Серебристый хэтчбек следовал за мной с того момента, как я свернула на свою улицу. По крайней мере, именно тогда я его заметила. Кто это был на сей раз? Какой-нибудь придурок из правительства, следивший за мной и Мэгги после беспорядков, что произошли две недели назад? Неужели они действительно думали, будто кто-то из нас имеет к этому отношение? Я думала, вся эта слежка и наблюдение закончились много лет назад. К этому моменту они уже должны были понять, что ни Мэгги, ни я не имеем никакого отношения к ОО. Я шла медленно, держа в каждой руке по пакету с покупками, которые грозили оторвать мне пальцы. Что же делать? Продолжать идти? Остановиться и дать понять водителю, что я его засекла? Будь я за рулем, могла бы уехать и затеряться в городском потоке. Но я шла, и с каждым шагом пакеты с покупками становились все тяжелее.

Если пойду домой, то приведу преследователя прямо к своей входной двери. Но они и так уже знали, где я живу, раз ждали меня на моей улице.

Что делать?

Нужно домой. Там безопаснее, чем на улице. Мне пришлось заставить себя продолжать идти в том же темпе, чтобы не вызвать подозрений.

– Шагай нормально, Сеффи. Все в порядке, – велела я себе.

Подойдя к входной двери, я переложила сумку из правой руки в левую и полезла в карман пальто за ключами. Ощупала каждый из них, пытаясь найти тот, который откроет входную дверь. Я держала руку в кармане до последнего момента. Когда вставляла ключ, пальцы дрожали, но, к счастью, я его не выронила. В следующее мгновение я юркнула в дом, как крыса в водосточную трубу, и захлопнула за собой дверь. Побросав покупки на пол, я метнулась в гостиную и, присмотревшись сквозь тюлевые занавески, поняла, что у меня не паранойя. Серебристый автомобиль, который следовал за мной, остановился перед моим домом. За рулем сидела женщина-Крест. Когда она повернулась, чтобы рассмотреть дом, я отскочила от окна.

Она меня видела?

О чем я только думала? Конечно, эта женщина меня видела. Она же следила за мной, черт возьми.

Не паникуй, Персефона.

Времена, когда люди приходили к тебе домой, чтобы обругать, почти прошли. Иногда еще можно было услышать пару грубых слов, чаще – поймать недружелюбный взгляд, но ничего похожего на то, что я пережила в детстве Калли-Роуз. По крайней мере, не в этой части страны.

Женщина в машине сидела, уставившись на дом. Сколько еще она собирается за мной наблюдать? Черт, если хочет облить меня грязью, так я могу дать отпор – и даже больше. Это уже слишком. Распахнув входную дверь, я зашагала по садовой дорожке. Женщина в машине встрепенулась, однако не уехала. Я решительно постучала ей в окно. Женщина нажала на кнопку, и стекло плавно опустилось.

– Чем я могу вам помочь? – воинственно спросила я.

– Вы Персефона Хэдли? – спросила женщина.

– Кто интересуется? – спросила я, заглядывая в открытое окно машины.

– Меня зовут Селин Лабинджа.

Это имя ничего мне не говорило, и, вероятно, это отразилось на моем лице. Я отступила назад, когда женщина заглушила двигатель. Она вышла из машины и, обойдя ее, встала передо мной с коричневым конвертом в руке.

– Моего отца звали Джек Лабинджа. – Она сказала это так, будто полное имя прояснит всю тайну. Увы. – Он был надзирателем в тюрьме Хьюметт. Перед смертью Каллум Макгрегор поручил ему передать вам письмо, – продолжила Селин.

Внутри у меня все сжалось, а сердце упало. Джек Лабинджа. Теперь я его вспомнила. Вспомнила все о нем – его низкий голос, аккуратные усы, грустные карие глаза, когда он протянул мне злосчастное письмо Каллума. Письмо, которое разрушило все мои наивные представления о любви. Пока я не поняла, как трудно любить кого-то другого, если ты не можешь любить себя.

Моя подозрительность превратилась в неловкость. Я глянула на Селин:

– Что вы хотите?

– Отец умер пять месяцев назад. Перед смертью он взял с меня слово отыскать вас и кое-что вам отдать.

Все соболезнования по поводу кончины ее родителя мигом испарились из головы.

– Что отдать?

– Этот конверт с вашим именем на нем, – сказала Селин.

– Вот уж нет, спасибо, – ответила я, разворачиваясь прочь. В прошлый раз, когда Джек Лабинджа что-то принес к моему порогу, он разрушил мою жизнь. Больше мне ничего от него не надо. Однако, стоило мне зашагать к дому, Селин припустила за мной. Я надеялась от нее улизнуть, но тщетно.

– Слушайте, мне это все нравится не больше вашего, – заявила Селин и попыталась всучить мне конверт, но я по-ребячески спрятала руки за спину. – Я не уйду, пока вы это не возьмете. Я дала слово отцу, – повторила она.

– Что там?

– Да я сама мало что знаю, – нетерпеливо пояснила Селин. – Отец сказал, какой-то парень по имени Каллум Макгрегор написал письмо своей подруге. Вам?

Я не ответила.

– Ладно, так вот, этот Каллум сочинил послание, но скомкал, выбросил и переписал его. Затем попросил моего отца доставить второе, но после смерти Каллума папа нашел и сохранил первое.

– Зачем?

– Пообещал доставить второе, но знал, что именно первое – настоящее.

– Не понимаю. С чего он так решил?

– Вероятно, Каллум ему сказал. Заявил, что первое письмо вышло… эгоистичным? Вот и вынудил отца отнести вам второе.

– Так зачем было вообще заморачиваться и передавать мне первое? – горько спросила я. – Мне оно, очевидно, без надобности… Да и Каллум не собирался его отправлять.

– Отец сказал, что, пока вы его не получите, ему самому покоя не найти. Вот и взял с меня слово доставить послание. Больше я ничего не знаю.

Когда я не пошевелилась, Селин буквально силком сунула письмо мне в правую руку.

– Оно отправится сразу в мусорное ведро, – предупредила я.

– Это уж вы сами решайте. Я выполнила отцовскую просьбу, – ответила Селин.

Она села в свою машину и уехала. Я же вернулась в дом, держа конверт влажной рукой. Прошла на кухню, готовясь запустить чертово письмо прямиком в ведро…

Но не смогла.

Просто не смогла.

Смотрела на конверт, а сердце рвалось вперед, будто пущенный по воде камешек. Желудок скрутило, и все внутри начало гореть. Я разорвала конверт и вытащила содержимое, презирая себя за слабость. Мне следовало сжечь письмо, порвать не читая. Зачем причинять себе еще больше боли из-за этого мужчины?

Однажды вечером, сразу после того как Сонни ушел, но еще до появления Натана, я сидела в своей спальне и перебирала воспоминания о нас с Каллумом. Все – хорошие и плохие. От одних я громко смеялась, из-за других – плакала, но в основном улыбалась. А еще все больше убеждалась, что Каллум любил меня так же, как я любила его. Каждое воспоминание немного уменьшало боль от письма Каллума. И когда это ненавистное послание украли, да, я была в ужасе от того, что оно может где-то всплыть, а вместе с ним и прошлое, но в глубине души радовалась, что его больше нет. Когда дни превратились в недели, а недели – в месяцы, и ничего не произошло, я успокоилась, решив, что письмо почти наверняка исчезло навсегда. И теперь, когда оно больше не мешало мне здраво рассуждать, стало легче видеть правду.

Каллум любил меня.

Теперь я так же верила в это, как и тогда, когда была подростком и смотрела, как он умирает у меня на глазах. Мне не хотелось получать еще одно письмо от Каллума, где он утверждал бы, что якобы то, что я считала настоящими воспоминаниями, – не более чем розовые фантазии девочки-подростка, запертой в теле женщины.

Я держала в руках два листа когда-то смятой, а теперь полугладкой, пожелтевшей от времени бумаги. Она казалась почти рельефной картой, испещренной едва заметными бороздками и четкими линиями. Мое сердце болезненно сжалось, когда я узнала смелые, размашистые штрихи знакомого почерка. Я уже переживала эту сцену, и в первый раз она была не настолько приятной, что мне захотелось бы повторять опыт. Но слова Каллума взяли меня за руку и повели за собой. Я подчинилась, пусть и неохотно. Сказала себе, что мне нечего бояться. Это письмо не могло причинить мне больше боли, чем первое.

Не могло.

Так почему же страх, тяжелый, как пресс-папье, камнем лежал у меня в животе?

Обзывая себя всеми возможными ругательствами, я полусела-полуупала на кухонный стул и начала читать.

Я сидела неподвижно, как статуя. Когда ушла Селин Лабинджа, дочь надзирателя, минуту назад? Час назад? День назад? Из меня словно вырвали все мысли и чувства. Я сидела, ожидая чего-то, почти отчаянно желая, чтобы пришла боль. Но ничего не происходило. Почему он это сделал? Почему Каллум просто не отправил мне письмо, которое я держала в руке? Зачем передал другое, пропитанное ядом?

Почему, Каллум? Почему?

Ты правда думал, что полное ненависти послание поможет мне двигаться дальше? В этом дело? Ты правда думал, если скажешь мне, что ненавидишь меня, это поможет мне жить дальше? Так? Тогда ты совсем меня не знал. Но как ты мог? Мы были детьми, подростками, которые пытались и не смогли остаться вместе. Для нас мир представал только в двух цветах – черном и белом. Не было никаких оттенков серого. Вообще никаких оттенков. У нас были романтика, драма, мечты и принятие желаемого за действительное. Чего у нас никогда не было, так это времени – времени, чтобы повзрослеть и состариться вместе.

Все то, о чем ты кричал мне, стоя на эшафоте с этим ужасным черным капюшоном на лице…

«Я тоже люблю тебя, Сеффи…»

И я тебе верила.

А потом перестала. Твое ужасное письмо тому поспособствовало. Я столько лет гадала, должны ли были твои предсмертные слова опровергнуть это послание – или наоборот? Или просто в тот последний момент тебе захотелось сказать мне правду?

«Я тоже люблю тебя, Сеффи…»

Я перестала верить. Убедила себя, я якобы услышала то, что хотела услышать. Еще одна ложь. То злосчастное письмо… Как ты мог утверждать, что любишь меня, и при этом написать что-то подобное? Была ли это твоя последняя попытка поступить благородно? Искупить вину? Чтобы почувствовать себя лучше, позаботиться о себе, о нас? Как ты мог так сильно во мне ошибиться? Когда я получила то ядовитое письмо, мне показалось, что ты вырвал мою душу, прежде чем отвернуться от меня, как и все прочие.

С остальным миром я бы справилась. Мне было плевать на остальной мир. Но ты? Ты был мне небезразличен. Я любила тебя. И когда думала, что ты тоже любишь меня, никто не мог причинить мне вред. У меня были твоя любовь и наша дочь – все, чего я хотела или в чем нуждалась. Пока не получила твое письмо.

Когда я решила, что потеряла тебя, что у меня никогда тебя и не было, я утратила себя. Замкнулась в себе и спряталась от всего, даже от собственной дочери. Ей пришлось чуть ли не умереть, чтобы вернуть меня к жизни. И все это было напрасно. Из-за письма, которое ты не собирался писать. Из-за твоей глупой попытки поиграть в благородство. Ты любил меня, Каллум. Ты действительно любил меня, но не мог мне об этом сказать.

Ты слишком долго был в ОО, Каллум. Неужели же действительно верил, что твоя ненависть, а не любовь освободит меня? Неужели верил, что я смогу жить, ненавидя все связанное с тобой, вместо того чтобы хранить воспоминания о том недолгом времени, что мы провели вместе?

Ты так сильно ошибался на мой счет, Каллум. Но и я была ничем не лучше. Мне стоило верить тому, что подсказывало сердце, а не тому, что видели мои глаза. Я пыталась. Видит Бог, я пыталась. Но слишком долго мои воспоминания растекались в туман. А твое письмо было настоящим. Я чувствовала его гладкую, прохладную текстуру под пальцами, ощущала складки на сгибах. Я могла видеть черные чернила на белой бумаге, твой уверенный, ровный почерк. Могла чувствовать твой едва уловимый запах. Могла слышать твои мысли, пока ты писал, – или, по крайней мере, так мне казалось. Я будто наяву улавливала твои смех и презрение. Мне следовало верить в наши отношения. Но за веру легко держаться, когда она просто есть под рукой, и так трудно обрести ее вновь, если потерял. Я потерпела неудачу в этом, как и во многом другом.

Куда мне теперь идти?

Ох, Каллум, какой же ты дурак. Я так сильно тебя любила, как и ты меня. Но посмотри, в какой беспорядок мы оба превратили наши жизни.

Ох, Каллум…