– Мама, почему ты не сказала? Ты должна была нам сказать.

– И чем бы вы помогли, Минерва? – спросила я.

– Были бы рядом. Тебе не пришлось бы проходить через это в одиночку, – сердито заявила дочь.

Ох уж эти дети! Ну правда! Думают, чтобы получить желаемое, достаточно просто разозлиться. Стоит только крикнуть: «Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО!» – и все исчезнет. Оптимизм юности. Но, по крайней мере, теперь они оказались в курсе дел. Когда-то я должна была им рассказать, но вышло даже хуже, чем я себе представляла. Минерва не переставала кричать на меня. Сеффи стояла у окна и смотрела в него, сложив руки; ее профиль можно было бы отлить из бронзы. Она не проронила ни слова с тех пор, как вошла в мою больничную палату.

– Почему, бога ради, ты не обратилась к врачу, как только почувствовала уплотнение в груди? – Минерва являла собой образ гневного недоумения: глаза пылали, слова вылетали сквозь сжатые губы и стиснутые зубы. Она считала меня украшением своей жизни, старым и определенно вышедшим из моды, но таким, которое будет существовать вечно – если с него время от времени сдувать пыль. – Почему ты все откладывала и откладывала?

Минерва выжидающе посмотрела на меня. Она действительно верила, что я смогу ответить на этот вопрос.

– Насколько все плохо? – подала голос Сеффи из другого конца комнаты. Она по-прежнему смотрела в окно, а не на меня.

Я сто раз репетировала, как расскажу дочерям правду о своем здоровье, но теперь все слова казались слишком прямыми и резкими. И не было другого способа это сообщить.

– У меня рак груди первой стадии. Поскольку опухоль еще относительно мала и лимфатические узлы не затронуты, мне предстоит лампэктомия, а затем курс лучевой терапии. Если при удалении опухоли останутся чистые поля, то после лучевой терапии я буду здорова.

– Чистые поля? Что это значит? – резко спросила Минерва.

– Если в тканях, окружающих опухоль, нет раковых клеток, – объяснила я.

– А если поля не будут чистыми? – уточнила Минерва.

– Решим эту проблему, когда она возникнет, – ответила я.

– Сколько ты тянула, прежде чем обратиться к врачу? – тихо спросила Сеффи.

А младшая дочь понимала меня лучше, чем я думала. И похоже, она уже знала печальный ответ. Сеффи по-прежнему смотрела в окно. Как же хотелось, чтобы она повернулась ко мне. Но дочь кипела от злости и пыталась скрыть это от меня.

– Я обратилась к терапевту, как только поняла, что шишка не проходит, – сказала я.

Не стала добавлять, что несколько недель изводилась от беспокойства, пока страх неизвестности не взял верх над страхом того, чтó это может быть.

– Почему ты не пошла сразу, как только появилась шишка? – спросила Сеффи.

Я пожала плечами:

– Это могло оказаться пустяком. Кроме того, я… Мне неловко обсуждать такие вещи. Вы, девочки, это знаете.

Сеффи впервые повернулась ко мне лицом:

– Если с тобой что-то случится, мама, я точно знаю, что мы напишем на твоем надгробном камне. «Здесь покоится Джасмин Хэдли. Она умерла от смущения».

– Сеффи! – упрекнула Минерва сестру.

Та вновь отвернулась к окну, но я успела заметить текущие по ее лицу слезы.

О боже.