Восстановление крепости шло полным ходом, но до башен дело должно было дойти отнюдь не в ближайшие дни. Первоначально Амброус приказал отправить Лану в одну из камер в темнице, но в тот же день Килиан отменил его приказ, выделив ей комнату в донжоне. Встретиться с ней, однако, ему в тот день не удалось: слишком много дел, связанных с восстановлением крепости, требовало его внимания. Хотя к моменту, когда он поднялся на ноги, на строительные работы уже согнали крестьян с близлежащей деревни, ученый поспешил выписать архитектора и строительную бригаду из Идаволла, расплатившись золотом, оставшимся от Повышений свинца. Он не знал, как скоро следует ожидать нового нападения, но хотел, чтобы крепость была к нему готова. Благо, для ее защиты братец обещал выделить еще один полк. От щедрот, не иначе.

Стоит отметить, что оценить крепость иначе как с точки зрения фортификации у ученого до сих пор не было возможности: в ожидании штурма ему было просто не до того. Толстая каменная стена с трех сторон окружала хаотичное скопление жилых домов, сейчас изрядно пострадавших от артобстрела. С четвертой стороны крепость прилегала к отвесной скале, как будто опираясь на нее. В обычное время ее украшали пять башен — три оборонительных и две жилых, прикрывавших донжон с боков. Ныне, однако, все пять лежали в руинах.

Сам донжон насчитывал традиционные три этажа, но при этом отличался размерами и простором. Неатир был выстроен без разделения на донжон и жилое помещение: в приграничной крепости это было бы попросту неразумно. Лишь немногим он не дотягивал до звания полноценного замка. И на какие-то секунды Килиан позволил себе помечтать, что под его мудрым правлением «дотянет».

В самом деле, идея жить в замке бастарду весьма и весьма нравилась.

Двухстворчатые двери донжона вели сразу на второй этаж; на первом этаже, насколько знал Килиан, располагались склады, и туда входа с улицы не было. Там же он собирался выделить себе помещение под лабораторию.

Двое карауливших у дверей солдат отсалютовали ему. Оба они были одеты в синие мундиры кавалерии, и оба в недавнем бою сражались бок о бок с ним. В какой-то момент Килиан даже ощутил незнакомое приятное чувство. Будто сражение объединило их...

Впрочем, всего на мгновение. Кивнув недавним соратникам, ученый двинулся дальше.

Коридор, где еще недавно кипело главное сражение, дважды изгибался под прямым углом. У перехода в трапезную тоже караулили двое солдат, но в отличие от тех, они были одеты в белые мундиры Железного Легиона.

Одним из них был Хади.

На приветственный кивок Килиана легионеры не ответили. Килиан уже знал, что его братец был весьма... неаккуратен в использовании его изобретения. Если Кэт или Джавдет оставались, в целом, живыми людьми, когда дело не касалось верности ему, от Хади... именно что «был». Когда-то.

Не давай своим личным чувствам помешать общему делу. Именно так ответила Ильмадика, когда он высказал свое опасение по поводу действий Амброуса. Она была права: что бы ни делал брат, первым делом Килиан в любом случае увидел бы лишь худшую сторону этого. Он был необъективен, и знал это. В общем-то, отстраняясь от своей личной неприязни, он понимал, что именно действия брата спасли его при осаде Неатира.

Что, разумеется, не добавляло ему благодушия.

Поэтому трапезную с суетящимися слугами, — просторную, но на вкус Килиана, уж слишком мрачную, — ученый предпочел пересечь как можно быстрее. Пройдя в дверь напротив, он поднялся по лестнице на третий этаж.

Третий этаж крепости был поделен на две условные части. В одной располагались малые казармы, где должна была быть расквартирована охрана донжона. На целый полк места бы не хватило, но Килиан отобрал для этой роли самых надежных солдат. Вторая часть включала «господские спальни», — комнаты для хозяина крепости, его семьи и гостей.

Килиан направился именно туда.

Остановившись перед нужной дверью, ученый трижды постучал. Никто не ответил ему, но он в итоге решил войти.

Лана сидела у самой бойницы, заменявшей здесь окно, и печально смотрела вдаль. Бойница эта была слишком узкой, чтобы оттуда можно было вылезти, но достаточно широкой, чтобы лицо девушки обдувал свежий ветерок, красиво игравший ее волосами цвета меди. На секунду Килиан пожалел, что не умеет рисовать, так захотелось ему запечатлеть эту хрупкую, печальную красоту.

Впрочем, стоило двери открыться, как чародейка немедленно обернулась, разрушая наваждение.

— Извини за то, как тебя притащили сюда, — сказал Килиан вместо приветствия, — Я не просил их об этом, честно.

— Я тебе верю, — ответ Ланы прозвучал как-то тускло. Она не обвиняла его во лжи. Но и тепла в ее словах тоже не было.

— Кстати, я узнавал насчет твоего отца, — попробовал зайти с другой стороны ученый, — Лорда Д’Исса нет ни среди погибших, ни среди пленных. Он отступил вместе с уцелевшей частью иллирийской армии.

— Я рада, — дипломатично ответила девушка.

Похоже было, что эта новость действительно обрадовала ее. Но определенно этого было недостаточно, чтобы перевесить весь свалившийся на нее груз печалей.

— Лана... — Килиан присел рядом с ней, лихорадочно придумывая, что сказать, — Не грусти...

«Ты выбрал самую тупую из возможных фраз.»

— ...эта война скоро закончится.

— Ну да, — она резко кивнула, уставившись на него совсем недобро, — Вы убьете еще больше народу, и оставшиеся склонятся перед вашей Владычицей. Так?!

Килиан тяжело вздохнул. Крыть было нечем.

— Мне это нравится не больше, чем тебе.

— Лжешь.

Это прозвучало не обвиняюще, а как-то... устало, что ли.

И подумав, Килиан вынужден был частично признать ее правоту.

— Ты права. Мне нравится совершать подвиги во имя Ильмадики. Но даже так я стараюсь свести к минимуму число жертв.

Он выглянул в бойницу. Трупы с улиц уже убрали, но несмотря на это, крепость все еще носила следы недавнего штурма и разграбления.

— Не всегда это получается. Но я стараюсь. Как могу.

Лана не ответила. На какое-то время в комнате воцарилось неловкое молчание. Но несколько минут спустя девушка вдруг сказала:

— Знаешь, я говорила с Клеей.

— С кем? — нахмурился Килиан.

Это имя было ему незнакомо. Впрочем, будучи человеком не очень-то общительным, он многих не знал по именам, называя их «Ну, тот, который...». Иногда он говорил, что таким образом экономит место в мозгу для научных фактов и теорий, — хотя и понимал, что в действительности связь одного с другим весьма сомнительна.

— С девочкой, которую ты завербовал в медкорпус, — пояснила Лана, — Она сказала, что ты спас ее от изнасилования.

— А, ну да, — чародей смутился, будто спасать девочек от изнасилования было чем-то постыдным, — Было дело.

— А почему ты это сделал?

Казалось, это был какой-то каверзный вопрос. Лана смотрела так, будто уже знала ответ. Так мог смотреть учитель, проверяющий ученика.

— У тебя уже есть версия, — заметил Килиан.

— Есть. Но я хочу услышать, что скажешь ты.

Ученый забарабанил пальцами по коленке, размышляя. В тот момент он попросту не задумывался о причинах, — и может быть, поэтому стыдился своего решения. Он привык, что любой поступок должен быть обусловлен логическим расчетом, а всякие благородные порывы лучше оставить дуракам и рыцарям. И все же, он не мог не признать, что реальной пользы от той девчонки было совсем немного.

— Веков за тридцать до Заката, — начал он, — Жил завоеватель по имени Кир Великий...

— При чем тут это? — нахмурилась девушка.

— Не перебивай, а то я собьюсь. Сейчас расскажу, и поймешь. В общем, этот самый Кир завоевал государство под названием Лидия. Когда столица пала, то побежденный лидийский царь Крез спросил: «что делают твои люди?». «Грабят твой город», — ответил Кир. «Ничего подобного», — ответил Крез, — «Они грабят ТВОЙ город. У меня никакого города уже нет».

Лана рассмеялась:

— Умный человек был этот Крез.

— Это уж точно. В общем, именно эта история мне вспомнилась, когда началось разграбление Неатира. Теперь это — наша крепость... Ну, что Ильмадика отдаст ее именно мне, я тогда не знал, но суть не в том. Это наша крепость и наши люди. И мне подумалось, что они не очень-то охотно будут служить той власти, при которой их дома сжигают, а дочерей насилуют.

Чародейка хмыкнула:

— Когда тебя волновало, будут ли люди тебе охотно служить? Есть ведь промывание мозгов. Универсальное решение.

— Это для врагов, — поморщился Килиан, — В основном я использую это или против неразумных тварей Порчи, или против Халифата. Все-таки ты должна признать, что армия Халифата значительно превосходит нас и численностью, и техническим оснащением. Нам нужно использовать против них любые средства, какие только можно.

Лана поморщилась, а затем попросила:

— Давай оставим этот разговор. Ничего конструктивного из него все равно не выйдет. Пока ты не в состоянии понять то, что я пытаюсь тебе сказать.

— Уж извини, что я такой тупой, — фыркнул Килиан.

— Я не говорила, что ты тупой. Но для тебя так важно доказать, что ты умный, что ты найдешь повод, что бы я ни сказала. На то ведь тебя и Ильмадика поймала, разве нет? Она дает тебе возможность проявить свой интеллект, — но в то же время регулярно дает повод в нем сомневаться. Все, чтобы ты стремился его проявлять, — для нее.

— А тут уже я должен просить тебя оставить тему, — ответил ученый.

Он не мог полностью отмахнуться от этих слов, — но не мог и заставить себя посмотреть на Ильмадику с такой стороны.

— Хорошо, — легко согласилась Лана, — Тогда о чем ты хочешь поговорить?

На этот раз, однако, у него для разнообразия была одна заготовленная тема.

— На сегодняшнем совете мне поручили одно очень сложное задание...

— Понятно, — кивнула девушка, — Ты опять уезжаешь?

— Нет, — Килиан покачал головой, — На этот раз задание я буду выполнять прямо здесь. И я собирался попросить тебя о помощи.

Чародейка ничего не сказала по этому поводу, лишь приподняла брови в немом вопросе.

— Ильмадика поручила мне устроить бал в Неатире в честь победы, — осторожно, будто идя по минному полю, пояснил ученый, — И я хочу, чтобы ты сопровождала меня.

Секунду девушка смотрела на него. А потом вдруг рассмеялась. Смеялась она негромко, прикрыв ладошкой нижнюю половину лица. Но взгляд ее так и искрился весельем.

— Что смешного? — буркнул Килиан, чувствуя себя дурак-дураком.

— Прости... Просто ты так это сказал... Что я подумала, что сейчас ты скажешь что-то страшное.

— Извини, что разочаровал, — фыркнул ученый, — Так все-таки?

Для него пригласить девушку на бал как раз-таки БЫЛО чем-то страшным. Тем более что их отношения... Учитывая все обстоятельства, вряд ли даже более социально развитый человек мог бы разобраться в них.

— Да, — кивнула Лана, все еще подхихикивая, — Конечно, я пойду с тобой на бал. Только...

— Платье и украшения я обеспечу, — торопливо пообещал он.

— Хорошо, но я хотела сказать о другом. Ты вообще имеешь представление, как организуют балы?..

Это был ровно тот вопрос, на который Килиан Реммен, ученый Университета свободных наук, основатель Ордена Ильмадики и вечный всезнайка, не мог заставить себя дать ответ. Не мог он признать, что чего-то не знает или не может.

— Понятно, — верно интерпретировала его молчание Лана, — Не возражаешь, если я этим займусь?..

Это было даже слишком легко.

Именно на этой мысли ловил себя Тэрл, пока армия повстанцев захватывала территории. Многие замки, которые, как казалось, пришлось бы долго осаждать, сдавались без боя. Сопротивление оказывали лишь небольшие отряды, которые подготовленная армия Миссены просто сминала.

Как знал Тэрл, сейчас король Амброус активно отводил войска на восток, в Иллирию, и на север, с минимальными усилиями присоединяя соседнюю Альбану. Только отговорившись угрозой со стороны Халифата, самому Тэрлу удалось избежать участия в этих кампаниях. Фактически, лишь для того, чтобы ударить своему сюзерену в спину.

Впрочем, тот, кто оставил сердце королевства беззащитным, сам виноват в последствиях.

Аттика охраняла единственный сухопутный путь между южной частью Идаволла, где располагались Миссена и Патра, и северной, где располагались крупнейшие города, включая столицу. Такое расположение способствовало развитию торговли, но вот воинами аттийцы были невеликими. Не прошло и недели с вторжения, как Тэрл уже принимал капитуляцию графа Шатри, правившего этими землями.

— Кровью своего отца и именем своего рода, я приношу клятву верности истинному Герцогу Идаволла Арно Первому, — послушно произносил он, возложив меч к ногам Тэрла.

— Я, сэр Тэрл Адильс, наделенный правом говорить от имени Герцога, свидетельствую вашу клятву и принимаю ее, — скучающе ответил гвардеец.

— Да будут присутствующие свидетелями.

Жестом позволив побежденному подняться с колен, Тэрл отошел к перилам замковой террасы. Ему не нравилось это место. Слишком беззаботным оно казалось, что ощущалось совершенно неуместно в разгар гражданской войны. В прошлый раз, проезжая этими местами после осады Миссены, они были слишком измотаны, чтобы обратить на это внимание. Да и были они тут лишь проездом.

Но сейчас этот диссонанс прямо-таки бросался в глаза. Как будто аттийцы жили в каком-то другом мире, — в мире, где не было войны. Или они думали, что война их не коснется.

Что ж, они ошибались.

— Замок дополнительно укрепить, — распорядился Тэрл, — Барельефы на стенах снести: стена должна быть достаточно гладкой, чтобы по ней было сложно взобраться вверх. Виноградник под стенами вырубить: необходим хороший обзор. И в дальнейшем, если пожелаете высадить нечто подобное, высаживайте это ЗА стеной.

Граф Шатри покорно кивнул, понимая, что спорить нет никакого смысла. Хотя такие приказы явно были ему не по нраву. «Что это за варвары пришли в мою прекрасную Аттику и наводят свои порядки?» — так и читалось на его породистом лице.

— И вывесите над замком знамена дома Делаун. Элиас!

Ученый был тут как тут. В целом, несмотря на его снобизм и самоуверенность, за время подготовки восстания они с Тэрлом неплохо сработались.

— Да, сэр Адильс.

— Отправь гонца в столицу. Кого-нибудь из местных. Пусть передаст, что Герцог Идаволльский Арно Делаун готов вести с Первым Адептом Ильмадики Амброусом переговоры о передаче пленного адепта. Второго гонца отправь к графу Бренстару. Пусть передаст вот это письмо.

В письме мельком рассказывалось о последней воле погибшего Леандра и истинной сущности Ордена Ильмадики, но куда большее внимание уделялось расстановке сил. Тэрл расписывал, что Амброус не сможет воевать на три фронта. Что возвращение к бесконечным войнам с Иллирией, от которых с таким трудом избавился Леандр, не сулит ничего кроме потерь. Что присоединив Альбану, Идаволл лишается «буфера» от набегов тварей Порчи из Пустошей. Что рабство и церковная реформа приближают народное восстание.

В общем, посыл письма можно было описать как «оставаться с ним невыгодно; если адепты Ильмадики и кажутся победителями, то это лишь на короткое время». Тэрл знал, что именно к таким аргументам Бренстар, старый прагматик, прислушается куда охотнее.

— Третьего гонца отбери из людей Фирса. Он должен тайно вступить в контакт с придворными князя Альбаны. Наверняка там хватает недовольных присоединением к Идаволлу. Пусть сыграет на их националистских настроениях: в конце концов, всего сто лет как Альбана отвоевала независимость. И вот теперь, их снова присоединяют силой оружия. Впрочем, люди Фирса сами разберутся. В любом случае, нам нужен плацдарм на севере страны. Пока это все.

— Да, сэр, — поклонившись, Элиас вышел.

Тэрл не сказал ему, что плацдарм в Альбане — это во многом крайняя мера. Местные не смогут оказать серьезного влияния на ход войны: будучи маленькой страной, разоренной бесконечными набегами тварей, она до сих пор сохраняла независимость только потому что никому не хотелось брать на себя ее проблемы. Поэтому дед Леандра когда-то намеренно спровоцировал у них вооруженное восстание. И вот, теперь Амброус пустил его труды насмарку.

И все-таки, плацдарм этот был нужен. Если расчеты не оправдаются, королевские войска захватят Аттику и хлынут в Миссену, единственным выходом будет отступить в Патру. А затем — сесть на корабли и бежать вдоль побережья в сторону Альбаны. Тогда уже повстанцам придется воевать на два фронта — с Орденом и тварями, — но это лучше, чем просто погибать.

Воевать всегда лучше, чем погибать.

— Это правда? — нарушил молчание граф Шатри, — «Новая знать» — культ Владык?

Тэрл кивнул.

— Такой же, как тот, что захватил власть в Халифате. И если мы не остановим их, ждет нас в лучшем случае второй Халифат. В худшем — новый Закат.

— Боже упаси.

Шатри перекрестился, и воину это показалось до того наигранным, что вызвало исключительно отвращение.

— Сэр Адильс!

Элиас вернулся. Он тяжело дышал после быстрого бега, — а учитывая то, как много внимания ученый уделял солидности своего образа, это вызывало беспокойство само по себе. Что могло заставить его перейти на бег?

— У нас проблемы.

Закованная в железные цепи, Эрвин не могла пошевелить и пальцем. Рот адептки был надежно заткнут кляпом, и даже будь у нее энергия, она не смогла бы произнести достаточно сложного заклинания, чтобы спастись.

Так ведь уже было.

Мужской наряд на ней был порван, и сквозь прорехи виднелось ее женское тело, — тело, которое она ненавидела. Видели это и ее тюремщики; регулярно они отпускали сальные комментарии, а кое-кто и пользовался возможностью, чтобы лапать ее за аппетитные места.

Так ведь тоже уже было.

Сперва она была в ярости. Она пыталась вырваться. Добраться до этих скотов. Затем, понимая, что ей это не по силам, она надеялась на помощь извне. На тех, кто приехал в Миссену вместе с ней. Затем и эта надежда угасла.

И так тоже уже было.

Шесть лет назад Эрвина Араше, тогда еще не отрицавшая свой женский пол, была простой крестьянкой из Стерейи. Молодая, красивая, она не знала отбоя от ухажеров. Купаясь в их внимании и подарках, она не поддавалась никому. Она и представить не могла, что ее личная жизнь сложится так.

В очередной день на ее родную деревню напали дезертиры. Бежавшие на запад от очередной кратковременной войны Идаволла с Иллирией, они брали силой оружия все, чего хотели.

Один из них захотел её.

Эрвина тогда даже не успела проснуться, — не то что убежать или спрятаться. Её брата закололи у нее на глазах. Её дом сожгли. А её саму, связанную, перебросили через седло и увезли в разбойничье логово в горах.

Девушка не знала, сколько времени провела в их логове. Эти дни для нее слились в череду бесконечных изнасилований и издевательств. Разбойники брали ее и поодиночке, и группами, и всей толпой. Её заставляли всячески обслуживать их, как рабыню, и за любую провинность жестоко избивали. Она целовала им ноги и делала массу еще более унизительных вещей, — лишь бы сегодня было не так больно, как вчера.

Спустя какое-то время на логово наткнулся граф Карстмеер с карательным рейдом. Разбойников тогда повесили вдоль дорог, а Эрвину... просто отпустили на все четыре стороны.

Она пыталась вернуться к прежней жизни. Но ей это не удалось. Ее снедала ненависть к себе как к женщине. К вещи, служащей для удовлетворения мужской похоти. Постепенно она стала одеваться как мужчина и говорить о себе в мужском роде. А мужики в деревне лишь смеялись над этим. С каким удовольствием она тогда убила бы их, если бы могла!

В итоге, не выдержав, Эрвин уехала. В столицу, где ее никто не знает. Переодевшись мужчиной и с твердым намерением поступить в армию.

Именно там ее заприметил Амброус, — тогда еще маркиз. Он стал первым из мужчин, на кого она посмотрела иначе, чем на своих мучителей и насильников. Первым и единственным с того рокового дня. Он был открыт. Благороден. Обходителен. Он легко раскрыл ее секрет, но его отношение к ней после этого, казалось, не изменилось.

И он рассказал ей об Ильмадике. Эрвин не верила в Бога — больше не верила. И при предложении присоединиться к культу Владык не раздумывала долго.

Богиня научила ее основам древней магии. И почти сразу же ей представилась возможность употребить ее к делу. Совершенно случайно Эрвин наткнулась на такую же, как она, жертву насилия. Выследила тех, кто сделал это. Вынесла им приговор. И убила их.

Именно тогда она поняла свое истинное предназначение. Судить. Выносить приговор и карать.

Культ Ильмадики стремился к справедливости. Они хотели изменить этот мир. Пусть большинство адептов не понимало, как именно это следует делать: они всего лишь мужчины. Они были нужны, но они не понимали Ильмадику так, как её понимала Эрвин, женщина.

Как она ее понимала и как она ее любила.

Да, очень скоро оказалось, что Ильмадика не имеет ничего против однополых отношений. Приходя в разум Эрвин, она дарила ей райское наслаждение. Ее не интересовали мужчины: только как инструмент.

Эрвин была единственной, кто знала ее не только как Бога, но и как женщину. Она была... особенной.

А потом все пошло наперекосяк. То есть, сперва Эрвин решила, что все идет на лад. Ильмадика освободилась из своей темницы. Орден заявил о себе.

Да только у всего есть оборотная сторона. Ильмадику освободила не она, а один из мужчин Ордена. Это дало ему большое влияние, — слишком большое. Результаты были ужасны. Рабство. Война. Измена.

То, что только и несут в мир мужчины.

Именно тогда Эрвин постаралась сделать то, что может. Покинуть столицу и направиться в Миссену, чтобы выявить предателей и уничтожить их.

Но ее предали. Один из мужчин, как всегда. Он ударил ей в спину и пленил ее.

И вот, теперь Эрвин ждала своей участи. Ждала, когда же один из тюремщиков не выдержит и примется насиловать ее. Это было неизбежно. Неизбежно с того момента, как она ощутила свою беспомощность. Мужчина, ощутив власть над женщиной, поступает именно так.

Всегда.

«Эрвин...»

Этот голос она узнала бы из тысячи. Голос, раздававшийся в ее голове. Ильмадика звала ее. Конечно. Она знала, что лучшая из ее адептов в беде. Она спешила на помощь.

«Владычица...»

Субреальность ее подсознания больше всего походила на склеп. Темный, тесный, душный склеп, в котором была похоронена Эрвина Араше. Женщина, слишком слабая для того, чтобы защитить себя.

— Здравствуй, Эрвин, — чуть улыбнулась Ильмадика.

— Владычица! У меня срочные новости! Предательство распространилось шире, чем мы думали! Весь Юг охвачен мятежом!

Богиня кивнула:

— Кто ими руководит?

— Похоже, что Адильс.

Еще один кивок.

— Ты очень хорошо поработала, Эрвин. Это знание может принести мне победу.

— Правда?

Несмотря на свое отчаянное положение, адептка ощутила искреннее, незамутненное счастье. Она была полезна своей Владычице.

— Правда.

Приблизившись к адептке, Ильмадика поцеловала ее в губы. Это был долгий и страстный поцелуй, от которого кружилась голова... Если такие слова были вообще применимы к тому, что происходило лишь в ее голове.

Но все хорошее когда-нибудь кончается. И оторвавшись от губ служительницы, богиня негромко произнесла:

— Ты хорошо поработала, любимая моя. Но теперь ты должна сделать кое-что еще. Ты должна умереть.

Эрвин кивнула, готовая сделать все, что от нее потребуется, и лишь через пару секунд до нее дошел смысл сказанного.

— Что?..

— Ты должна умереть, — терпеливо повторила Ильмадика, — Мятежники захватили тебя живой. Потому что хотят использовать против меня. Не позволь им сделать этого. Пожалуйста.

— Но... Может быть, если ты поможешь мне сбежать...

— Хотела бы я, чтобы это было возможно, — покачала головой богиня, — Увы, если такова судьба, то здесь даже я бессильна. Ты умрешь в этом плену. От тебя зависит лишь то, что случится до этого. Пожалуйста, Эрвин. Не дай им использовать тебя.

— Но... Как мне это сделать, Владычица?!

Адептке было физически больно смотреть на выражение отчаяния на лице Ильмадики.

— Используя ресурсы своего ума и тела, — ответила та, — Просто не используй дополнительных источников. Тебе наверняка не дали никаких ресурсов, из которых ты смогла бы извлечь энергию. Но это не значит, что ты не можешь использовать свою.

Она замерла, прислушиваясь к чему-то.

— Они идут. Сейчас к тебе войдут тюремщики. Они будут издеваться над тобой и насиловать. Не позволь им этого. Умри, но не дайся им живой... И постарайся своей смертью отомстить им.

Эрвин тяжело вздохнула, примиряясь с неизбежным.

— Да... Владычица.

— Прощай.

Вернувшись в реальный мир, Эрвин увидела над собой омерзительную рожу одного из мятежников. Пока что он ничего не сделал, — и она не собиралась давать ему такой возможности.

Она замычала от боли, когда ее виски сжались в ужасающем спазме. Сейчас она использовала куда больше псионической энергии, чем для Повышения или Понижения. Там она двигала за счет нее лишь мельчайшие частички — электроны. Уже выделявшаяся при этом энергия служила для движения атомов, — которые хоть и тоже неразличимы глазом, но больше и тяжелее их на порядки. Сейчас же она делала все одной лишь силой мозга. Ионизировала атомы и бросала их в бой, как оружие.

Как последний выстрел обреченного солдата.

Оковы на ее теле быстро раскалились, когда электрический разряд прошел сквозь них. А затем с ее тела сорвался сноп молний, поражая и тюремщика, и двух охранников. В смертной агонии они закричали, — но кажется, впервые Эрвин была к этому безразлична.

Впервые за долгие годы Эрвина Араше не чувствовала ни ненависти, ни злобы. Ничего. Все сгорело. Осталось лишь абсолютное спокойствие, перетекающее в блаженное забытье.

Как она мечтала об этом.

Умирающая адептка ощутила влагу на своем лице. Слезы. Она плакала, но это были слезы радости. Казалось, на грани слышимости она ощутила звавшие ее родные голоса. Ее брат. Погибший, защищая ее.

Папа... Мама...

Они ждали ее. Они так ждали ее. С момента, когда она умерла — тогда, шесть лет назад, — ее ждали среди умерших. И сейчас она присоединялась к ним. Оставив в темнице мятежников всю злобу и ненависть к мужчинам и к самой себе, отдав Ильмадике всю свою любовь, все свои страхи и желания, свой последний предсмертный хрип, Эрвина Араше покидала этот мир.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь спросил Лану, что для нее самое ценное в жизни, она назвала бы три вещи.

Гармония. Свобода. И красота.

Возможно, если спрашивающий подловил бы ее в подходящем настроении, где-то между ними она назвала бы и любовь, — но в любви ей никогда не везло, поэтому подходящее настроение с ней случалось редко.

По иронии судьбы, именно это были все те вещи, которых ей не хватало в ее нынешнем положении. Именно это так печалило её и так утомляло. Не страх смерти. Не близость врага. А роль рабыни и необходимость ежедневно сталкиваться с отношениями Ильмадики с ее рабами-адептами, — которые были какими угодно, только не гармоничными. То и другое было противно самой ее сути.

На этом фоне участие в организации бала походило на глоток свежего воздуха для человека, похороненного заживо. Хоть Лана и понимала, что кому-то это может показаться глупым, пустым и легкомысленным, но она ухватилась за возможность создать хоть что-то красивое, как утопающий за соломинку. Пусть, пусть это пир во время чумы. Но пока в мире есть красота, он не совсем безнадежен.

Благо, Кили отнесся к её идее с полным одобрением и помогал чем мог. В основном — деньгами, рабочей силой и тасованием вероятностей. «Настоящая женщина легко сделает из мужчины миллионера, если он был миллиардером», — пошутил он, выслушав ее первый запрос. Чародейка тогда хотела обидеться и сказать, что если он не хочет ей помогать, то и не надо, но вдруг поняла, что в его комментарии не было и тени упрека. Лишь добродушная насмешка. Кили действительно серьезно тратился на ее идеи, но парадоксальным образом ему это нравилось.

Окончательно она успокоилась по поводу трат, когда один из замковых слуг принес ей заказанные им платье и украшения. Струящееся платье в пол из бежевого бархата с пышным лифом и расклешенным подолом. Изящное серебряное колье и пару сережек с сапфирами. Даже для человека, превращающего свинец в золото, это была очень ощутимая трата.

— А это нормально — одевать рабыню дороже, чем иную аристократку? — спросила тогда Лана.

— Понятия не имею, — улыбнулся в ответ Килиан, — Но знаешь, я всегда был немного ненормальным.

И как-то потеплело у нее на сердце от такого ответа.

К моменту, когда Лана взялась за подготовку бала, трапезную уже расчистили от крови, гари и прочих следов сражения. Но несмотря на это, стены, «украшенные» выбоинами от пуль, смотрелись совершенно не празднично. Чуть подумав, девушка решила, что ремонтные работы тут затевать будет неуместно. Вместо этого она включила в первый же запрос портьеры из плотной ткани, навроде тех, что оберегали жилые комнаты от сквозняков. Она еще пожалела о невозможности самостоятельно выбрать цвет, но Килиан, тасуя вероятности, заверил, что найдется именно то, что подходит к ее задумке.

Поигравшись немного с мыслью накупить мягких ковров, чародейка в итоге отказалась от нее. Она любила такие ковры, но на балу они не в тему. Может, потом, когда она будет облагораживать замок в целом...

Эта мысль заставила ее посмеяться. Кем она себя возомнила, интересно?

Будь лестница вверх пошире и покрасивее, она бы постелила ковровую дорожку от нее. Но так смысла в этом не было. Столы в трапезной по ее приказу сдвинули к бокам, освобождая пространство для танцев в центре. К факелам, создававшим довольно мрачный желтоватый свет, добавились яркие серебристо-белые фонари под самым потолком, — предполагалось ставить в них свечи, но Килиан по ее просьбе заменил их лампами с каким-то веществом, дававшим белый огонь. В итоге получилось вполне приличное освещение, — хоть и холодноватое, но по крайней мере не вызывающее ассоциаций с похоронами.

А еще, повинуясь какому-то внезапному наитию, портьеры в боковых частях зала Лана расположила в небольшом отдалении от стен. Это визуально уменьшало пространство, к тому же Кили первым делом пошутил, что это пространство для уединяющихся парочек, но в итоге получившийся результат смотрелся неожиданно уютно. Как для военной крепости-то.

Что до музыки, то здесь возможности были не сказать чтобы широки. Выяснилось, что менестрелей для бала заранее подыскал Амброус; вдвойне удивило Лану, что все они были иллирийцами. Все, что оставалось ей, это распределить порядок выступления и исполняемые композиции.

Ну, и еще отвертеться от идеи одного из них по максимуму раздеть служанок, обслуживающих гостей. Фу, что за пошлятина.

В итоге, когда наступило время самого бала, не все складывалось идеально. Самой большой проблемой, по мнению Ланы, были несшие караул солдаты из Железного Легиона. Хотя их белые мундиры смотрелись празднично и гармонировали с окружением, холодные, бесстрастные лица боевых машин; их пустые глаза и механические движения наводили тоску. Будто живых мертвецов в караул поставили.

Кроме того, изрядной неожиданностью стало изобилие пленных. Иллирийские дворяне, бывшие офицерами армии, разбитой под стенами Неатира. Многих из них Лана знала лично. Она уже знала, что с теми, кто попал в плен в бою, идаволльцы обращались с демонстративным благородством. Их не бросали в темницу, не пытали и не казнили; даже прогуливаться по территории разрешали, взяв клятву не пытаться сбежать и не прикасаться к оружию. Но вот того, что Амброус пожелает, чтобы они приняли участие в празднике по случаю победы над ними же, Лана не ожидала. Она бы на их месте сочла это изощренным издевательством.

А еще ее вскоре стали одолевать навязчивые мысли о том, как она сама выглядит в глазах соотечественников. Они ведь узнали её, наверняка узнали. Они поняли, что эта женщина, пришедшая с завоевателем и разряженная в бархат и серебро, — и есть та самая Иоланта Д’Исса, чей отец сражался бок о бок с ними. Что они могли подумать? Считали ли они ее предательницей, — хотя видит Мир, никогда бы она и помыслить не смела о том, чтобы действовать против них?

— Не стесняйся так, — негромко сказал ей Килиан, — Ты выглядишь прекрасно. Пусть все это видят.

Сегодня он изменил своей привычке к кожанкам, заявившись на бал в расшитом серебром кордовом дублете. Правда, все равно черном, — как будто не было других цветов! И все-таки, сегодня ученый выглядел вполне элегантно, хоть королю и безнадежно проигрывал.

— Я знаю, — Лана вздохнула, не желая вдаваться в подробности своих опасений, — Просто меня беспокоит, что обо мне подумают.

— Оно не стоит того, чтобы об этом беспокоиться, — заметил ученый, — Люди всегда думают что-то в меру своего интеллектуального развития. Как правило, очень небольшого.

Однако эта нехитрая философия отклика у девушки не находила.

— Кили, мне такое не подходит, — поморщилась она, — Давай не будем об этом сегодня.

— Ну, я просто хотел поддержать, — пожал плечами юноша, — Извини, если сказал что-то не то.

Кажется, ученый немного смутился.

— Может, тогда просто потанцуем? — он протянул ей руку, — Так, чтобы глядя на тебя, у них перехватило дыхание, и все глупые мысли уплыли куда-то на задворки сознания.

Чуть улыбнувшись и на секунду прикрыв глаза, Лана приняла его руку. Хотя ее так и подмывало задать вопрос, который мгновенно сбил бы ему весь романтический настрой.

Один из музыкантов, — немолодой усатый иллириец в зеленом дублете, — как раз начинал наигрывать на лютне ритм классического вальса. Уверенно положив руку чуть выше талии чародейки, Килиан повел ее в танце в сторону центра зала. Двигался он отточенно и с явным знанием дела, хотя непередаваемой легкости опытного танцора ему и недоставало.

— Я не знала, что ты умеешь танцевать вальс, — заметила Лана, кружась в его объятиях.

— Ну, это было в программе Университета, — хмыкнул в ответ ученый, ненавязчиво задавая направление движения, — По крайней мере, теория.

Лана представила Кили, в тишине библиотеки упорно заучивающего по книгам танцевальные па, и почему-то от этой картины ей стало как-то чересчур весело.

— А чего еще я о тебе не знаю? — лукаво прищурилась она, отстраняясь от партнера и делая полный оборот.

— Очень многого, — серьезно ответил маг, вновь привлекая ее к себе, — Но не настолько, как я о тебе.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Лана, которой от огонька страсти в его глазах вдруг стало страшновато.

— Ты у нас — бесконечный омут загадок.

Не сказать чтобы она прямо растаяла от такого комплимента. В общем-то, влечения мага по-прежнему пугало ее. Но как-то незаметно исчезли, отступили за грань восприятия все мысли о том, что же о ней думают. Казалось, не стало ни взглядов солдат Идаволла на молодую рабыню, ни пугающей бездвижности легионеров, ни осуждения в глазах иллирийцев. Ни даже затмевавшей их другой танцующей пары — безупречного Амброуса в роскошном дымчатом камзоле и божественной Ильмадики в изумительном облегающем платье из винно-красного шелка.

Все куда-то исчезло. Казалось, они с Килианом остались наедине. А наедине, — вдруг поняла Лана, — он никогда не считал её рабыней.

Окончился танец, окончилась песня, а они еще несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Не решаясь ни сделать шаг навстречу, ни разорвать контакт. Лана смотрела в черные глаза чародея, и казалось, что она заглядывает в бездну. Темную бездну, скрывающую в себе истерзанную душу. Эта бездна пугала и в то же время манила. Лана одновременно хотела отвернуться и узнать больше.

Килиан отвернулся первым. Лишь в последнее мгновение Лана ощутила укол вины, что пронзил его сердце в этот момент.

Вины человека, потерявшегося между настоящими чувствами и искусственными.

А тем временем оторвалась друг от друга и другая пара. Король Амброус отошел к дверям зала, и Лану посетило нехорошее предчувствие. Что-то должно было произойти. Что-то... страшное.

— Господа, — подал голос он, — И, разумеется, дамы. Прошу минутку вашего драгоценного внимания.

Как странно. Вроде бы, не так уж громко он говорил. Не было у него командного голоса, каким обладал его отец. Но что-то такое было в интонации Первого Адепта, что вынуждало людей оборачиваться к нему, а разговоры стихать. Что-то... волшебное.

Удостоверившись, что завладел вниманием аудитории, король продолжил:

— Уже довольно давно я слышу разного рода порочащие меня слухи. Думаю, сейчас самое время развеять их. Встречайте женщину, которая, как многие из вас рассказывали, давно мертва. Королева Идаволла и герцогиня Иллирии, Леинара!

Двери отворились, и на пороге появилась Лейла. Ее светлые кудряшки были тщательно уложены, а голубое шелковое платье с длинным шлейфом потрясало роскошью, но все же что-то Лане не нравилось в том, что она видела.

Парой мгновений позже она поняла, что именно. Взгляд. Пустой взгляд, подобающий не человеку, а кукле. Такой же, как у солдат Железного Легиона.

Лейлы больше не было. Лишь безвольная игрушка в руках Амброуса.

— Благодарю, супруг мой, — сказала королева, — Мне нездоровилось, но ныне я в порядке и могу вернуться к вам. Я также заверяю...

Она заговорила громче.

— ...что не знала ничего об интригах моего отца-предателя и моей подруги-убийцы. Я желала лишь мира, и я молю вас о снисхождении.

Лейла поклонилась в ноги своему мужу. И если бы Лана не знала его, то непременно поверила бы благостности его улыбки.

— Я прощаю тебя, моя супруга. Предатели наказаны по всей строгости, и скоро ничто не помешает нашим великим народам жить в мире под нашим общим правлением.

Вот оно что. Теперь Лана понимала. Амброус ждал с раскрытием того, что Лейла жива, пока не погибнет Герцог Иллирийский. Теперь он мог через Лейлу заполучить его трон.

Для того же ему и понадобилось так много иллирийцев на балу. Вряд ли знать сдастся в ближайшее время, но слухи о появлении Лейлы будут распространяться и множиться.

И вскоре с ними станет невозможно бороться.

— А сейчас — продолжайте веселиться! — сказал тем временем Амброус, — Нам же, полагаю, стоит засвидетельствовать свое почтение тем, кто подарил нам столь замечательный праздник.

Амброус, Лейла и Ильмадика направились к Килиану и Лане. И по тому, как напрягся ее спутник, чародейка поняла, что его это нервирует не меньше, чем её.

— Лорд Реммен, — чуть кивнул король, — И прекрасная эжени Иоланта. Не могу не восхититься организацией этого бала. Я впечатлен.

— Ваше Величество, — поклонился в ответ Килиан, — Вы могли бы предупредить меня о своей гостье. Я выделил бы ей комнату в донжоне.

Амброус улыбнулся в ответ. На протяжении всей истории их знакомства Лана считала эту улыбку очаровательной. И даже сейчас, когда она знала, сколько лицемерия она таит, что-то внутри нее все равно откликалось теплом.

— Уверяю вас, моя супруга прекрасно провела это время в королевской карете.

— Не могу одобрить вашего отношения к женщинам.

Со стороны могло показаться, что Кили вступился за Лейлу. Но это было не так. Как поняла Лана, Лейла была для него лишь средством. Возможностью, чтобы уязвить брата.

Поняла это и Ильмадика, поспешившая вмешаться:

— Килиан, почему бы тебе теперь не потанцевать со мной? Надеюсь, твоя спутница не будет против.

Ученый явственно заколебался. Лана физически чувствовала, как разрывают его влечение к его богине и нежелание оставлять ее в обществе Амброуса. Наверное, ей было бы приятно, если бы он в итоге выбрал ее. Но все же...

Нет. Это была ловушка. Ильмадика провоцировала его на жертву в пользу Ланы — жертву, которую он не сможет принести легко.

Да и если честно, чародейка вдруг поняла, что это будет не лучшим вариантом.

— Миледи, — обратилась она к Лейле, — Я очень беспокоилась за ваше здоровье. Не только как ваш лекарь, но и как ваша подруга; и я надеюсь, что наша дружба остается в силе, несмотря на все произошедшее в последние дни. Я прошу вашего прощения за все, что сделала, исполняя приказы вашего отца.

Вот так. Вроде и не признала вину, и официально принесла извинения. Лейла вопросительно глянула на Амброуса, но тот, кажется, не успел придумать, как на это реагировать. Поэтому она все-таки высказалась:

— Вы лишь исполняли приказы, эжени.

Вот только звучало это все так же холодно и безэмоционально. С Ланой она даже в официальной обстановке никогда не говорила таким тоном.

— Замечательно, — постаралась улыбнуться чародейка, — Тогда надеюсь, вы не против поговорить с глазу на глаз, между нами, девушками? Я так давно вас не видела, и мне о стольком нужно с вами поговорить, что едва ли будет интересно Его Величеству или моему господину.

Она поклонилась сперва одному, а потом второму. И не давая кому-либо вставить слово, продолжила:

— А барон Реммен с Богиней смогут тем временем потанцевать, как собирались!

И сделав микроскопическую паузу, постановила, что возражений нет.

— Вот и отлично! Давайте отойдем в сторонку, чтобы не мешать танцующим!

Оставив растерянного короля одного и стараясь не думать о том, каким ядом сейчас будет Владычица капать на уши Кили, Лана отвела подругу в сторонку, к бирюзовой портьере, ограничивавшей пространство зала.

Иоланта Д’Исса тяжело вздохнула. Сейчас ей было страшно. Она понимала, что если хоть где-то ошибется, ей не жить. Но она устала бояться. Устала ничего не делать и плыть по течению.

Она отчетливо поняла, что если ничего не делает сейчас, оправданий этому быть не может.

Раз, — и обеих девушек накрыл полог отведения глаз.

Два, — и Лана накинулась на подругу, зафиксировав ей руки и зажав ладонью рот. Лейла пыталась бороться, но... она никогда этого не умела. Хотя Лане было далеко до настоящих воинов, изнеженная аристократка не могла ей противостоять.

Три, — и обе девушки скрылись за портьерой.

— Лейла, пожалуйста, не дергайся, — зашептала чародейка, — Я пытаюсь тебе помочь.

Королева затихла, — хотя не нужно было быть гением психологии, чтобы понять, что она просто ждет удачного момента. Нужно было действовать быстро.

Лана понятия не имела, что нужно сделать, чтобы вылечить ее. Она не знала даже, можно ли ЭТО вылечить. Она просто знала, что не имеет права не попытаться. В конце концов, в отличие от магии адептов, её магия не требовала знания принципа.

Достаточно было желания.

«Проснись...»

Негромко, на ухо подруге она запела. Вплетая в протяжные нотки огонь своей души, свою магию, Лана передавала ей короткий приказ.

«Оживи.»

Лейла забилась в ее руках. Колдовство короля защищало себя. Но Лана чувствовала, что оно поддается. Что бы она ни делала, что-то у нее получалось. И теперь нужно было лишь довести дело до конца.

«Стань собой.»

Королева все-таки вырвалась, оттолкнув чародейку и опрокинув ее на пол. Она даже успела открыть рот, чтобы закричать... И вдруг застыла.

Исцеляющая магия эжени возымела эффект.

— Лана? — в глазах девушки медленно появлялась осмысленность, — Что произошло?..

— Нет времени, — чародейка торопливо подскочила и заговорила шепотом, — Они промыли тебе мозги. Я вылечила тебя. Притворись, будто ты все еще кукла Амброуса. А ночью бери коня и скачи...

Она хотела сказать «в Иллирию», но поняла, что там подругу наверняка догонят. Это слишком предсказуемо.

— ...в Идаволл. В столицу. Там остановись под чужим именем в таверне «Золотая шпора». Я свяжусь с Роганом и скажу ему, чтобы нашел тебя там.

— Роган в порядке?! — переспросила королева.

Но вводить ее в курс дела было некогда. К ним кто-то приближался; похоже, полог отведения глаз разрушился, когда Лейла оттолкнула Лану от себя.

— Я же говорю! — громче воскликнула чародейка, — Я не убивала Герцога!

К чести Лейлы, она сориентировалась почти мгновенно.

— Мой супруг был там, — монотонным голосом ответила она, — Он все видел. Его свидетельство непререкаемо. Ты — убийца.

Именно на этом моменте портьеру откинули, и Лана увидела любопытствующих. Двое стражников, несколько гостей, Килиан и Амброус.

— Как ты можешь такое говорить?! — воскликнула чародейка, — Я — твоя лучшая подруга! Ты должна мне верить!

— Я верю своему супругу, — ответила королева, идя мимо нее к выходу, — Ты — убийца.

Лана провожала ее взглядом, и в ее глазах блестели искренние, не наигранные слезы. В какой-то момент она почувствовала объятие, и обернувшись, уткнулась лицом в плечо Кили.

Она могла лишь молиться, чтобы он не узнал, что она только что сделала.