представлялась западная мерка, с точки зрения которой всё отечественное воспринималось ничтожным, потому как не подпадало и не укладывалась в стандарты. К подобному уничижительному сравнению сводился весь перестроечный пафос в духе «Путаницы» Корнея Чуковского: «замяукали котята: “Надоело нам мяукать!”». Что и привело к большому пожару.

Вот Евгений Евтушенко в 1987 году писал: «Сейчас стоит вопрос о жизни и смерти одной из величайших идей человечества. Если эта идея умрёт, то даже при условии экономического процветания мы превратимся в ничтожное бездуховное общество, где правят деньги и вещи». Далее перестроечный трибун выводил формулу «желаемого общества», где сочетается экономическое и духовное процветание, залогом которого является гласность.

Речь идёт о демократии, которая воспринимается универсальной категорией, мало того – обязательной для нормального человеческого существования. Сейчас пафос того же Евтушенко воспринимается чрезмерным и бесконечно наивным, но тогда это было общим местом, которое практически не оспаривалось. А если и ставилось под сомнение, подобное объявлялось вылазкой красно-коричневых и саботажем.

Позволю себе большую цитату из работы Трубецкого, насколько точно в ней описаны все процессы, произошедшие в новейшей отечественной истории: «Приняв европейскую культуру, он (народ – А. Р.) вместе с ней воспринимает и европейские мерила оценки культуры. Он не может не замечать своей малой культурной продуктивности, того, что его культурный экспорт развит очень слабо, что распространение новшеств у него идёт очень медленно и с затруднениями, что значительная часть его национального тела очень мало или вовсе не причастна к той романогерманской культуре, которую он считает “высшей”. Сравнивая самого себя с природными романогерманцами, европеизированный народ приходит к сознанию их превосходства над собою, и это сознание вместе с постоянным сетованием о своей косности и отсталости постепенно приводит к тому, что народ перестает уважать самого себя. Изучая свою историю, этот народ оценивает её тоже с точки зрения природного европейца: в этой истории всё, что противоречит европейской культуре, представляется злом, показателем косности и отсталости; наивысшим моментом этой истории признаётся тот, в который совершился решительный поворот к Европе; в дальнейшем же ходе истории всё, что бралось из Европы, считается прогрессом, а всякое отклонение от европейских норм – реакцией. Постепенно народ приучается презирать всё своё, самобытное, национальное. Если же прибавить ко всему этому вышеупомянутое расчленение национального тела, ослабление социальных связей между отдельными частями этого тела вследствие отсутствия у них единой культуры, общего культурного языка, – то станет понятным, что патриотизм у европеизированного народа всегда развит чрезвычайно слабо. Патриотизм и национальная гордость в таком народе – удел лишь отдельных единиц, а национальное самоутверждение большею частью сводится к амбициям правителей и руководящих политических кругов».

Всем этим наметившимся процессам был посвящен роман Всеволода Кочетова «Чего вы хотите?», вышедший в 1969 году. Там были и такие слова: «приход западной “демократии”, которой завлекают вас, молодых русских, западные пропагандисты, – это отнюдь не полные витрины ширпотреба, а прежде всего истребление ваших народов, уничтожение вашего государства, уничтожение России».

«Надо истребить, до конца, до ровного, гладкого места всё русское», – говорят у Кочетова инициаторы нового ползучего похода на Восток. Для этого необходимо зачистить, вывернуть наизнанку отечественную культуру и искусство, ведь в ней, как в древнерусской иконе, запечатлена идея собора, объединения. На иконе Пантократора кисть сжата в кулак, «Рублёв изобразил множество святых, которые все вместе, где-то на вершине небесного свода, зажаты в одной могучей руке. К этой руке со всех сторон стремятся сонмы праведников, созываемые трубами ангелов, трубящих кверху и книзу». Эта идея единения наполнила и русский коммунизм. Отсюда и яростное противодействие ему в виде вирусов розни, разъединения, усобицы, провоцирующих самоотрицание, самоуничижение, всевозможные комплексы, подпитывающиеся клеветой.

«Отсутствие веры в себя, конечно, опять-таки является большим минусом в борьбе за существование», – писал Николай Трубецкой, добавляя, что «нации малопатриотические, с неразвитым чувством национальной гордости, всегда пасуют перед народами, обладающими сильным патриотизмом или национальным самомнением».

Вот и ответы на вопросы по поводу отечественной культурной катастрофы, которая растянулась у нас на все последние десятилетия и особенно остро проявилась 24 февраля, с началом СВО, когда культура и литература по большей части оказались не со своей страной, попытались прикрыть свой срам чёрным квадратом, а то и проклятиями.

Николай Трубецкой призывал к противодействию: мириться с подобным положением дел нельзя, потому как оно крайне губительно для страны.

«Народы, не противодействующие своей “отсталости”, очень быстро становятся жертвою какого-нибудь соседнего или отдалённого романогерманского народа, который лишает этого отставшего члена “семьи цивилизованных народов” сначала экономической, а потом и политической независимости, принимается беззастенчиво эксплуатировать его, вытягивая из него все соки и превратив его в “этнографический материал”». Столетие назад написано, а будто сегодня. Удивительно!

Или вот ещё одно точное и провидческое наблюдение: мыслитель отмечает, что попытки европеизированного народа уподобиться Европе, догнать её приводят к скачкообразному развитию прыжками, которые «нарушают весь ход исторического развития».

«В короткое время народу нужно пройти тот путь, который романогерманцы прошли постепенно и в течение более долгого промежутка времени. Ему приходится перескакивать через целый ряд исторических ступеней и создавать сразу, ex abrupto, то, что у романогерманцев явилось следствием ряда исторически последовательных изменений. Последствия такой скачущей “эволюции” поистине ужасны. За каждым скачком неминуемо следует период кажущегося (с европейской точки зрения) застоя, в течение которого надо привести в порядок культуру, согласовать результаты, достигнутые путём этого скачка в определённой сфере жизни, с остальными элементами культуры. А за время этого “застоя” народ, понятно, опять и ещё больше отстаёт», – отмечал Николай Трубецкой.

Практически об этом же рассуждал Юрий Лотман в статье «Механизм Смуты», написанной сразу после распада СССР. Он говорил: «история строится как цепь взрывов». Говорил о непримиримых противоречиях, на которых была построена отечественная государственность в 18-м веке. В первую очередь это «заключалось в строительстве “регулярного” государства на крепостнической основе». То есть, как полагал Лотман, происходило смешение европеизации с приметами собственной отсталости.

Впрочем, учёный приходил к иным выводам, нежели Трубецкой. Совершенно в духе времени, когда всё своё было дискредитировано, – а это, напомним, 1992 год. По его мнению, катастрофичность, то самое развитие взрывами, является типологической особенностью отечественной культуры. Преодолеть это возможно только через абсолютный западоориентированный вектор. В завершении своей статьи Лотман писал: «В настоящее время переживаемый Россией кризис, с одной стороны, всё тот же кризис, который в разных формах, но с единой сутью повторялся весь период между Петром и нашей современностью. С другой стороны, мы переживаем принципиально новую ситуацию, ибо сейчас вопрос о переходе к общеевропейской тернарной структуре приобрел гамлетовский характер – “быть или не быть”».

Трубецкой же выход из подобных гибельных процессов видел в том, что интеллигенция освободится от обольщения и осознает все опасности процессов европеизации. Должна понять обман и то, что европейская культура вовсе не есть нечто абсолютное и универсальное для всех и может быть разрушительна для других цивилизаций.

* * *

Высказывания Алексея Безлетова можно свести к концепции цивилизационно-исторического разлома.

Нынешние русские такие же, как «новые греки по сравнению с древними. Как воины-ассирийцы по отношению к айсорам – чистильщикам обуви», – говорил Безлетов.

Всё, что имело хоть какой-то смысл, – безвозвратно ушло и сделалось лишь фактом истории. Реальность – пустота, причём у неё нет никаких шансов преобразиться и восстановить цивилизационную преемственность с прошлым.

Заполнить пустоту могут только лишь временные декорации, некое подобие фольклорной деревни или «эстетический проект, на фоне воцарившейся тоски и смуты».

«Народ перестал быть носителем духа», «Россия должна уйти в ментальное измерение», а на её месте если что-то и появится, то принципиально иное, совершенно не связанное с ней, как новые греки с древними.

Можно в этом услышать и отзвуки лимоновской формулы «СССР – наш Древний Рим», но у того звучал бодрый призыв к пробуждению. Здесь же – к похоронам и забвению. К полному обнулению.

Неслучайно Безлетов присутствовал и помогал в тяжких похоронах Сашиного отца – своего учителя. Так для себя он похоронил Россию и всё, что с ней связывало. Впереди – новый проект абсолютно с чистого листа. Лопушьё так лопушьё. Значит, оно победило в борьбе за выживание.

Кстати, эпизод с перевозкой гроба с телом отца в деревню традиционно отмечает либерально настроенная публика в качестве самого сильного в романе.

Выделяла его, например, Людмила Улицкая, которая видела в нём «метафору происходящего» в России.

Улицкая рассуждает так: «отец – алкаш, вся семья уже от алкоголизма вымерла, все мужики», сын (видимо, тоже алкаш) затеял отвезти гроб с телом зимой в деревню, понимая, что дороги нет. Тащили по снежной целине многие километры, так бы и замёрзли, но в соседней деревне чудесным образом проснулся ещё один «алкаш» и, влекомый бессознательным чувством, приехал на подводе и вывез.

В сюжете Улицкая видела раскрытие тайны «славянской души»: «мощное целеполагание с полным отсутствием здравого смысла».

Ещё бы, алкаши кругом. Нажрутся, а после в полубессознательном состоянии совершают какие-то странные и диковатые поступки. Русская хтонь.

Но дело отнюдь не в секрете русской души, здесь ответ на вопрос, отчего в России либеральный дискурс долгое время имел влияние на умы.

Казалось, что он создавал эффект отстранения, когда на нашу реальность будто бы можно было посмотреть внешним взором, поставить объективный диагноз и выписать спасительный рецепт. Вот и прислушивались, и готовились услышать суровую и далеко не приятную, но правду.

Но на самом деле диагност был абсолютно чужим и не скрывал этого. Для него всё здесь было чуждо, непроницаемо, непознаваемо, необъяснимо, а потому пугающе. Отсюда и попытка «окультурить» тутошний злокачественный неустрой, привести к понятному знаменателю и, орудуя скальпелем, отменить. Поэтому и очень надеялись на похороны, что «алкаши» все сами естественным образом перемрут.

Улицкой не было дела до того, отчего отец Саши сгорел от водки, отчего ушёл, категорически не приняв либеральный проект разрушения страны и колоссальных подмен. Она всё это пропустила, ей это совершенно не интересно. Что она могла бы по этому поводу сказать? Про «совка», который не вписался в новые реалии, вот и хорошо, что ушёл и не путается под ногами? Так всё и объясняли, ожидая, когда можно будет похоронить последнего. Чтобы прервать отечественное время.

Безлетов. Без лет. Без времени. История остановилась. Поэтому он и режет Тишину по живому:

«И родины уже нет. Все рассосалось!»

«Вы ничего не исправите».

«Здесь пустое место. Здесь нет даже почвы».

Народ «невменяем»…

Таковы были лозунги господствующей постсоветской идеологии. Победителей.

В ней ничего нового. Еще в 19 веке Астальф де Кюстин писал, что «нужно жить в этой пустыне без покоя, в этой тюрьме без отдыха, которая именуется Россией, чтобы почувствовать всю свободу, предоставленную другим народам в других странах Европы». Его книги широко печатались в 1990–1991 годах.

В этом безлетовском гимне и заклинании на пустоту – преломление собственных взглядов. Особой травмы от крушения утопических надежд и проектов, а также проявление весьма своеобразного чувства ответственности, заглушающего голос совести тем, что здесь ничего стоящего и не было на самом деле. Так трансформировались перестроечные разрушительные иллюзии. В разочарование, за которым пошло отрицание. Что, например, можно было наблюдать после 24 февраля 2022 года, когда люди, жившие в особой системе координат и западной парадигме, категорически не приняли возвращение России в историю.

Схожие с безлетовскими мысли высказывает в романе «Бермудский треугольник» Юрия Бондарева товарищ главного героя – Спирин, своеобразный демон, вышедший из разлома реальности и ставший по ту сторону добра и зла. Он прошёл Афган, принимал участие в событиях 93-го года и, как выяснилось в финале, проявил тогда неслыханную жестокость. В финальном диалоге хмельной Спирин развёртывает «исчерпывающее философское понятие – ничто» через образ «Бермудского треугольника»: «Приборы на нуле. Машины корабля заглохли. Рули не подчиняются. Компас не действует. Глубина и пустота океана. Бездонный колодец. Всех засосёт. Тьма».

Он адепт пустоты, этого ничто, хотя и не признаёт, ненавидит её, но в то же время капитулирует перед ней и, погружаясь в этический нигилизм, принимает его правила.

Пустота – его стихия, он – выпотрошенная мумия, таковым его сделали новые реалии, перестроечный разлом. Спирин – жестоко травмирован сквозняком, вырвавшимся из расщелины грандиозного распада. Он инфицирован им и несёт о нём весть, поражая всё вокруг. Своеобразный апостол распадного хаоса, оставляющий после себя руины.

«Была великая страна – и нет великого гиганта! И нет народа! Утрачен генофонд! Гниющий мусор… И ты в этом мусоре – искуренный до ногтей окурок! Будь реалистом – осознай!..» – проповедует он главному герою романа, Андрею, свой культ пустоты. Реализм в восприятии Спирина – идти в ногу со временем, приспосабливаться под него, прогибаться под изменчивый мир, чтобы не отстать, чтобы оставаться современным и двигаться дальше вместе с победителями.

В финале бондаревский герой стреляет в лицо своему визави – демону «ничто», вышедшему из грандиозной прорехи эпохи разлома.

«А может, и нет никакой России? Может быть, была она и кончилась?» – спрашивает друг главного героя Лёва Голдовский в повести Алексея Варламова «Лох», вышедшей в 1995 году. К этому вопросу его, как и многих, подвел абсолютизированный нигилизм, который устроил победительное шествие в те годы. Голдовский говорит о любви к России, но к какому-то иному умозрительному образу, ушедшему, а реальность – дерьмо, от неё душно и тошно. Так и выстраивается концепция восприятия страны: идеализация абстрактного прошлого и гипертрофированная критичность по отношению к настоящему.

Мир распадается, атомизируется, в нём всё более властвует хаос, и в этом плане тот же Голдовский течёт вместе с этим миром, пытается мимикрировать под него, под логику распада. Роман Варламова завершается сном Голдовского, в котором конец света – это не катастрофа, а постепенный процесс. Последней остаётся Россия «не то, как покидающий последним корабль капитан, не то потому, что больше всех накопилось в ней грехов». И после всего остаётся только одна точка – в деревне «три ветхие старухи, три мойры».

Безлетовские формулы пустоты реанимируют призрак архитектора перестройки Александра Яковлева, который в своём выступлении «Этика и Реформация» на международной конференции в Ватикане в 1992 году заявил, что «я ни за что себя не корю. Больше того, я счастлив». Он также отметил, что необходимо было проводить изменения в сфере идеологии «жёстче и решительнее». В деле демонтажа системы необходимо было ускорение.

Яковлев ещё и в разгар перестройки заявлял, что «демократия обязана жёстко обходиться с теми, кто тормозит экономическую реформу». Это «жёстко» он повторял несколько раз, добавляя, что «перестройка – железная законность».

По его словам, перестройка явилась попыткой вырваться «из абсурда замкнутого круга», что сопровождается изменением «тысячелетней парадигмы общественной жизни». И в этом деле распад СССР был лишь промежуточным триумфом. Основная и конечная цель – исправление, излечение уже всей российской истории. Главные препоны на этом пути: народ – «восточная психология», религия, которая ведёт не к рационализму, а утопизму, и традиции государства, связанные с его географией и призванные подавлять здесь всё живое.

Об этом перестроечном эхе в словах Безлетова и сказал Саша в разговоре с «союзниками», обсуждая услышанные сентенции пустоты.

В те годы, когда требовали «раба по капле… покаяния, прочего», как отметил Рогов, «кромсали тупым ножом по живому телу». Такова особенность смутного времени.

Безлетовски рассуждает в «Обители» поручик Мезерницкий: «…я был в Крыму: ещё дамы, ещё эполеты, но ничего этого уже нет, эта жизнь умерла!.. Есть мёртвые города – где уже никто не живёт, и лишь руины. А это был мёртвый город с живыми людьми!» И добавлял: «всего этого тоже скоро не будет».

Его можно понять: происходило крушение прежнего мира, за который он боролся и отстаивал, наряду с этим шло возникновение нового. У Безлетова совершенно схожие ощущения. Он ещё воспринимает себя за «носителя духа» из числа тех, кто и создавал на этот раз новую реальность, но при этом чувствует наступление «необратимого» – того, что его время уходит и возвращается история.

Писатель Павел Крусанов в книге «Действующая модель ада. Очерки о терроризме и террористах» приводит любопытные рассуждения исследователя Французской революции Огюстена Кошена о том, что в ней большую роль сыграл круг людей, который можно назвать «малым народом» среди «большого народа». Или другое определение – «антинарод».

«Здесь вырабатывался тип человека, которому были отвратительны все корни нации», – писал Кошен. Он также отмечал, что «среда обитания “малого народа” – пустота». Опять же отрезаны духовные связи с народом, который воспринимается в качестве материала, требующего обработки.

«Вы и народ – разные классы, разные сущности, разные общности.

Вы не знаете людей, потому что закрылись от них в своих элитных тусовочках.

Вы не знаете ничего, кроме голландского штурвала вашей модной литературной тусовки, которая “против войны”, потому что так сказал Дудь.

Вы тупо не знаете своего народа.

Потому что это не ваш народ», – писал Александр Пелевин, рассуждая о феномене «трупоедства», который присутствует в так называемой «антивоенной» поэзии периода СВО.

* * *

Алексей Безлетов – собирательный персонаж постсоветского либерала. Его прототипом является литературный критик Евгений Ермолин.

Он родился в Архангельской области. Отец – моряк, поэт Анатолий Навагин. Мать, Нина Ермолина, – фельдшер. Учился в Архангельске, потом на факультете журналистики МГУ, сблизился с Игорем Виноградовым – будущим главным редактором журнала «Континент». Жил и работал в Ярославле, Москве.

В нулевые на Форумах молодых писателей в Липках вёл семинар критики в качестве заместителя главного редактора журнала «Континент». Там и состоялись пересечения с Захаром Прилепиным, которого Ермолин приметил сразу после публикации романа «Патологии» в петрозаводском журнале «Север».

По итогам липкинских форумов издавались сборники «Новые писатели» с произведениями лучших форумчан. В них неизменно выходили и статьи Ермолина как критика, опекающего молодую поросль.

Так, во втором выпуске «Новых писателей» (2004 год) была опубликована статья критика «Литература и свобода», в которой можно отыскать формулы будущих безлетовских сентенций о России, перешедшей в ментальное измерение:

«Россия – пространство духа».

«Россия – сублимация культуры Запада, её специфический экстракт в аспекте не жизненной формы, а ищущего духа».

«Россия всё больше становится не страной, не государством, а состоянием сознания, личностным способом бытия, творческим процессом. Реально уже сейчас русское пространство – почти исключительно ментальное. Россия уже не страна, не государство, а состояние сознания. Мы носим её в себе».

Мировоззрение Тишина и «союзников» диаметрально противоположно этому.

Вспоминая в Риге Негатива, Тишин понял, что «чувство внутреннего достоинства» было самым главным в его характере. Оно основывалось на том, что «однажды в их общий кодекс нормальных, неделимых пацанских понятий когда-то вошло такое слово как “Родина”. Это всё и решило». Это было и отличительной чертой союзников, что делало их цельными с «удивительно ясным» чувством своего достоинства.

Что мог бы на конструкции «носителя» русского духа ответить Саша Тишин? Видимо, всё то же: «я – русский», что не нуждается ни в какой национальной идее, как и партия, в которой состоит «нуждается в своей родине», а не в некоем ментальном экстракте.

«Либерал уверен, что наступили иные времена и в эти времена войдут только избранные», «то есть только он – либерал – войдёт в новое время», – писал Захар Прилепин в своей статье-манифесте «Почему я не либерал».

Это на самом деле очень сильное идеологическое искушение, которое стало программным в постсоветской России – определять контуры игольного ушка социального лифта для избранных, для той самой особой касты носителей особого духа посреди повсеместной пустоты. Любая иная позиция клеймилась как ретроградная, устаревшая, как агрессивная инерция прошлого. В будущее же может провести только либеральный мандат для особо прогрессивной публики. Это почти как пелевинский «солидный Господь для солидных господ». Иным в ментальную Россию духа не выпишут билет, а зайцем туда не просочишься.

Где и на чьей стороне оказался критик Евгений Ермолин с его «пространством духа» после 2014 года (так ведь и до этого у него было «безвременье»)? Всё предсказуемо.

Оказалось, что та цивилизация, которую он силился запихать в мешок ментального измерения, проявила себя, проявилась её история и культура. Реальная, а вовсе не приватизированная избранными носителями духа.

Для Ермолина – наступило новое варварство. Началось то самое «необратимое», которое пугало Безлетова и крушило его проект исхода России, которую он уже похоронил.

В запрещённой ныне соцсети во время событий 2014 года критик Ермолин был крайне эмоционален и негодовал:

«Нашествие ватной гопоты действительно многое обнулило в русской культуре.

У этих пришельцев, у пропагандистски заряженного охлоса, который из всех дней русской славы и бесславья помнит только один критически мифологизированный “день победы”, нет никакой связи с той великой традицией, которая связана с аскезой подлинной, не конъюнктурной святости и творчества, адресованного человечеству и принятого им (Толстой, Достоевский, Чехов, Чайковский, Малевич, Кандинский и еще с 2–3 десятка имен).

Всплыло дикое варварство. Неким потомкам будет интересно наблюдать это одичание в лицах и фамилиях, видеть, как тает в людях человеческое и пробуждаются инстинкты насекомых.

Итог – дурнокачественное сиротство.

Родства не помнящая человеческая муть, которая разводит турусы на колесах, никому уже не интересные. Ни в городе Богдан, ни в селе Селифан. Не Запад, не Восток, а только перверсия того и другого в худших выраженьях, имитирующая величье там, где есть только бесславье и позор.

Означает ли это, что вырождение тотально? Не уверен».

Памятна его реплика в соцсети относительно подборки фотографий позднего СССР: «Какой-то есть остро проступающий на фото тех лет антропологический износ, изношенность, усталость, выморочность, ещё остро памятные и по личным впечатлениям (эти впечатления, впрочем, не рассасываются и сегодня от наблюдений за социальными захолустьями в России и за её пределами)».

Или вот ещё одна соцсетевая реплика Ермолина после 2014 года: «Россия на всех парах летит по своей сумасшедшей орбите под исторический откос, теряя (да уже и не имея, по сути) последних друзей и союзников, мимо смысла и цели, дребезжа идеологической риторикой и салютуя сама себе пропагандой самого примитивного пошиба.

В самоубийственном этом движении, в пляске бесов, уже теряются из виду и самые очевидные истины. Но многим обитателям этого государства-самоубийцы примитивизм по нраву, они на него подсели и никак не могут соскочить. Как иначе принять безумную и гнусную внешнеполитическую авантюру, по ложному поводу с самыми мрачными последствиями для русского и украинского народов, за “народную войну”?

Надеюсь всё же, что всё закончится бряцанием оружием, блатной попыткой взять лоха на испуг. А лох, кажись, не испугался. Вот же. Это потому, что лох не смотрит российское ТВ».

Рассуждает прямо как прокурор Ипполит Кириллович из «Братьев Карамазовых», завершающий свою обвинительную речь словами: «Не мучьте же Россию и её ожидания, роковая тройка наша несётся стремглав и, может, к погибели. И давно уже в целой России простирают руки и взывают остановить бешеную, беспардонную скачку. И если сторонятся пока ещё другие народы от скачущей сломя голову тройки, то, может быть, вовсе не от почтения к ней, как хотелось поэту, а просто от ужаса – это заметьте. От ужаса, а может, и от омерзения к ней, да и то ещё хорошо, что сторонятся, а пожалуй, возьмут да и перестанут сторониться, и станут твёрдою стеной перед стремящимся видением, и сами остановят сумасшедшую скачку нашей разнузданности, в видах спасения себя, просвещения и цивилизации! Эти тревожные голоса из Европы мы уже слышали. Они раздаваться уже начинают».

В 2022 году в одной из своих колонок критик Ермолин пишет, что русская культура «сейчас эта культура, застрявшая в сознании фантомом воспоминаний, подвешена, как воздушный шар, безопорно».

В майской книжке журнала «Знамя» за 2024 год он продолжает отстаивать свою давнюю мысль, что всё стоящее, что возникало в России, – западноориентированное, являющееся антитезой русскому рабству: «Русское европейство – универсальная матрица мыслящего сословия (западнической интеллигенции) в имперском сословном теле России. Граница этой общности – не образование, не профессия, а европейская идентичность, прописка, субъектность, европейское культурное самоопределение – как антитеза русской рабской служилости, привластной сервильности. Эта общность образует собой оппозиционную властям нестойкую ассоциацию русских европейцев».

* * *

Ещё в феврале 2014 года в газете «Литературная Россия» была опубликована моя статья «Власть бегущих». Тогда как раз и вспомнился роман «Санькя», особенно финальный его эпизод, когда либерально-пустынный советник губернатора летит в окно:

«В связи с последними событиями на Украине эта книга обретает новую актуальность и смыслы, которые совершенно не имеют ничего общего с призывом к массовым беспорядкам. Роман этот, в том числе о сущности современной отечественной власти, у которой “черви в душах кипят”.

В романе Прилепина одно из главных мест занимают диалоги главного героя с другом покойного отца, а ныне советником губернатора Безлетовым. Человек, причастный власти, рассуждает о стране следующим образом: “здесь нет ничего, что могло бы устраивать. Здесь пустое место. Здесь даже почвы нет… И государства нет”. По его словам: “Россия должна уйти в ментальное измерение”. Едва ли советник то же самое проговаривает на службе, там у него припасено прямо противоположное. Саша же Тишин считает, что “В этой стране революции требует всё”. Эта революция “наступает, когда истончаются все истины”.

Всё это об актуальной ситуации. Истины тонки как никогда. Вопрос о сущности власти, в которой Безлетов типичен, теперь ставит жизнь.

У нас давно уже раскрыты границы. Но мы сами будто спрятались. Беликовыми всё больше замыкаемся в своём футляре. События на Украине высветили много важных вещей, которые необходимо понять, пока горящие покрышки не покатились и по России.

В одной из передач на ТВ украинский депутат сказал, что Россия скоро станет чемпионом мира по невмешательству. И это очень прискорбно. С политикой невмешательства мы только теряем, ничего не приобретая. Наше невмешательство, как правило, граничит со сдачей.

Что потом? Будем опять отступать до Москвы? С безлетовыми, для которых всё здесь пустое место, можно скатиться и дальше.

Нам надо заново учиться вмешиваться во всё, особенно в то, что касается лично нас, не пряча глаза от ложного стыда. Следует вспомнить, что нам до всего есть дело. Сейчас же отвергаем всё то, что не монетизируется в ближней перспективе, не сулит быстрорастущие дивиденды.

Реальность же не всегда руководствуется логикой выгоды и дивидендов. На Львовщине демонтировали памятник советскому воину-освободителю. Русский язык уже практически под запретом, по крайней мере, первые шаги на Украине в этом направлении уже сделаны. Антирусская риторика набирает обороты. При этом такое ощущение, что мы печёмся лишь исключительно о газовой трубе и подспудно радуемся всем прочим нашим неудачам.

Вопрос ведь не в пресловутых танках и не в миллиардных траншах. Для защиты и укрепления своих национальных интересов есть более широкий спектр инструментария и возможностей.

Нельзя кивать всё на внешние факторы, на чужеземных злодеев-супостатов. Действительно, к нам всё ближе подталкивают пороховую бочку. Не стоит строить иллюзий: война уже завтра может быть на пороге. Но ведь есть и масса внутренних благоприятных для этого факторов, которые производят вокруг безлетовскую пустоту.

Украинские элиты показали наглядный и показательный пример лицемерия, предательства. Это главный урок нам.

Нет никакого смысла говорить о Януковиче, который повёл себя, как карикатурный Горбачёв в своё время. Но ведь мы тоже далеко не ушли от его метки, этот вирус до сих пор бродит по нашей политической системе. Разве мы не так же оперативно в порядке бегства сдали наши национальные интересы на Украине. Разве не побежали оттуда так же, как и её государственнические элиты?.. Разве наши элиты не сделают ровно всё то же самое, что и украинские?..

Думается, что вся проблема в том, что сейчас властвует полная безыдейность и культ бабла. Всё это воспитало определённый тип людей, который вышел на ведущие позиции, составил пасьянс политической элиты.

Украина показала, что всесильное бабло не защищает. Государственное здание, устроенное на её примате и стяжательстве, сыпется в миг. С баблом одни бегут, а другие мстят. Люди загораются только идеей и ради неё они готовы на всё – хоть месяцами стоять на Майдане. Наши фундаменталисты-прагматики в политике этого не понимают, в их головах – лишь товарно-денежные отношения. Есть только деньги, а вокруг – пустота.

Мало того, то всё происходящее на Украине рядом, – это ещё и совершенно очевидный сценарий того, что может произойти и у нас. Причём в самой ближней перспективе. В последнее время много было разговоров о стяжательстве там уже бывшей власти, о том, что чиновники и олигархи разграбили всю страну, о необходимости национализации её разворованных богатств. Причём не просто трёп в Фейсбуке[4], а по центральным российским каналам. Не кто иной как журналист Владимир Соловьёв заявил в своей программе о необходимости национализации на Украине.

А что у нас? Любую возможность национализации мы отметаем раз и навсегда, говорим, что частная собственность, которая сложилась мародёрскими методами в девяностых, священна. Мы и дальше будем отступать со своими элитами – поклонниками тельца? Или будем ждать, когда и тут подсветят “коктейлем Молотова” и вывернут всю сущность наружу вместе со страной?..

После Украины не остаётся иллюзий, что и все наши истовые госпатриоты на госдовольствии при первой опасности тоже экстренно начнут паковать чемоданы и ринутся по направлению госграницы.

Все эти олигархи, политические элиты, бюрократы, поклоняющиеся баблу, не способны защищать интересы страны. Эти интересы для них слишком абстракты, поэтому они просто сбегут. Но это не всё, к сожалению: сейчас не только власть, но и общество баблопоклонно.

Кстати, об этом типе властной элиты, которая процветает сейчас у нас, писал ещё Лев Толстой. В итоге она привела страну к известным событиям в начале 20 века.

В романе “Анна Каренина” есть персонаж – уездный предводитель дворянства Свияжский. Человеком он был “чрезвычайно либеральным” и презирающим дворян, как тайных крепостников. Его рассуждения и жизнь шли сами по себе своим чередом.

“Он считал Россию погибшей страной, вроде Турции, и правительство России столь дурным, что никогда не позволял себе даже серьёзно критиковать действия правительства, и вместе с тем служил и был образцовым дворянским предводителем”, – писал Толстой.

По мнению Свияжского, “человеческая жизнь возможна только за границей”. Туда он уезжал, как только подворачивался случай, но при этом держал руку на пульсе всего, что делалось в России. Русский мужик Свияжскому представлялся промежуточным звеном между обезьяной и человеком. Но на публике он показательно был расположен к этим самым мужикам, жал им руки, прислушивался к их мнению. При этом он был “очень образованный и необыкновенно просто носящий своё образование человек”.

Такие свияжские всегда на поверхности, всегда на виду, часто их можно назвать типическими.

Сейчас Свияжский – это среднестатистический портрет нашего чиновника, госдеятеля – “скрепы”, вписанной в вертикаль власти, балансирующей на грани шизофренического раздвоения. Только вот с умом и образованием – часто большие проблемы. Для представителя вертикали – это совершенно необязательные качества.

Часто люди, вписанные в систему или алчущие близости к ней, воспринимают её лишь средством на пути к личному благосостоянию. Это перспективная работа – роль, сыграв без помарок которую можно сделать отличную карьеру, закинуть с её помощью мостик в безбедное будущее.

Эти люди чётко различают “бизнес” – лакомую службу, за пределами которой разверзлась пустынная территория, и рыскают в поисках поживы хтонические чудища, а с другой стороны, – личное, те самые полуконспиративные кухонные разговоры. Разговоры рьяно критичные, с истовым негодованием по поводу существующего порядка вещей, в котором практически ничего не устраивает и пафос которых, в конечном счёте, скатывается к сентенции порочности, недоброкачественности самого человека. Русского человека.

Наши Свияжские отдохновение видят только за границей, где возможна настоящая “человеческая жизнь”. Закупаются там недвижимостью, переводят активы, учат детей. Всех же прочих кормят дежурными патриотическими руладами, как ярмарочными лубками, в которые сами не верят и над которыми насмехаются. Ведь есть чёткое понимание, что “здесь нет ничего, что могло бы устраивать”. Пустое место – по словам Безлетова из прилепинского романа.

Кто-то ещё сомневается, что эта публика побежит?

В финале герой романа Прилепина “Санькя” Саша Тишин бросает советнику: “Такие, как ты, спасаются, поедая Россию, а такие как я – поедая собственную душу”. После Украины эта фраза приобретает особое значение.

Сейчас необходима мощная политическая чистка от всего того, что поедает Россию. Перестройка системы. Это было очевидно уже давно, но украинские события дали сигнал и самой системе, которая в силу инстинкта самосохранения должна пойти на этот шаг. Иначе это сделают люди с “коктейлями Молотова”, и тогда уже достанется самой России.

Необходима системная и идеологическая ревизия вплоть до того, что следует распрощаться с иллюзией капитализма, который совершенно неэффективен с многих точек зрения, в том числе и с позиций защиты национальных интересов. Они для него часто попросту невыгодны.

Украинский сценарий – репетиция российского, поэтому мы не должны пропустить там ничего важного».

* * *

В 1990 году отечественный мыслитель Вадим Кожинов опубликовал статью «К спорам о “русском национальном сознании”». В ней он отреагировал на заметку в «Литературной газете» публициста Анатолия Стреляного, где последний растекается «мыслями о русском национальном сознании».

Стреляный – один из перестроечных голосов. Его жизненный путь вполне типический.

Родился в 1939 году в Харькове. В новой Украине живёт в Сумской области. Был членом Союза писателей СССР, с 1971 года состоял в КПСС. Тогда же вышли его первые книги с весьма характерными названиями: «Земля его – судьба его», «В большой семье». Так бы и писал в подобном ключе, но тут грянула перестройка.

В 1989–1991 годах был вице-президентом Русского ПЕН-центра. В 1989 году стал лауреатом Госпремии, заведовал отделом публицистики журнала «Новый мир». Входил во всесоюзную ассоциацию писателей в поддержку перестройки. Числился в сторонниках Бориса Ельцина.

Горячо поддержал провозглашение независимости Украины в 1991 году и окончание «политики русификации». С 1995 по 2019 год работал на радио «Свобода». В какой-то момент Ющенко стал для него «великим президентом». Поддержал майдан, который называл «национально-освободительной революцией».

В 2017 году в своей колонке «Русская душа», будто перекликающейся с той самой из 1990 года, он писал, что «у России, короче, есть только один враг, при мысли о котором она тоскует поистине смертельно. Это не США, не Запад в целом, не Китай. Это украинский язык».

По его словам, «объяви Украина окончательное обрусение своей национальной целью, Россия стерпела бы самую соблазнительную её демократию». До поры она получала «свою игрушку».

В 2018 году Стреляный рассуждал о причинах войны на Донбассе: «до них дошло прежде всего то, что кончилось время беспрепятственной русификации Украины: на очереди – украинизация». После майдана «возникло новое, на сей раз настоящее, государство под прежним названием». И после этого Москва «перешла к горячей стадии более чем 300-летней гибридной войны». Цель: возвращение Украины в Россию, потому что «четверть века показала, что Украина без России может себя представить, а Россия без Украины представить себя не может. В 2014 году Россия, по её настроению, начала и продолжает войну за своё существование». То есть Россия, по сути, не самодостаточна, ей всегда нужен кто-то иной. Таков традиционный концепт либерального сознания.

А в 1990 году перестроечный агитатор утверждал в «Литературной газете», что «почти все (чтобы не сказать все) русские идеи пришли к нам с Запада». Ничего своего в области идей здесь якобы не было. Так тогда объясняли необузданный приступ любви ко всему западному, западопочитание и стремление добросовестно следовать свету истины, исходящему из «цивилизованного мира». Что воспринималось в качестве рецепта спасения.

«Читая сочинение Стреляного, не ведаешь, чему более удивляться – редкостному незнанию истории или же уникальной непродуманности “концепции”», – отвечал ему Вадим Кожинов. «Невежество» – такой диагноз он поставил рассуждениям публициста.

Невежество – отрицание отечественной цивилизационной уникальности, чуждость ей, попытка подогнать под иные стандарты и через их оптику воспринимать её. Генеалогию воззрений Стреляного Кожинов возводил к «разгромным» выступлениям сталинских времён, когда, к примеру, заявлялось, что «славянофильство попросту “подбирало в Западной Европе крохи реакционных философских и социальных идей”».

В той же статье в «ЛГ» Стреляный не обошёл вниманием и «имперскую» сущность России, которая, видимо, призвана компенсировать её полную идейную пустоту. При этом имперские нации, по его словам, русские и немцы. Тут всё понятно: нам всеми неправдами внедряли на подкорку мысль о тождественности советского и фашистского.

«Россия сейчас единственная и, может быть, последняя страна, где… уживается сознательное великодержавие с сознательным свободолюбием», – писал перестроечный публицист.

Вадим Кожинов его поправляет, замечая, что «это определение гораздо более подходит к США, нежели к России! Славящиеся именно свободолюбием Штаты так расправились с коренным населением страны, что к XX веку количество индейцев сократилось в 10 (!) раз, и эти остатки были загнаны в резервации; далее Штаты отхватили более половины земель у Мексики (которые составили более четверти площади США), притом земель наиболее ценных, таких, как Калифорния, Техас и т. п. Наконец, непосредственно в наши дни США обрушивали свою военную мощь на крохотные в сравнении с ними Гренаду, Панаму, Ливию и т. д. Разумеется, это делалось “во имя свободы, демократии, мира, цивилизации” и т. п., но ведь то же самое провозглашала любая империя…». Подобная «странная слепота» – типическая черта деятелей, исходящих из догмы, что в России – пустота, и только инфернальные и разрушительные ветра носятся над её землей.

Выделял Кожинов и другой не менее дикий в силу своего невежества тезис Стреляного, что «равнодушие к своим нерусским – в крови у русских». Мыслитель отмечает, что подобное «не более чем злобный вымысел». Но ведь этот вымысел – заразный и кочует десятилетия, постепенно обретая плоть и кровь безусловного утверждения.

В тезисах Стреляного сквозило не только невежество, а вполне считываемое магистральное послание того времени: Россия всегда брала всё лучшее из Европы и противостояла Азии и азиатскому в себе, но в поисках своего пути заблудилась и впала во грех советского периода, поэтому необходимо держать чёткий курс по направлению к цивилизованному миру и общечеловеческим ценностям.

Этот курс – единственно спасительный, он избавит страну от своей инаковости. Она представляет собой отход от цивилизованного европейского стандарта и тянула столетиями Россию на греховную периферию.

«Вообще, Россия, как несколько лет назад выразился один внезапно ставший радикальным либералом высокопоставленный партаппаратчик (со стажем аж с 1946 года!), это “парадигма тысячелетней несвободы” – в отличие от других, “нормальных» стран”», – писал Вадим Кожинов, имея в виду перестроечного архитектора Александра Яковлева, страстно боровшегося с почвенниками ещё с начала 70-х годов.

Толкованиями истории в духе «чёрного мистицизма» называл Вадим Кожинов высказывания, направленные на развитие комплекса неполноценности: «Если вдуматься, подобные толкования основаны, в сущности, на своего рода мистицизме, ибо, согласно им, Россия-де имела все основания, чтобы развиваться так же, как и страны Запада, но некие зловещие силы, прочно угнездившиеся с самого начала её истории на верхах государства и общества, подавляли или уродовали созидательные потенции страны…».

Рассуждая о причинах распада СССР, Вадим Кожинов отмечал, что «иные нынешние идеологи объявляют Россию вообще “ненормальной”, “нежизнеспособной” страной, что, мол, и выразилось в мгновенных крушениях 1917 и 1991 годов».

В противоположность этому мыслитель писал: «Страна, чья государственность возникла на рубеже VIII–IX веков, то есть существует 1200 лет, страна, которая уже при Ярославе Мудром, то есть в первой половине XI столетия, занимала территорию, почти равную всей остальной территории Европы, страна, которая породила преподобных Сергия Радонежского и Андрея Рублёва, воплотивших в себе то, что с полным основанием зовётся “Святой Русью”, страна, победившая захвативших ранее почти всю остальную Европу армады Наполеона и Гитлера, страна, создавшая одну из величайших мировых культур, может предстать “нежизнеспособной” с точки зрения чисто “западнических” идеологов, но не реально. Россия не являет собой некое отклонение от западной “нормы”; её история, по слову Пушкина, “требует другой формулы”; в России, по определению Чаадаева, “другое начало цивилизации”».

Но это другое начало категорически отрицается, над ним, особенно в постсоветской России, попросту потешались, утверждая, что особый или собственный путь – откровенная дичь, грозящая снова завести страну в тупик. Отсюда и возник прилепинский Безлетов – как дух отечественного культурно-исторического нигилизма.

В книге «Победы и беды России» Вадим Кожинов отмечает, что «ни Пушкин, ни Чаадаев не впадали в тот – по сути дела примитивный… – “оценочный” спор, который начался в “роковые сороковые годы” (по выражению Александра Блока), длится до сего дня и сводится в конечном счёте к решению вопроса: что “лучше” – Европа или Россия? Чаадаев и Пушкин, как ясно из всего их наследия, полагали, что Россия не “лучше” и не “хуже”; она – другая». Для этой ее инаковости нельзя применять чужие мерки.

«Если мерить Россию с точки зрения европейских “норм”, она неизбежно предстанет как нечто “ненормальное”», – писал мыслитель. При этом норм идеализированных, выведенных в качестве эталонных, особого рекламного продукта.

* * *

«Живём в книгах Прилепина. Прошлых и будущих. Внутри великой русской литературы, короче», – так в соцсети отреагировал на информацию о пригожинском мятеже 24 июня 2023 года известный скрипач Пётр Лундстрем.

И это действительно так. Да и сама история, что книга. Особенно в своих узловых моментах. Глава ВЧК «Вагнер» Евгений Пригожин после затяжного конфликта с руководством Министерства обороны объявил «марш справедливости» на Москву. Страна на полтора дня замерла в ожидании возможного кошмара братоубийственной розни.

А ещё тогда подумалось, что в таких трагических ситуациях всегда отчётливо предстаёт оптика наших либеральных оппонентов. Для них Россия – бушующий и неупорядоченный хаос с очень тонким культурным слоем, созданным исключительно благодаря западному влиянию. Внутренний хаос периодически прорывается и рушит этот слой.

То есть в их восприятии Россия – огромная бушующая пустота, опасное ничто, но у которого есть потенция бытия и усмирения хаотического, если будет ориентироваться на западное цивилизаторство. Такова их мифологема светлого будущего, в векторе которого у России есть единственный шанс стать «нормальной».

От этой стереотипной картинки и отталкиваются всякий раз, желая стране, конечно же, исключительно добра. Ну а то, что под маской западной благопристойности, закона и порядка сидит зверь – такого допустить не могут. Тогда вся картина мира прахом пойдёт.

Через эту призму Пригожин станет примером зверской личины патриотизма. Того самого хаоса, всегда готового вырваться наружу и разнести тонкий цивилизационный слой в России. Разнести всё в хлам, устроить погром и мятеж.

Отсюда аксиома, которую навязывают сознанию: патриот опаснее либерала, за ним должен быть жёсткий пригляд, не давать воли и держать следует в чёрном теле, как нечто маргинальное, требующее постоянного усмирения.

Поэтому благословляем лишь казённый патриотизм, то есть маску. Иной формат становится пугалом.

Так и в культурной сфере. Поэтому и делается ставка на «ни то ни сё». Поэтому и «советник» при власти, конечно же, либерал, ведь он, что садовник, обихаживает тот самый тонкий культурный слой. Рядом с ним – условный государственник, хоть и оппонент, но воспринимает либерала безопасным, предсказуемым, понятным, а потому близким.

В тот самый мятежный день вновь стало очевидно, что Россия больна. И это тянется уже несколько десятилетий. И в этом нет никакого откровения. Очевидность для всех, как Волга, впадающая известно куда.

И да, это началось с предательства, с самоотмены, с обольщения. Та самая длящаяся перестроечная смута и Россия, балансирующая на натянутом канате.

Эти вирусы бродят внутри её тела. То в одном месте паразит, то в другом нарыв, то в третьем – опухоль возникнет. Болезнь блуждает и всё стремится нанести удар, который поразит и собьёт с ног.

Всё время были лишь локальные противодействия, которые приглушали симптомы, откладывали, оттягивали и ретушировали.

24 февраля началось кардинальное излечение, которое сразу же переросло в гамлетовский вопрос для всей цивилизации. Началась революция возвращения России к себе, её восстановления и преображения. Столкнулась энергии преображения и инерции, дали знать о себе застарелые болячки и инфекции.

Тогда, перед самым мятежом, вспомнилось из «Саньки», что в стране «революции требует всё», революция «наступает, когда истончаются все истины…» А также слова о гнилой трухе…

Перед нами – книга. Но пока мы очень плохо её читаем и постигаем смысл. А если и делаем, то не стараемся осмысливать и придавать должного значения её сигналам, её знакам.

Вот Александр Проханов в тот мятежный день написал:

«Новое государство создаётся одновременно с войной, создаётся по ходу войны. Это ужасные условия, чудовищные для страны и для народа. Но в этих условиях мы должны выжить и новое государство создать.

Власть это новое государство строит, но строит очень импульсивно, откликаясь на вызовы дня, недели, в лучшем случае – месяца. Мы видим, что заложенные в создание сегодняшнего государства принципы ошибочны, и они повлекут огромные издержки в будущем. Они внесут в будущее российское государство множество переломов, вывихов, которые потом придётся мучительно ликвидировать».

* * *

Второй диалог Тишина с Безлетовым. Тот уже не вузовский преподаватель, а «советник губернатора».

Где-то рядом за плечом и что-то нашептывает. Первая стандартная ассоциация с этой работой, этим статусом. Тот, кто в тени, архитектор идеологической сферы. Есть в этом что-то демоническое.

«Чего вы хотите?», «Чего надо-то вам?» – бросает свои вопросы Безлетов Тишину, перед этим признавшись, что «союзники» ему симпатичны, потому что «кажетесь живыми».

Он будто цепляется за это живое, исходя из своей пустотной оптики. И озвучивает аргументы-объяснения, которыми будет оперировать прилепинский критик – банкир Пётр Авен. Дескать, «каждый из вас разрешает собственные психологические травмы».

Поэтому займись собой, начинай с себя, разберись с собственными комплексами… Что, по словам Тишина, является пошлостью.

В противоположность этому Саша говорит, что «в этой стране революции требует всё», что «революция приходит не сверху и не снизу – она наступает, когда истончаются все истины». Потому что труха, потому что бесы. То самое лопушьё, которое в деревне он вырвал с корнем и бросил в реку.

Революция в восприятии Тишина – преодоление либеральной идеологии, которая, как он сказал, в России «хуже чумы». Потому что она отменяет её и пытается искусственно создать иного по чужому образу и подобию, по чужим лекалам.

Идеология либерализма «если соскоблить всю шелуху, в России выглядит, как идея стяжательства и ростовщичества, замешанная с пресловутой свободой выбора, от которой, впрочем, вы легко отказываетесь, во имя сохранения, так сказать, экономической составляющей либеральной идеи», – так Тишин говорит Безлетову.

Примат свободы, в первую очередь индивидуальной, как раз и приводит к воззрениям безлетовского прототипа критика Евгения Ермолина, для которого «Россия – пространство духа» и «Россия – сублимация культуры Запада». То есть всё та же пустота. Пугающая.

И здесь можно вспомнить слова того же Саши, сказанные Лёве, что «всё истинное понятие выбора отрицает». Поэтому и в разговоре с Безлетовым он чеканит: «Меня не волнует ваша свобода, меня волнует моя родина, её почва, её дети, её рабочие, её старики». На что советник отвечает, употребляя слово «фашизм», подчеркивая крайнюю маргинальность подобной позиции.

Получалось, что если ратуешь за индивидуальное, в том числе свободу – то это прогрессивный, гуманистический подход. Если делаешь акцент на родине, почве и родстве, то тут же начинается клеймение как чего-то дремучего, тёмного и опасного. Такова перевёрнутая с ног на голову ценностная иерархия.

* * *

Ну, конечно, «в нашем новом либеральном мире нет идеализма, самоотречения и мужества – но есть ставка на субъективизм и самоценность индивида со всеми его странностями». Датировка статьи Захара Прилепина (ноябрь 2013 года) важна ещё и потому, что скорый киевский майдан и последующие события разведут по полюсам российское общество. Лёвы и Безлетовы – преподаватели, культурные деятели и советники – по одну сторону, а Саньки, «союзники» и сохранившие чувство родства – по другую.

«Либерал сначала сказал, что он интеллигенция, а всю нелиберальную интеллигенцию объявил “свиным рылом”. Потом заявил, что он “тоже народ”. Подумал, и добавил, что он и есть народ. Остальные уволены», – писал Прилепин в той статье.

Или вот ещё: «Либералы так уютно себя чувствуют во главе русской культуры, что в этом есть нечто завораживающее. Собрали в кучу чужие буквы, построили свою азбуку, свою мораль, своё бытие».

В 91-м либерал почувствовал себя победителем и по этому праву стал пользоваться всем полностью и безраздельно, как будто всё это для него и создано было.

Внушил себе, что он не только победитель, но и защитник и оплот новой демократической и свободной России. Что без него она тут же скатится в тартарары, откуда и вылезла, а либерал её отмыл. Поэтому он и сформулировал в октябре 93-го своё воззвание «Раздавить гадину!». Или любого, кто покусится. Это была особая форма оккупации или приватизации. Культуре ведь тоже нужен эффективный хозяин, который на свет европейских истин её направит, – вот и появился, вот и обрядился. Принялся ударно совершать свою работу по культурному обчуждению, дабы не допустить никакого возврата в отечественные потёмки.

Об этом в своё время писал и отечественный мыслитель Константин Леонтьев. Рассуждая о либерализме, отмечал, что он «везде одинаково враждебен тем историческим началам, в дисциплине которых вырос тот или другой народ».

То есть отрицает инаковость, культурную суверенность, свой особый стиль и всё пытается подогнать под общие стандарты, которые в догматике либерализма мыслятся универсальными. Есть в нём что-то колонизаторское.

Вот и получается, что Россия без евроокраса – пустота. Нет её и вся вышла, как и не было.

Да и по поводу эволюции, изменчивости и якобы перекрашивания взглядов самого автора, в чём его регулярно обвиняют злопыхатели, пытаясь наделить лукавством, хитростью, приспособленчеством. На подобного рода разгоны оппонентов Захар Прилепин ответил в соцсети:

«1. Я никогда не менял своих убеждений. Я не нуждаюсь ни в каких оправданиях. В оправданиях нуждается только наша власть, которая совершила ряд обидных ошибок, но, впрочем, одумалась.

2. Я был с 1991 года и остаюсь по взглядам православным русским традиционалистом, социалистом, евразийцем. Я всю жизнь ненавидел либерализм и буржуазный строй и всю жизнь с ними боролся.

3. Я никогда не был на Болотной.

4. Я никогда не носил белых ленточек. Я носил только красное знамя».

И в финале Прилепин добавил: «Все мои взгляды можно отследить по моим книгам и по моей публицистике, которую я пишу с 1996 года. Любой человек, умеющий читать, видит и знает: я всю жизнь говорю одно и то же. И уже 30 лет назад я был умнее основной части нашей власти и огромной части нашей обманутой страны».

* * *

Ко второму разговору в кафе подключился сослуживец Безлетова – Аркадий Сергеевич. Он исполнил партию государственника.

Безлетов и Аркадий Сергеевич – будто два полюса, составляющих постсоветскую элиту. Первый представляет собой либеральный мейнстрим. Второй – условный государственник, советский чиновник-управленец, который начал приспосабливаться к новым реалиям.

По большому счёту, Аркадий Сергеевич – маска либерала.

В апреле 2024 года Захар Прилепин в соцсети писал, что либералы «идут в масках, причём сразу по нескольким направлениям».

Одно из таких направлений, где они выступают «как “государственники”, “старые работники аппарата”». Они атакуют сознание людей и «впаривают в качестве образчиков мысли и чести – Жванецкого и Окуджаву: тогда – символов тотального антисоветизма, ныне – тайных символов либерального реваншизма». Есть ещё и «разносчики радикально “правой” повестки».

Как заявил писатель, мы вновь «наблюдаем оголтелую игру “перестроечными” фишками – тем же самым образом, которым кромсали страну в 90-е, отчего бы не попытаться во второй раз?»

О подобной эволюции и симбиозе писал ещё Александр Панарин в «Реванше истории», отмечавший превращение «отрицателей российской государственности в неистовых державников».

«Главный парадокс нашей новейшей политической истории состоит в том, что основателям августовского режима для сохранения своей власти предстоит уже завтра занять позиции, прямо противоположные тем, с которыми они начинали свою реформаторскую деятельность», – писал Панарин. По его словам, западники станут «восточниками», либералы – этатистами, космополиты – националистами.

Прямых прототипов у Аркадия Сергеевича нет. Но, по словам самого Прилепина, он в чём-то напоминает губернатора Ходырева из когорты «красных» губернаторов, которые выходили из компартии, а затем вступали в «Единую Россию».

Геннадий Ходырев был первым секретарем Горьковского обкома КПСС с 16 июня 1988 до запрета КПСС 6 ноября 1991 года. В девяностые состоял председателем региональной Торгово-промышленной палаты, депутатом Госдумы от КПРФ. Некоторое время был министром по антимонопольной политике и поддержке предпринимательства в кабинете Евгения Примакова. Затем снова Торгово-промышленная палата Нижегородской области, депутатство в Госдуме. Карьера забуксовала. В 2001 году Ходырев заявил о своём выходе из партии и занял пост губернатора Нижегородской области, который занимал до тех пор, пока его летом 2005 года не сменил Валерий Шанцев. Многими отмечается, что годы его губернаторства были самыми худшими для региона; Ходырев самоустранился от управления, во многое вмешивалась его супруга, ставшая начальником управления общественных связей обладминистрации. Его стиль работы первым секретарём обкома во многом соответствовал тогдашнему руководителю страны Михаилу Горбачёву. Был декларативно-показательным.

Тишин обратил внимание на губы, которые «неустанно шевелились». Аркадий Сергеевич был обладателем также «тяжелого запаха», будто пришёл из конюшни.

Он рассуждал про «горе-реформаторов», затеявших «ломку мерзкую». Заявил, что был на баррикадах в 93-м «среди прочей “красно-коричневой сволочи”. И по мне из танков стреляли». Говорил о своих счётах к власти, которые предъявит, но не сегодня.

Коллега Безлетова – носитель идеологемы про исчерпанный лимит революций. По его словам, «Россия не выдержит ещё одной ломки – сама разломится на части». Всё потому, что не осталось ничего, что её держит. Только власть, которая связала в узел: «Ни общего Бога, ни веры в будущее, ни общих надежд, ни общего отчаянья – ничего нет, ни одной скрепы! Только власть!» Власть, по его словам, состоит из мужиков, которые «потихоньку, понемногу выправят всё».

Всё та же безлетовская пустота и хаос, только сдерживает их не культурная надстройка, списанная с Запада, а власть. В этом плане Аркадию Сергеевичу проще договориться с Безлетовым. Между ними дискуссионное – в деталях, общее восприятие страны – типическое.

Кстати, схожим охранителем является, к примеру, Борис Якеменко, один из основателей молодёжного движения «Наши», в последнее время ставший публицистом и медийным персонажем, регулярно нападающим на Прилепина с эмоциональными обличениями. Тот же тяжёлый запах и постоянно шевелящиеся губы. Как у крупной, но уже вялой рыбы.

«Наши буржуазные охранители любят говорить, что склонность к революции – это нереализованные комплексы некоторых отдельно взятых граждан. Но революция – это, в первую очередь, огромные амбиции», – это уже из статьи Захара Прилепина декабря 2012 года «Лимит на эволюцию исчерпан». Она написана после известных московских «болотных» волнений, толкавших страну на либерально-западный путь.

Комплексы – это безлетовское, заклеймённое Тишиным пошлостью, а про лимит – того самого Аркадия Сергеевича. Они взаимодополняют друг друга.

В этой своей колонке Прилепин полемизировал со статьей публициста Григория Ревзина «Большие маленькие дела», имеющей подзаголовок «О кризисе революционной логики».

Захар Прилепин писал, что «о кризисе революционной логики начали говорить ещё в начале 90-х. Тогда новая буржуазия только-только совершила в своих целях самую настоящую революцию и по её завершению немедленно объявила: баста! Больше революций не надо. Теперь будем развиваться эволюционно.

С тех пор новые буржуазные охранители, едва почувствуют запах палёного, сразу самозабвенно рассказывают про эволюцию и про малые дела.

Никто из них не хочет объяснить, хотя бы кратко, почему, к примеру, в 1991-м году все они поголовно были против эволюции, а сейчас вдруг стали “за”.

Мы-то знаем, почему, но пусть они сами про это хоть раз скажут».

Так и произошла трансформация от условного Безлетова к Аркадию Сергеевичу.

Дальше Прилепин рассуждал про развившийся инстинкт самосохранения элит, который вступает в противоречие с инстинктом самосохранения государства в целом. Собственно, об этом и говорит Тишин, бросающий Безлетову фразу о том, что его не интересует «ваша свобода».

«Что бы ни происходило в стране, наша новая и вполне самозваная аристократия теперь всегда будет твердить, что ломать ничего нельзя, двигаться можно только э-во-лю-ци-он-но! Ну то есть очень медленно и аккуратно. Так, чтоб когда всё начнет обваливаться (а всё начнет обваливаться, это втайне понимает и сама аристократия), – они могли аккуратно собрать вещи и выехать в новое место проживания – уже, впрочем, неплохо обжитое в период т. н. эволюционного развития», – отмечал в своей статье Захар Прилепин, дискутируя с тем самым коллективным Аркадием Сергеевичем.

Он критиковал спекулятивную теорию малых дел, потому что «есть проблемы, которые требуют иных подходов. Масштабных! Государственных! И этих проблем – до чёрта! Куда взгляд ни кинь – сразу образовывается подобная проблема».

Малые дела, как утверждают, будто бы составляют эволюционный процесс, но «та эволюция, что нам предлагает власть, – это наша деградация по всем направлениям». Именно с этой меркой подходили с 2014 года и к донбасскому вопросу, который воспринимался неоднозначным, и говорилось, что вместо того, чтобы лезть в «чужие» дела, которые нас не касаются, лучше бы крыши починить в жилых домах российских городов.

В той статье есть и о примерах подобной деградации: «Армейская реформа, задача которой сделать армию компактной (то есть закрыть почти все оставшиеся военные училища и уволить ещё тысяч сто офицеров) и модернизированной (ага) – точно сделает армию не только компактной (слово-то какое ублюдское), но и окончательно отсталой (а с кем нам воевать?)».

Актуально в контексте СВО, особенно в её начале…

Многое нарывало мятежами, а том числе и оттого, что сидел то там, то здесь Аркадий Сергеевич и призывал никуда не встревать, что серьёзные мужики наверху когда-нибудь и сами разберутся. Авось. Он и превратил революционность или преображение, как важную составляющую нормального развития, в пугало, которое будто бы машет оранжевой тряпкой.

«Все 90-е годы мы, патриоты и недобитая красно-коричневая сволочь – желали Революции, неистово мечтая снести Ельцина и всю прочую гусинскую нечисть. И все 90-е неутомимо, истово, искренне вся либеральная рать кричала нам: Надо Развиваться Эволюционно! Революции зло! Лимит на революции исчерпан!

Они все на эту тему высказались, сто раз, тысячу раз, десять тысяч раз. Как молитву это повторяли.

Но, как обычно, “в России надо жить долго”. Вот мы и дожили. Теперь наши эволюционеры – неумолимые революционеры. Оказалось, что лимит не исчерпан. Им продлили». А это уже из реплики Прилепина «Эти взрослые мои личные враги», опубликованной в январе 2021 года, о жаждущих либерально-буржуазных революций.

Тогда у определённой части общества проявилась ностальгия по перестроечным временам, по времени «свободы». Их свободы. Много говорилось о перестройке 2.0. Мол, Россия опять свернула с цивилизованного пути, заблудилась в своих сумраках, её следует вывести на столбовую дорогу, даже против желания, и направить на путь демократического света.

Тогда же Захар Прилепин отметил, что не отказывает народу в праве на бунт, но «буржуазно-либеральные революции – зло. Это уже в феврале 1917-го было ясно. Это было ясно в 1991-м. Это в 2014-м блистательно доказали». Они проводятся, как правило, в интересах меньшинства, которое воспринимает большинство в качестве расходного материала.

Но вернёмся к книге. Ответом Тишина на рассуждения Аркадия Сергеевича была чёткая манифестация своей правоты («я во всем прав») и формулирование тождественности России и революции: «сегодня революция и Россия – это равнозначные и равновеликие понятия. Россия немыслима больше вне революции и без революции». И 24 февраля 2022 года, ставшее ответом не только на майдан, но и на распад 91-го, только доказало этот тезис.

Революция – очищение от «трухи гнилой», которую составляют Безлетов вместе с Аркадием Сергеевичем. Либералы и охранители новых порядков. Очищение от бесов, от ржавчины, разъедающей страну, выворачивающей её наизнанку, превращающей в то самое пустое место, чтобы никакой связи с ней прежней не было.

В июне 2023 года, через несколько дней после попытки пригожинского мятежа, Александр Проханов написал: «После победы в украинской кампании Россия, изнурённая войной, отразив внешнего врага, защитив в этой смертельной схватке своё место в истории, приступит к грандиозному проекту, имя которому – Очищение.

Будет очищена идеология от ядовитых полипов, образовавшихся после краха Советского Союза. Будут очищены элиты от тех “столпов государства”, которые создавал Чубайс, вскармливая российских миллиардеров, как ускоренно вскармливают на фермах свиней. Сегодня у этих животных выросли крылья, и они, нанеся России страшные раны и повреждения, улетели вон.

Мятеж в его открытой, пугающей фазе усмирён. Но его яды текут по всем сосудам и капиллярам российской жизни. Эти яды отравляют кровь. Россия нуждается в капельнице, нуждается в очищении крови от ядов».

Революционный характер СВО отмечался с самого её начала. Вернувшаяся история сама парировала все утверждения по поводу пустоты, а также ответила на охранительские рассуждения вялотекущего эволюционизма. До 24 февраля, начала спецоперации, страна, по сути, пребывала в воронке перестроечного распада. Она и эволюционировала именно в этих рамках, не в состоянии вырваться из тоннеля. После 24 февраля у неё появился шанс. Началась операция «Очищение».

По прошествии пары лет уже кажется диким, что в России долгое время властителями дум были либеральные витии, устанавливающие свою систему ценностей, которая связывала по рукам и ногам, переформатировала сознание. И после всё это обрушилось практически одномоментно, что хмарь, что помутнение.

«Листая ленту, вижу, что общественные реакции на копошения российской либеральной стремятся к нулю. Мыслящей России просто нет больше до них дела», – писал Захар Прилепин в июле 2023 года, добавляя, что «всё это имело, казалось бы, значение определяющее! А ведь люди эти стояли в центре всего! А ведь одежды их сияли! А слова весили по пуду каждое.

А нынче налетит ветерок – и всё унесло».

СВО дала возможность увидеть, как «скоро рушится слава земная. Особенно такая, где в центре мироздания стояли “прогрессивные ценности” и прочая чепуха».

Спорили, пытались в чем-то убедить, анализировали их аргументы, но «потом пригляделись: а тут не о чем и не с кем говорить. Пустая трата времени».

А ведь всего-то нужно было тишинское понимание собственной правоты и способность заявить либеральным оппонентам, что не интересует «ваша свобода». И весь их учительный пафос улетел в окно, растворился.

Здравый смысл должен был подсказать совершенно другой исход разговора, ведь он сулил вполне себе карьерные перспективы для Тишина. На них ведь и намекает Аркадий Сергеевич, рассказывая, что был в 93-м у Белого дома и теперь такой же путь предлагает Саше: от бунта к вписанности в систему. Для голоса совести также есть свои аргументы: от обещания ещё поквитаться до внушённой веры, что большие дядьки всё порешают и правильно.

Как говорит один мой товарищ: гнут того, кто гнётся.

Стандартный путь. Классика жанра: в молодости – революционер, а дальше – консерватор. И люди массово укладываются в эту стереотипную перину, засыпая в ней, отвергая себя прежнего или настоящего.

Собственно, следующий персонаж показывает пример конъюнктурного приспособленчества по стандартам того времени.