Грохот грома почти оглушил Килиана, но приходить в себя было некогда. Со всей скоростью своего демонского тела он взмахнул обеими шпагами, вслепую посылая во все стороны тонкие разряды колдовских молний.

Всего два полка выделили в помощь адепту, не считая подчиненных магией зомби и черных рабов. Один из них составляла пехота, другой конница; артиллерии же не было вовсе, что заставляло подозревать злой умысел со стороны того, кто занимался организацией этого похода. Но Килиан не привык жаловаться: ему был дан шанс показать Владычице, что он все еще достоин её доверия, и ученый был полон решимости добиться этого, даже если для этого придется сражаться вовсе в одиночку.

Еще с утра официально потребовав сдачи крепости, он, не теряя времени понапрасну, направил бесполезных в штурме кавалеристов на заготовку осадных лестниц и строительство башен. Несомненно, защитники знали о его подготовке и не слишком беспокоились: чтобы взять крепость приступом, потребовалось бы куда более серьезное превосходство в живой силе. При соотношении сил два к одному крепости вообще не штурмуют: их осаждают, долго и нудно. Достаточно долго, чтобы Иллирия подтянула к границе основные силы и попросту разорвала идиота, пришедшего с двумя полками, на куски.

Чего же недостовало в этом расчете? Главной силы в армии адепта.

Самого адепта.

Хотя в отличие от Ланы, многие из иллирийских эжени владели и чисто боевой магией, но все они принадлежали к высокой знати. Их место было в столице или в собственных владениях, — но не в Неатире. Страшно представить, что должен был совершить иллирийский чародей, чтобы оказаться сосланным в заштатный гарнизон.

Так и выходило, что нечего было гарнизону противопоставить колдовской силе адепта. Когда три группы по три сотни солдат с лестницами уже подступали к крепостной стене, Килиан магнитокинезом подхватил себя за кольчугу и швырнул в гущу врагов. Сдвоенные молнии расчистили ему место приземления. Скорость демонического обличья и окутавшие клинки боевые заклятья обеспечили ему решающее преимущество, позволив завоевать плацдарм на крепостной стене, — пусть на считанные минуты, но этого хватило, чтобы подоспевшие солдаты смогли там укрепиться.

Загрохотали винтовки, — Килиан, оглушенный громом собственных заклятий, не слышал этого, но чувствовал, как от этого звука мелко подрагивает камень под ногами. Медленно, но верно один из отрядов поднимался стену, в обороне которой образовалась уязвимость. Два других даже не приставили к стенам лестницы: они служили только для отвлечения внимания, лишь затем, чтобы заставить противника разделить силы.

Триста человек с винтовками Дозакатных могли удерживать участок стены очень долго. Хватило бы патронов. Естественной эффективной контрмерой были площадные атаки, использовавшие их плотный строй против них самих. А это значило, что времени было — ровно до тех пор, пока иллирийские канониры не зарядят пушки картечью.

Постепенно Килиан начинал привыкать к полету с использованием кольчуги: по крайней мере, это точно удобнее, чем использовать для этой цели саблю, как он это сделал, когда впервые использовал магнитокинез подобным образом.

Приземлившись на одну из трех орудийных башен, ученый тут же вынужден был уйти в глухую оборону, парируя сыплющийся на него со всех сторон град ударов и посылая электрические разряды через сталкивавшиеся клинки. Он не ставил себе целью перебить всех врагов на этой башне: все, что нужно ему было, это поймать момент между перезарядкой и прицеливанием.

А затем — коротким заклинанием развернуть пушку в сторону другой башни и подпалить фитиль.

Разумеется, не будучи специалистом в баллистике, Килиан не имел никаких шансов попасть точно в цель. Сам по себе выстрелил не причинил защитникам крепости никакого вреда. Но главной цели он добился: вызвал панику. Решение, принимаемое в панике, — оно редко когда бывает осмысленным.

Канониры на других башнях не видели толком, что здесь происходило. Все, что они видели, это то, что вражеский маг прилетел на башню, и пушки стали стрелять по своим. Учитывая, что по Иллирии давно уж ходили слухи о странном идаволльском колдовстве, подчиняющем разум, первая мысль, что пришла им в головы, была предельно очевидна.

Впрочем, оценивать последствия было некогда. Килиан взмыл в небеса, оставляя растерянных противников наедине с их судьбой. С двумя картечными залпами со стороны их же собственных товарищей. Что ж. Одной башней меньше. Парой минут на перезарядку — больше.

Бедро ученого пронзила боль: в пылу боя он не заметил, как чары контроля вероятностей, оберегавшие его от шальной пули, выработали свой ресурс. К его счастью, иллирийские мушкеты даже без магии не отличались меткостью и уступали оружию Дозакатных. Иначе тут бы ему и конец пришел.

И все-таки он предпочел подняться повыше. На самом пределе досягаемости мушкетов парил Килиан в вышине, естественным образом отвлекая внимание. Каждый иллирийский мушкетер стремился достать опасного мага, — и потому упускал то, что действительно важно.

Когда иллирийцы спохватились, было уже поздно. Стрелки продвинулись по стене, распределяясь редкой цепью, — и небольшая группа смогла добраться до механизма управления воротами. Защитники совершили отчаянную попытку выбить их оттуда, — но очереди пуль и молнии Килиана оборвали ее на полуслове.

Идаволльская конница ворвалась сквозь открывающиеся ворота, сея смерть и разрушение во внутреннем дворе. Вот теперь могли присоединиться и оставшиеся два отряда: фактически, крепость была уже захвачена. Все, что оставалось, это выкурить защитников из нескольких оставшихся укрытий.

Сражение плавно перетекало в грабеж. На мгновение Килиан порадовался, что Неатир был военной крепостью, и количество мирного населения здесь было сведено к минимуму. Ведь он совсем не был уверен, что смог бы удержать солдат от бесчинств. В конце концом, недаром многие считали это их священным правом. Сейчас, побывав во главе армии, взявшей крепость штурмом, Килиан как никогда понимал, почему. Ярость битвы, которой больше не находилось достойной цели. Адреналин, требовавший выхода. Кровь, почти кипящая в жилах.

Хотелось продолжать битву. Хотелось заставить ИХ заплатить за его раненную ногу. Кого ИХ? Неважно. Неважно, кто подстрелил его; пусть все население крепости делит одну вину.

Вон тот солдат, бросивший мушкет, — он думает, безоружность спасет его? Думает, те, кто только что рисковал жизнью, остановятся перед убийством труса? Когда кровавый туман застилает глаза, не до чести. Тому, кто жаждет крови, нужна лишь кровь.

Или вот та миленькая девчушка лет шестнадцати — что она забыла у линии фронта? Думала, война никогда не наступит? Или считала, что камень и сталь защитят ее дом, ее семью и ее честь? Как много мужчин побывают в ней, прежде чем у нее закончатся силы проклинать тот день, когда она решила остаться в крепости, ставшей первой жертвой войны?

Пожалуй, Килиан может стать у нее первым. Имеет полное право: и как командир, и как высоко проявивший себя в битве воин, и как один из тех, кто нашел ее. Ученый окинул трофей похотливым, раздевающим взглядом. Опрокинуть ее на землю. Разорвать простое бежевое платье, открывая взглядам и прикосновениям юные груди. Задрать ей подол и жестко, грубо лишить ее девственности. Пусть расплачивается за всех. Пусть расплачивается за его раненную ногу. За Ильмадику, отвернувшуюся от него. За Лану, дразнившую и искушавшую его своей красотой и подчиненностью его власти…

— Обрабатывать раны умеешь? — спросил Килиан вместо этого.

Одуревшим от крови воинам не до морали, но та, кто помогает раненым, всегда на особом положении.

— Я занималась этим в крепости… господин, — тоненьким, напуганным голоском пролепетала девушка.

— Тогда вербую тебя в медкорпус, — ответил ученый, — Пока работаешь на совесть, тебя никто не тронет. Но учти, попробуешь саботировать, и я позволю ВСЕМ своим солдатам сделать с тобой все, что они захотят. Поняла?

— Да, господин, — закивала девушка.

— Тогда работай.

Солдаты роптали, но вполголоса: адепта все-таки слишком боялись, чтобы возражать ему напрямую.

Слишком боялись его колдовства.

Пленница же начала с того, с чего и должна была: с раненной ноги своего пленителя. И несомненно, вид того, что под бриджами он находился в полной боевой готовности, наглядно свидетельствовал о реальности его угроз. Так что работать спустя рукава девчушке и в голову не пришло.

Если честно, для качественной медицинской помощи у нее слишком тряслись руки. Пулю она с грехом пополам извлекла, но зашивание раны превратилось в сущую пытку. Тем не менее, Килиан терпел, сжимая зубы. Он дал ей шанс спастись, воспользуется ли она им — к ней вопрос. Он уже решил, что если она упустит свой шанс, дальше спасителя девиц из себя он корчить не будет. Тем не менее, в конечном счете, добавив к ее усилиям заговор на кровь и обеззараживающий бальзам, он счел результат… приемлемым.

— Молодец, — сдержанно похвалил адепт, — Следуй пока за мной.

К тому моменту боевые действия затухли окончательно. Защитники крепости частично погибли, частично сдались в плен. Оставались еще комендант и его семья, укрывшиеся в донжоне; но очевидно было, что их сдача — всего лишь вопрос времени.

Самое время было подумать о следующем этапе. Ясное дело, как только вести о нападении на Неатир достигнут иллирийского Герцога, тот придет в ярость. Очень скоро здесь будут тысячи воинов. И со своими двумя полками Килиану предстоит обороняться «столько, сколько понадобится». Следовало подготовиться.

Первым делом он завербовал всех пленных солдат в свои ряды. Одни согласились служить завоевателям ради спасения себя или своей семьи, других пришлось подтолкнуть к этому с помощью магии. Таким образом, на оборону у него было почти на две сотни солдат больше, чем на штурм, — впрочем, ни вооружением, ни боевым духом это подкрепление не отличалось.

Кроме того, необходимо было в кратчайшие сроки восстановить поврежденные орудия. Наивно было считать, что без толковых артиллеристов они будут по-настоящему эффективны, но иначе против пушек иллирийской армии крепость не выстоит и дня.

А еще нужно было позаботиться о том, чтобы семью коменданта захватили живыми и здоровыми, а также обращались с ней более-менее достойно. Все-таки это хоть мелкие, но дворяне. А значит, их можно было использовать для ведения переговоров.

Сам комендант был к диалогу не расположен. Иллириец был отважным воином, и упрямо не сдавался, пока еще мог держать меч. К счастью, его дети, — мальчик десяти лет и девочка девяти, — в бой не рвались. Жена, статная светловолосая женщина лет тридцати, тоже не была воительницей, хотя ледяной взгляд серых глаз вполне сошел бы за клинок, что готова она воткнуть в первого, кто пересечет порог донжона.

— Барон Реммен.

Килиан никогда бы не подумал, что слово «барон» можно произнести так, чтобы оно прозвучало как оскорбление.

— …я догадывалась, что за этой резней стоите вы.

Ученый, уже вернувшийся в человеческое обличье, приподнял бровь.

— Леди Д’Тир. Не припомню, чтобы мы с вами были знакомы.

Женщина презрительно скривилась:

— Не думайте, что до нас не доходит вестей о том, что вы творите на своей территории. Черный демон, использующий колдовство Владык, чтобы подчинять людей своей воле. Скажете, что это не так?

Это было так, хотя, мягко говоря, отличалось от официальной версии. Орден Ильмадики приложил немало усилий, чтобы силы его адептов не ассоциировались с черной магией.

Но глупо было рассчитывать, что пропаганда, рассчитанная на невежественную толпу, подействует и на знать страны чародеев.

— Как видите, я не черный, — заметил ученый, — Я иллириец, как и вы. И не демон, технически говоря.

Она в ответ закатила глаза:

— Избавьте меня от этого. У разбойника нет национальности. Знайте, что Иллирия никогда не признает за вами власти, дарованной вам Владыками, и никогда не примет вас обратно после всего, что вы сделали.

Килиан медленно кивнул:

— Хорошо, что я ни на что из этого не претендую.

Женщина красноречиво промолчала, и почему-то ученый почувствовал, что в этом разговоре именно он — проигравший.

— Следуйте за мной, — сказал он, — Я отведу вас в ваши покои.

— Вы хотели сказать — в нашу темницу? — уточнила она.

Впрочем, дворянка сочла ниже своего достоинства сопротивляться, протестовать и вынуждать тащить её силой. Зная, что это бесполезно, она предпочла идти самой.

— В вашу башню, если желаете придираться к словам, — поправил Килиан, — Я блюду законы войны. Вашему мужу будет оказана вся необходимая медицинская помощь. С вами и вашими детьми будут обращаться, как с почетными пленниками; я лично позабочусь об этом. После же того, как Иллирия выплатит требуемый выкуп, вы будете отпущены на свободу и сможете забыть меня как страшный сон.

Он подумал, что последняя формулировка вышла не особенно удачной. К тому же для предубежденного человека она слишком походила на дешевую угрозу в духе «я твой самый страшный кошмар».

И не диво, что леди Д’Тир отнюдь не выглядела успокоенной.

— А если Иллирия предпочтет отбить нас силой? — спросила она.

Килиан пожал плечами со всем демонстративным безразличием, на какое был способен:

— Тогда вы умрете.

— Госпожа…

Открывшая дверь Кэтрин торопливо опустилась на оба колена; Лана же, увидев, кто появился на пороге, подавила в себе малодушное желание сбежать.

Прекрасная, величественная, одетая в роскошное шитое золотом платье, Ильмадика наверняка вызывала у всех вокруг лишь безмолвное восхищение. Хоть она пришла одна, но и мысли не могло возникнуть, что у кого-то поднимется рука причинить ей вред.

Лана же, знавшая чуть больше о том, что на самом деле творит Владычица, чувствовала совсем иное. Буквально все, что должно было восхищать, вместо этого отвращало. Казалось ей, в ее дом вошло чудовище в человеческом обличье.

И уже на этом моменте девушке пришлось напомнить себе, что это не ее дом, а дом Килиана. Она же, как считали все вокруг, кроме проницательной Кэт, всего лишь рабыня. Оставалось надеяться, что на рабыню и внимания особого не обратят.

Надежда не оправдалась.

— Оставь нас.

Ильмадика, не спрашивая разрешения, прошла в дом и коротко, не поворачивая головы, отослала служанку. А вот Лане она жестом приказала остаться.

Во все глаза чародейка смотрела на древнее божество. Конечно, тогда, в Темнице Богов, у нее была возможность рассмотреть Ильмадику во всех подробностях, но… не до того ей было тогда, совсем не до того.

Владычица была красива, кто бы спорил. Да только чего-то в ее красоте не хватало. Какой-то… индивидуальности, истинности. Жизни. Лишь мгновения спустя Лана осознала, что конкретно так режет ей глаз.

Облик богини был насквозь фальшивым.

Ильмадика не владела — или не пользовалась — искусством, что на протяжении жизни изучает любая женщина: взять черты, которыми наградила ее природа, и огранить их, как бриллиант, подчеркнув и преумножив свою естественную красоту.

Владычица не ждала милостей от природы. Ее красота была плодом колдовского искусства, от начала и до конца. Более того: красоту эту она создавала не для себя. Владычица знала, какой внешностью необходимо обладать, чтобы мужчины преклонялись перед ней. Чтобы мужчины желали ее, чтобы восхищались ей, чтобы готовы были ради нее на все.

И стоило эжени мысленно задать вопрос, почему она так того хотела, как тишину разрезал резкий голос Ильмадики:

— Хватит!

Вдруг резко ощутила Лана пульсирующую боль в висках. Это не было ментальной атакой: скорее предупреждением. И девушка сочла за благо не соваться глубже в закоулки души древней чародейки.

Несколько секунд Ильмадика смотрела на нее. А потом вдруг чуть улыбнулась:

— А ты смелая девочка. Не боишься меня.

— Благодарю.

Лана четко поняла, что сейчас ей лучше быть вежливой.

— Не надо, — уже без улыбки сказала Владычица, — Смелость для рабыни — это не достоинство. От нее слишком близко до дерзости.

Подойдя к девушке, она взяла ее за подбородок, и Лана подавила естественный порыв стряхнуть ее руку.

— А дерзких рабов уничтожают.

Чародейка ощутила в горячих пальцах мощный поток колдовской энергии. С пугающей отчетливостью она поняла, что находится на волосок от смерти. Нечего и думать было о том, чтобы противостоять такой силе.

Силе божества.

— Так скажи мне, — с какой-то участливостью продолжала Владычица, — Почему бы мне прямо сейчас не уничтожить тебя, как негодную рабыню?..

Вопрос был совсем не праздный. Наивно было бы считать, что ее остановят мотивы благородства, милосердия или хотя бы жалости. Богиня не верила ни во что из этого. Звать на помощь тоже было без толку: кто мог помочь? Кто рискнул бы хотя бы попытаться защитить ее?..

И тут Лана поняла, что знала она такого человека. Пусть даже сейчас его рядом не было.

Он существовал.

— Потому что я не ваша рабыня.

Как бы ни было страшно, она заставила себя посмотреть в синие глаза Владычицы. Богиня ошибалась: не дерзостью сверкал ее взгляд. Лишь пониманием. Лана понимала — или начинала понимать, — в какие игры играла Ильмадика. И сейчас играла по ее правилам.

— Мой хозяин — не вы, а Килиан. Вы сами ему это позволили. Килиан, который верит в ваше покровительство и в вашу справедливость. Но даже его вера рассыплется, если вы просто отнимете меня у него.

Ильмадика в голос рассмеялась. А затем вдруг отбросила девушку прочь от себя. Не удержавшись на ногах, Лана опрокинулась на пол. Она не пыталась подняться на ноги, лишь отрешенно потирала подбородок.

Даже не пытаясь спрятать дрожь во всем теле.

— Ты права, — согласилась богиня, — Если я просто убью тебя без причины, Килиан выйдет из-под контроля. Но что, если я скажу, что ты напала на меня или пыталась сбежать? Ты думаешь, он не поверит мне? Он, преданный мне, верующий в меня, любящий меня?..

Лана хотела оспорить ее слова. Очевидно для неё было, что не было в чувствах, что испытывал Кили к своей Владычице, ничего ни от настоящей веры, ни от настоящей любви. Любовь не приемлет рабства.

Однако чародейка понимала, что философские споры сейчас не спасут её. Поэтому вслух она сказала другое:

— Он велел мне связываться с ним магически, если что-то вдруг случится.

И она действительно потянулась своей магией к разуму друга. Конечно, на то, чтобы убить ее, Владычице потребуются считанные секунды. Нечего и думать о том, чтобы Кили успел за это время домчаться сюда от иллирийской границы. Но по крайней мере, он успеет почувствовать слепок ее сознания. Почувствует ужас, что испытает она перед смертью. Услышит ее отчаянный крик о помощи.

И тогда обман Ильмадики рассыплется, как карточный домик.

— Не боишься подставить его тем самым? — склонив голову набок, спросила богиня.

— Боюсь, — призналась девушка, — Но не собираюсь ограждать его от его собственного выбора.

Чародейка не стала развивать свою мысль: то, что пыталась она донести, она просто чувствовала. Конечно, как и любой человек на свете, хотела она уберечь своих близких от всего, что могло бы принести им горести. Но знала Лана, что это невозможно. Нельзя жить их жизнь за них. Тем более, когда речь идет о мужчине. Она не просила Кили заступаться за нее ни в Гмундне, ни тогда, когда ее собирались сжечь. То и другое было лишь его выбором. И только его. Пытаться теперь «защитить» его от его собственного права выбора — значило унизить все то, что она в нем уважала.

Все то, что делало его собой.

— А ты отнюдь не глупа, — улыбнулась Владычица.

Лана не ответила, занятая магическим зовом.

— Вот за это как раз следует поблагодарить, — добавила Ильмадика.

— Спасибо.

Благодарность это, впрочем, была не особенно искренняя. Сложно было принять как комплимент похвалу, выдаваемую таким снисходительным тоном.

— Ты можешь не звать сейчас своего хозяина, — продолжила Владычица, — Я решила пока что оставить тебе жизнь. В конце концов… я пришла сюда просто поговорить.

Усилием воли Лана сдержала рвавшиеся наружу саркастичные слова.

— О чем вы хотели поговорить?.. — спросила она максимально нейтрально.

— Просто узнать тебя получше. Мы сталкивались дважды, и оба раза ты сумела меня удивить. Тем самым возбудив мое любопытство.

Вот только не любопытство сейчас ощущала от нее чародейка. Сейчас, отделив слегка чужие чувства от своих, она внезапно поняла, что это было; что скрывалось за уверенным величием богини. И не успела она благоразумно удержаться от того, чтобы свое открытие озвучить:

— Вы боитесь.

Поймав удивленный взгляд Ильмадики, девушка пояснила:

— Вы боитесь меня. Я чувствую это. Но почему? Я не опасна. Я никогда не причиняла никому вреда, кроме прислужников вашего же врага. Я не воин и не боевой маг. Вы же — бессмертны. Вы обладаете могуществом, просто непредставимым ни для кого из современных эжени. Так почему вы боитесь меня?

Владычица снова засмеялась, — на этот раз негромко и язвительно.

— Воины, боевые маги — вот их-то я как раз не боюсь. Они для меня угрозы не представляют.

И снова Лане не удалось удержать свой комментарий при себе:

— Потому что так легко из них сделать рабов…

Лицо Ильмадики отразило странную смесь эмоций: как будто она одновременно и порадовалась догадке Ланы, и в то же время эти слова ее задели.

— Ты видишь это так? Печально.

— А что, вы видите это по-другому?..

Богиня кивнула:

— Я всего лишь даю людям то, чего они хотят на самом деле. Не больше и не меньше.

Лана не стала как-либо комментировать эти слова, но не нужно было быть эмпатом, чтобы уловить исходящий от нее скепсис.

— На самом деле всякий мужчина мечтает служить женщине, — продолжала Ильмадика, — Но их глупое тщеславие не позволяет увидеть это даже им самим. Оно охраняет их, как сторожевой зверь, твердя, что они должны быть хозяевами и завоевателями. Оно делает их несчастными, лишь потому что они не могут принять своей настоящей роли. Но стоит дать зверю кость, и он ляжет перед тобой, как домашний песик. Достаточно лишь дать им почувствовать, что они могут быть особенными. Героями. Ради того, чтобы быть героем, мужчина готов отказаться от того, чтобы быть хозяином.

— И стать рабом, — настойчиво добавила чародейка.

Владычица не стала ни подтверждать, ни опровергать.

— Взгляни на них. Кем они были без меня? Амброус был наследником престола, — но собственный отец не любил его. Килиан был гением, — но кому нужна была его гениальность, его ум, его идеи? Йоргис был красив, силен, отважен, — но только видели в нем лишь крестьянина, не знающего своего места. Эрвин… там все еще сложнее и печальнее. Каждый из них страдал в этом мире. Служа мне, они получили то, чего хотели. Признание. Справедливость. Любовь.

— Их иллюзию, — поправила Лана.

— Что есть иллюзия? — пожала плечами богиня, — Нечто, что существует лишь в твоей голове. В конечном счете, разве не все, что важно для тебя — точно такая же иллюзия? Если отбросить причуды мозга, то ты — всего лишь кучка притянувшихся друг к другу атомов. Хочешь сказать, что для этой кучки важны другие кучки атомов? Не смеши. Если отбросить иллюзии, то ничто — ни принципы, ни выгода, ни любовь, — не будет иметь никакого значения. А значит, если любая любовь иллюзорна, то моя иллюзия ничем не хуже любой другой.

«Да, все ты складно говоришь. Да только это тоже иллюзия. Иллюзия веры, признанная спрятать простую вещь. Страх. Страх, который когда-то, тысячелетия назад, испытала юная Ильмадика. Страх, который она теперь отгоняет, наслаждаясь иллюзией любви своих адептов — точно так же, как они наслаждаются иллюзией ее любви. Потому что в созависимости всегда две стороны. Всегда.»

Но всего этого Лана так и не озвучила. Слишком четко она ощутила, что если выдаст, что заглянула за этот слой, Владычица ее все-таки убьет. Так всегда поступают слабые, дотянувшиеся до силы.

Они ненавидят, когда кто-то напоминает им об их слабости.

— В вашем мире есть только господа и рабы, — сказала она вместо этого, — Вы предпочитаете быть госпожой, и я могу вас понять. Вы убедили своих рабов, что быть рабами им нравится. Но это не мой мир. Мой мир работает по другим законам.

— Это объективный мир, — поправила богиня, — Мир работает так, хочешь ты того или нет. Остальное — иллюзии и самообман.

— Не вы ли сами говорили, что иллюзии — это все, что для нас важно? — пожала плечами девушка, — У вас свои иллюзии, у меня свои.

Глаза Владычицы опасно сузились, но слова возражения так и не сорвались с её губ.

— Мне ведь не убедить тебя в своей правоте, верно?

Лана снова пожала плечами:

— Кто знает, что будет в будущем. Но сейчас ваш мир рабов и господ мне отвратителен. Я останусь верна своему. Даже если это иллюзия.

— Жаль.

Ильмадика развернулась, чтобы уйти.

— Я обещала, что не трону тебя сегодня. Но знай, что твои шансы остаться в живых все ниже с каждым днем.

Когда дверь за ней закрылась, Иоланта еще какое-то время сидела на полу, приходя в себя. Адреналин постепенно отпускал, все тело колотила мелкая дрожь. Может, для кого-то богиня и была обворожительна. Но для Ланы она была самым страшным кошмаром. Как наяву, чародейка представляла, как распадается ее тело, обращаясь в энергию, в ресурс для древнего колдовства.

И даже то, что этот страх взаимен, было слабым утешением. Да, Ильмадика опасалась ее, — она понимала, что Лана видит хотя бы часть ее манипуляций. Но кому какая польза с этого видения? Девушка готова была бороться, но слишком явственно понимала она, что бороться бессмысленно. Не из-за бессмертия или магической мощи. Слишком глубоко проникли когти Владычицы в умы и души ее адептов. Слишком легко лишала она людей способности и — самое главное — желания мыслить самостоятельно. В каком-то смысле — на свой, особый лад — богиня была права: мужчины мечтали служить ей, и все, что ей оставалось, это объяснить это им самим.

И все-таки чародейка на желала сдаваться. Как бы ни был безнадежен бой, это ее мир, ее друзья, ее принципы и ее любовь.

Как и тогда, в Гмундне, Лана просто не могла отступить в сторону. Тогда она тоже знала, что умрет, — но не умерла. Может, и на этот раз хоть что-то получится?..

И разумеется, стоило ей подумать об этом, позволить себе миг надежды, как дверь распахнулась снова.

— Ты знаешь, — как-то слишком весело сообщила Ильмадика, — Я передумала.

И в следующую секунду голова Ланы раскололась от боли.

Не зная точно, кто перед тобой, отличить начальника разведки от простого крестьянина было совершенно невозможно. Дело было не в гриме: он-то как раз был самым простым. И не в одежде: кто угодно мог бы надеть простую рубаху из некрашеной ткани и головной убор, напоминавший нечто среднее между шляпой и беретом. Нет, главными рабочими инструментами шпиона были пластика, мимика, взгляд. Именно они позволяли одному из могущественнейших людей старого Герцога выглядеть нижайшим из простолюдинов.

Но против магии они были бессильны.

Входя в хижину, на которую указал магический «компас», Эрвин Арас принял демоническое обличье. Будто на контрасте с его обычной субтильной внешностью, в этом облике он был огромен; нечеловечески огромные мускулы бугрились под базальтово-серой кожей, а крупные костяные пластины украшали лысую голову вместо волос.

За адептом последовали Тэрл и двое «гончих» из тайной стражи. Прочая свита осталась снаружи: в хижине не хватило бы места для всех.

Сам господин Фирс сидел на топчане, небрежно накрытом коричневым покрывалом, и увлеченно потягивал пиво. В момент, когда дверь хижины отворилась, он во все глаза уставился на вошедшее существо и визгливо закричал:

— Демоны?!

Впрочем, и Тэрл, и Эрвин прекрасно знали, что это всего лишь маскарад.

— Хватит этих игр, — низким, загробным басом провозгласил судья.

Что-то было в этом голосе такое, от чего не по себе становилось даже Тэрлу, никогда не считавшему себя трусом. Как будто пробирал он насквозь, проникая прямиком в костный мозг.

— Димитрос Фирс, за измену, ересь, организацию похищения аристократки и подготовку мятежа вы арестованы. Сдайте все оружие и идите с нами, и тогда, быть может, суд будет милосерден к вам.

«Крестьянин» изменился на глазах. Поняв, что раскрыт, он расправил плечи и прямо взглянул в глаза серокожего чудовища.

— Насколько милосерден? — просто спросил он.

Этот вопрос был явно не тем, чего ожидал судья.

— Ты смеешь издеваться над судом Госпожи Ильмадики?! — возмутился Эрвин, сжимая кулаки.

— Как можно, — ответил Фирс, — Но мне же нужно понимать, что именно я приобретаю, сдаваясь без сопротивления. Товар лицом, так сказать. В противном случае для меня совершенно неочевидно, какая причина может побудить меня принять ваше предложение…

Впрочем, Тэрл прекрасно видел, что говоря эти слова, разведчик нащупывает что-то под покрывалом. Как говорится, дипломатия — это искусство говорить «хороший песик», пока не найдешь подходящий камень.

— Димитрос Фирс, — разъярился Эрвин, — За вышесказанное, а также за богохульство, я приговариваю вас к…

Договорить он не успел. Не вынимая меча из ножен, Тэрл со всей силы обрушил его на затылок судьи. Больше всего командующий гвардией опасался, что боевая трансформация сделала череп адепта особенно прочным, поэтому бил, не сдерживаясь.

Что ж, череп действительно оказался прочнее: он не треснул. Но на то, чтобы вырубить сознание, силы удара вполне хватило. На глазах возвращаясь в прежний женоподобный облик, адепт рухнул в пыль. Его «гончие», как по команде, обернулись к Тэрлу…

…а надо было смотреть на Фирса.

Короткая очередь из спрятанной под покрывалом винтовки поразила обоих на месте. Несомненно, их товарищи снаружи слышали звуки стрельбы.

Несомненно также, что для людей Тэрла это было сигналом к атаке.

Через минуту все было кончено. Хоть и уступая «гончим» в численности, дружинники Миссены многократно превосходили их в выучке и боевом опыте. Кроме того, на их стороне был эффект неожиданности. Люди Эрвина не успели даже понять, в кого им следует стрелять.

— Обязательно было приводить их сюда? — ворчливо поинтересовался Фирс, хладнокровно добивая раненых.

— Это не я, — хмуро заметил Тэрл, — Он выследил вас по волосам с помощью какого-то колдовства.

— На будущее нужно побриться налысо, — хмыкнул начальник разведки, — И кстати, не он, а она. Это женщина, переодетая в мужчину.

Командующий гвардии предпочел не задумываться о том, что происходило с женским телом при такой боевой трансформации. Колдовство Владык… Это было что-то совершенно противоестественное.

Противное самой природе.

— Неважно, — ответил он, — В любом случае, это наш шанс. Адептов около двадцати человек. Значит, для Ильмадики каждый из них — на вес золота. Оно может стать ценным заложником.

— Возможно, — согласился Фирс, хотя что-то в его голосе намекало, что он не разделяет этой уверенности в полной мере.

Час спустя заговорщики собрались в замке Миссена-Клив. Димитрос Фирс. Дункан и Элиас Ольстен. Арно Делаун. И Тэрл Адильс.

Арно и Элиас, самые молодые из присутствующих, явственно нервничали. Старшие и более опытные соратники поддерживали невозмутимый вид. Хотя смысла в этом не было никакого.

Тот же самый опыт четко говорил им, что нервничает каждый из них.

— Это точно? — в третий раз спросил Элиас, — Вы уверены, что это идеальный момент…

Старший Ольстен сдержанно улыбнулся:

— Идеального момента не бывает, сынок. Тот, кто всегда ждет идеального момента, так никогда ничего и не делает. Но это подходящий момент. Этого достаточно.

— Ваши люди готовы? — прервал его рассуждение Фирс.

— Конечно. Корабли уже в пути. Скоро они блокируют Аттику. Позаботьтесь, чтобы наземные силы не промедлили.

Тэрл, отвечавший за наземные операции мятежников, лишь молча кивнул. Он не нуждался в том, чтобы доказывать кому-то свой профессионализм.

Его воины не подведут.

— А что черные? — не унимался Элиас.

— С ними мы договорились, — ответил Фирс, — К счастью, их новый командир — человек благоразумный и почти не фанатичный. Он сознает, что продолжая сражаться за Миссена-Лиман, лишь понапрасну погубит оставшиеся силы. Мы дадим ему возможность эвакуироваться на оставшихся кораблях, и он ею воспользуется. Вернется он на Черный Континент или попробует высадиться в другой части Полуострова — значения не имеет. Сейчас нас устроят оба варианта.

Тэрл нахмурился. Эта невинная фраза лишний раз напоминала ему о том, что они совершают государственную измену. Вступают сговор с врагом страны. Это не стало нравиться ему больше.

Но выбора не было. Тэрл вспомнил выражение скорби на лице Амброуса, вещавшего о подлом убийстве Герцога иллирийскими эжени. Командующий гвардии не поверил ему ни на секунду.

Он не поверил в искреннюю скорбь человека, убившего собственного отца.

— Я поведу войска в Аттику сегодня же, — сообщил он, — Ваша Светлость, останьтесь здесь. Ни к чему вам сейчас рисковать собой на передовой.

Арно слегка дернулся от непривычного обращения. Формально он еще не обладал герцогским титулом: коронация должна была состояться только после взятия столицы. Но привыкать ему следовало уже сейчас. Если все пройдет удачно, то отныне и навеки — не «Сиятельство», а только «Светлость».

А если нет, то на плахе титул ни к чему.

— Пленницу я возьму с собой. После того, как мы займем Аттику, попробуем поторговаться. Фирс, ты должен лично отправиться в столицу. Свяжись с нашим иллирийским другом и постарайся наладить канал передачи информации. Согласовывать свои действия с иллирийцами я не собираюсь, но они должны знать о действиях, которые предпримет Орден.

Шпион склонил голову.

— Будет сделано. Если это все, то время приступать к выполнению плана.

Взгляды обратились к Делауну. Именно он теперь был главным среди них. И именно ему предстояло окончить собрание.

— Приступайте, — подтвердил он, стараясь подражать сдержанной уверенности Герцога Леандра, — С нами Бог.

— Истинный Бог.

Представ перед вражеской армией без защиты каменных стен, Килиан ощущал себя крайне неуютно. Под прицелами тысяч мушкетов ему предстояло говорить с самим иллирийским Герцогом. Сперва он собирался разговаривать с городской стены. Но со временем понял, что смысла в этом нет. Иллирийцы имели колоссальное преимущество в численности. Если дело дойдет до штурма, долго его два полка не продержатся.

А значит, единственное, что оставалось, это вовсю блефовать. Показывать нерушимую уверенность в собственных силах, в собственной неуязвимости, — и надеяться, что противник поверит, что под ней есть основания.

Поэтому когда Герцог изъявил готовность к переговорам, из ворот Неатира выехал Килиан в сопровождении пары всадников в начищенных до блеска кирасах. Один из них вез перед собой сравнительно небольшой сверток, боящийся издать лишний звук. Сам Килиан ехал без шлема и доспехов, одетый в свой самый лучший дублет из черного корда.

Но он не был беззащитен, отнюдь нет. Колдовская сила защищала его. Триггеры вероятностей должны были не только отвести от него первые несколько пуль, но и навести на его собеседников возможный обстрел из орудий на башнях. А самое главное — иллирийские эжени несомненно почувствуют эту магию. И именно потому не посмеют напасть во время переговоров.

Чародеев в рядах осаждавших ученый насчитал в общей сложности девять человек. Насколько они опасны, он понятия не имел.

К счастью, они точно так же не знали, насколько опасен он.

Остановившись на середине пути между армией и крепостью, Килиан наблюдал, как ему навстречу движется такая же группа из трех всадников. В первый раз он видел воочию Герцога Иллирийского: тот не явился в Идаволл, даже когда его дочь была на грани жизни и смерти. В глазах юноши это создавало не самое лучшее впечатление, тем более что у него уже были основания считать, что из герцогов выходят плохие родители.

Герцог Иллирийский напоминал его отца своим цепким, внимательным взглядом. На этом, однако, сходство заканчивалось: характерной для Леандра величественности и монументальности от него не ощущалось и в помине. Невысокий, худощавый и какой-то шустрый, он напоминал скорее ловкого дельца, чем аристократа. Хотя ему было уже под сорок, на вид он казался ненамного старше самого Килиана, — сказывалась и природа, и усилия лучших целителей Иллирии. Крашенные в коричневый цвет волосы были острижены бунтарски-коротко, а лицо украшали не вызывавшие доверия тонкие усики. Рыцарские латы смотрелись на властителе Иллирии несколько неуместно: куда легче было представить его в богатом, кричаще-ярком одеянии. Сейчас о нем напоминал лишь тяжелый красный с золотом плащ за спиной.

— Приветствую вас, Ваша Светлость, — сдержанно поклонился Килиан. С лошади он так и не слез; его собеседник, впрочем, тоже.

— Зловещий Килиан Реммен, — вкрадчивым голосом произнес Герцог, будто пробуя имя на вкус, — Не ожидал, что вы окажетесь настолько глупы.

— Не ожидал, что вы окажетесь настолько невежливы, — парировал ученый.

Иллириец, однако, лишь усмехнулся:

— Вежливость существует для общения между равными. К рыцарю я обращался бы так, как подобает обращаться к рыцарю. А к псу, возомнившему себя рыцарем, — так, как подобает к псу.

Килиан сумел не дрогнуть от этих слов, зная, что это проверка.

— Любопытное суждение, — усмехнулся он, — Значит ли это, что если я облаю ваших рыцарей и помочусь на ваш плащ, вы воспримете мое поведение как соответствующее моему статусу?

Всадники-идаволльцы поддержали его сдержанными смешками. А вот иллирийцев шутка не впечатлила.

— Бешеных собак пристреливают, Реммен.

Герцог явно намеренно опустил титул.

— И вас скоро пристрелят, как бешеного пса.

— Право же, у вас весьма странное представление о симптомах бешенства, — заметил ученый.

— Вы захватили крепость, чтобы читать мне лекции о науке? — поднял бровь Герцог, — В Идаволле они надоели уже всем?

В ответ Килиан хохотнул:

— Нет… Я захватил крепость, чтобы от имени Идаволла передать вам наши требования. Выполните их, и мы разойдемся миром.

— У вас странные представления о военном деле, — в тон ему ответил собеседник, — Может быть, вас это удивит, но имея дело с десятикратно превосходящим противником, не предъявляют требований. Но если вы имели в виду, что пришли просить о милосердии, то я готов рассмотреть этот вопрос. Распустите армию и сдайтесь, и тогда я гарантирую вам справедливый суд.

— Забавно, — ответил Килиан, — Я собирался предложить вам нечто подобное. Сложите оружие и признайте власть Ильмадики, и я гарантирую вам жизнь.

Иллирийские рыцари положили ладони на рукояти мечей.

— Вы слишком далеко зашли, Реммен, — холодно сказал Герцог, — Иллирия никогда не склонится перед культом Владык. Просто стыд, что из всех стран это сделал именно Идаволл, хранители памяти о Закате.

— Не надо разбрасываться дешевыми ярлыками, милорд, — заметил ученый, — Это мало того что некрасиво, так еще и выдает совершенно неподобающую правителю леность мысли. Сказал «культ Владык» — и уже незачем думать своей головой.

— Вы закончили? — не стал ввязываться в этот спор аристократ, — Есть хоть одна причина, по которой мне не следует отдать приказ немедленно изрешетить вас пулями?

Килиан, демонстративно задумался на несколько секунд, после чего выдал:

— Две.

Герцог поднял бровь, явно указывая на то, что их следует озвучить. Но Килиан не торопился этого делать. Пусть скажет сам. Пусть принимает его условия.

Любопытство пересилило.

— Что же это за причины?

— Во-первых, вы уже знаете, что если сделаете это, то гарантированно погибнете, — сообщил Килиан.

Иллириец не стал ни подтверждать, ни опровергать. Но каким-то десятым чувством ученый понял, что заготовленные триггеры вероятностей не были для него секретом.

— А во-вторых?..

— Нам ведь не хочется, чтобы шальная пуля угодила в этого мальчугана.

По сигналу ученого всадник по правую руку от него развязал сверток, в котором, ни жив ни мертв, сидел сын коменданта. Не удерживаемый более, пленник немедленно перебежал на сторону иллирийцев.

— Я отпускаю его в знак моей доброй воли, — сообщил Килиан, — Его мать, сестра и отец останутся у меня, пока вы не соберете за них выкуп. Постарайтесь не убить случайно кого-нибудь из них, когда будете отправлять своих людей на убой в бесплодных попытках отбить у меня крепость.

Ему не нужно было пояснять другую сторону вопроса. Выбрав из числа заложников именно этого мальчишку, Килиан проявил не только милосердие. Если лорд Д’Тир погибнет, наследовать ему будет старший сын. Тот самый, который прямо сейчас слушает о том, кто будет виноват, если его семья тут погибнет. Конечно, будь Герцог полностью уверен в своих силах, перспектива настроить против себя всего одного феодала не остановила бы его. Но сейчас это лишний довод в пользу того, чтобы проявлять осторожность и пытаться действовать обходными путями.

Чего и добивался Килиан.

— Думаю, в самый раз будет, если за каждого из заложников вы заплатите мне столько золота, сколько он весит, — нахально заявил ученый.

— Неприемлемо, — убежденно ответил Герцог.

Цена действительно была высоковата: столько не заплатили бы и за одного из приближенных правителя. Не говоря уж о коменданте приграничной крепости.

— Вот видишь? — с деланным участием обратился Килиан к мальчишке, — Вот как ваш Герцог ценит твоих папу с мамой.

— Вы переходите границы, Реммен, — угрожающе процедил Герцог.

— Да, да, вы это уже говорили. Раз мы начинаем ходить по кругу, значит, конструктив в беседе исчерпан? В таком случае, я даю вам подумать до рассвета. Надеюсь, вы не станете делать глупостей, пытаясь атаковать раньше. До свидания, Герцог.

Развернувшись, Килиан двинулся в сторону ворот. Но лишь несколько шагов сделал конь к Неатиру, прежде чем ученый остановился.

— Ваша Светлость, — оглянувшись через плечо, позвал он, — Скажите на милость, а старый лорд Грегор Д’Исса в вашем войске?

Кажется, этот вопрос явился для Герцога полной неожиданностью.

— Да, он здесь, — лаконично ответил он.

— Передайте ему, пожалуйста, что его дочь в безопасности и в полном здравии. С ней обращаются достойно, и большую часть времени она занимается живописью.

— Как благоразумно с вашей стороны, — заметил Герцог, — Ни словом не упомянуть, чем занимается МОЯ дочь.

Штурм начался через два с половиной часа. Хоть и надеялся Килиан, что удастся ему потянуть время хотя бы до захода солнца. Что иллирийцы хотя бы попытаются найти иной выход.

Возможно, что он попросту недооценил врага.

В отличие от воинов Халифата, иллирийцы не спешили бросать пехоту на стены. Вместо этого они вовсю пользовались своим преимуществом в артиллерии. Пара десятков пушек вели неустанный обстрел. Обращаясь к колдовству, Килиан отчаянно старался минимизировать ущерб, но сил его не хватало. Контроль вероятностей быстро оказался практически бесполезным: каждое использование заклинания отводило всего лишь одно ядро. Чуть больше толку было от магнитокинеза; но все равно, на каждый залп, что удавалось отклонить, приходилось не менее трех достигавших цели.

Первым делом иллирийцы обрушили основной удар на крепостные башни. Они не делали различий между теми башнями, где были установлены орудия, и всеми остальными. Опасались ли они, что противник перехитрит их? Или делали это лишь для того, чтобы показать, что не волнуют их заложники? Это было неважно. И тюремная башня, и сторожевые, — все они быстро превратились в груды камней. Число погибших шло на сотни, — и вскоре могло достичь тысячи.

— Труби отступление, — приказал Килиан командиру одного из полков.

— Зомби задержат их у ворот. Но основной бой мы дадим внутри.

Точнее, правильнее было бы сказать «постараемся подороже продать свои жизни». Отступление в донжон — это почти всегда поражение. Одновременный отказ от преимуществ обороны стен и признание, что у тебя недостаточно сил, чтобы отстоять внешние рубежи. Жест отчаяния, говоря по чести.

И все же, по крайней мере это требовало от противников перейти к рукопашной, — что вместо того, чтобы расстрелять защитников из дальнобойных орудий. Да и тесные коридоры замка давали преимущество менее многочисленной, но лучше вооруженной стороне.

Именно это преимущество Килиан реализовывал теперь, широким веером посылая в нападавших разряды молний. Сейчас он, по сути, сдерживал их в одиночку, — и в принципе, мог сдерживать, пока хватало у него ресурсов. Бесполезные на открытом просторе, в узком коридоре молнии находили множество целей.

До тех пор, пока в бой не вступили чародеи.

В первый момент ученый даже не сообразил, почему ни молния, ни Повышение не работают. Лишь мгновением позже взгляд его выделил шесть человек, снова и снова творивших знакомый жест, напоминающий молнию. Двое из них были одеты в расшитые мантии, но большинство — ничем особенно не отличались внешне от солдат вокруг.

Поняв, что поток молний прекратился, иллирийцы с новой силой повалили вперед.

Напрасно.

— Огонь!

Именно поэтому Килиан приказал не стрелять, пока он сдерживал врагов с помощью магии. Несколько наиболее толковых офицеров должны были выискивать среди них магов.

Чтобы остальные сосредоточили огонь на них.

Заговорили винтовки Дозакатных, убивая как эжени, так и солдат. Почувствовав, что иллирийские чары больше не сдерживают его колдовскую силу, Килиан преобразовал в золото предпоследний шарик свинца и первым делом обрушил на одоспешенную пехоту сбивающую с ног магнитную волну. Посеяв хаос в рядах врага, он бросил следом совершенно не магическую фосфорную гранату.

— Отступаем!

Коридор привел защитников крепости в банкетный зал. А это значило, что дальше отступать некуда: как только иллирийцы преодолеют коридор, их численное преимущество станет решающим.

— Маневр «вогнутое зеркало»! — распорядился Килиан, — Центр оставить пустым!

До сих пор попытки иллирийцев использовать внутри донжона огнестрельное оружие не имели особого успеха. Винтовок Дозакатных у них не было, с мушкетом в тесном проходе не развернешься, а пистолет не отличается точностью. Но вот в стоящего впереди, как памятник, человека попасть смогла бы даже обезьяна.

Поэтому напротив коридора пришлось оставить пустое пространство. С боков расположились копьеносцы: их копья создавали частокол, не дававший противникам сходу прорваться в банкетный зал. А еще дальше — стрелки, как раз и игравшие в этой тактике ключевую роль.

Теперь им уже не приходилось сдерживаться. Свинцовым дождем сыпались пули на толпившихся в проходе врагов. Время от времени Килиан добавлял к этому свои молнии, но очень редко: нужно было оставить хоть что-то в запасе на момент, когда дефицитные патроны подойдут к концу.

— Мы не сможем сдерживать их вечно!

Солдат, озвучивший сию мысль, был совершенно прав. На каждого убитого идаволльца иллирийцы теряли как минимум двенадцать человек, — но они могли себе позволить такой размен. И очень скоро соотношение потерь должно было измениться еще сильнее: без патронов, без гранат, без магии, вконец обессилевшие бойцы уже не смогли бы сопротивляться.

— Верьте в Ильмадику! — не придумав ничего лучше, крикнул в ответ Килиан, — Она нас не оставит!

«Не может быть, чтобы она нас оставила», — мысленно поправился он, кидая в проход фосфорную гранату.

Не может быть. Так не должно быть. Так мог поступить отец. Но не она.

Если честно, его призыв солдат не слишком воодушевил. Это были простые люди. Не адепты. Они не понимали, почему в это божество они должны верить больше, чем в обычного Бога.

Который, как известно, всегда на стороне больших батальонов.

Пара минут прошла, прежде чем левый фланг дрогнул. Почувствовав слабину, иллирийцы усилили нажим. И вот, оборона начала постепенно поддаваться. Все больше отступали идаволльцы, и вот уже первый из нападавших переступил порог зала — и остался в живых.

— Держать строй! — рявкнул Килиан, — Биться до последнего! Кто сдастся в плен, позавидует мертвым!

«Пожалуйста, Ильмадика, если ты не оставила нас, то подай им знак», — мысленно взмолился он, — «Им… И мне.»

В тот момент он не подумал о том, что напряжение в его висках чем-то похоже на то, что он испытывал, когда использовал магию. Но мгновением позже снаружи донесся сигнал боевых рогов.

Тревога.

— Мы спасены! Поднажмем! В атаку! За Ильмадику!

Вообще, Килиан отнюдь не был уверен, что они спасены. Сигнал тревоги может быть вызван множеством разных причин. Но точно так же не знали того и его солдаты, и передовые войска противника. В миг, когда разум сталкивается с незнанием, он склонен принимать на веру первое, что услышит, — если оно сказано достаточно уверенным тоном.

И в этот боевой клич Килиан вложил всю свою веру в то, что Ильмадика не оставит его.

Только не она.

Выпустив разряд молнии, ученый выхватил шпаги и в первых рядах бросился на врага. Сейчас он особенно рисковал: подстрелить его было не просто, а очень просто, и никакие защитные чары давно уж не действовали. Но деморализованные незнанием, иллирийцы промешкали. Идаволльцы же, напротив, бросились следом, оттесняя нападавших назад в коридор. «Вогнутого зеркала» больше не было, да и понятия «нападавшие» и «защитники» окончательно смешались.

Остались только «мы» и «они».

Ильмадика шла по внутреннему двору крепости, с любопытством оглядывая обстановку. Остатки армии Иллирии бежали; Амброус не преследовал их. Это ни к чему. Главного добиться им удалось, и теперь настало время готовить следующий шаг.

Железный Легион показал себя с наилучшей стороны. Солдаты, прошедшие обработку магией и интенсивные тренировки, совершили беспрецедентный марш-бросок, ударив в спину иллирийцам, занятым осадой крепости. Возможно, лицом к лицу те еще могли что-то им противопоставить. Но не так. Сражение было выиграно с минимальными потерями.

А самое главное, — понимая, что имеет дело с опасным колдуном, Герцог Иллирии предпочел держаться подальше от линии фронта. Тем самым — подставив себя под удар другого колдуна, не менее опасного. Во время битвы Амброус Идаволльский сразил его в честном поединке. Запишут именно так.

Все шло точно по плану.

Войдя в донжон, богиня брезгливо сморщила носик. В замкнутом помещении запах крови и гари откровенно раздражал. Пару раз махнув рукой, Ильмадика изменила состав воздуха: теперь он пах розами. Так-то лучше. Затем, переступая через мертвых и раненых, она направилась вглубь здания.

Самое яростное сражение состоялось у входа в трапезную. Гору трупов ее слуги успели разобрать, но следы крови и копоти украшали это место совершенно уникальным узором в черно-красных тонах.

Её адепт, Килиан Реммен, лежал без сознания среди раненых. Обе ноги, правая рука, грудь и голова юноши были туго перебинтованы, и на белых повязках отчетливо виднелись пятна крови. Да, никто не смог бы сказать, что в минувшей битве он прятался за чужие спины. Пожалуй, его отвага заслуживала похвалы.

А кроме того, во время битвы Ильмадика почувствовала исходящую от него энергию. Не так уж много её было, как когда он работал над ее освобождением, но все-таки, это было приятным сюрпризом. Возможно, поторопилась она с выводом, что его потенциал вскоре будет выжат досуха, что мятеж на городской площади был его лебединой песней. Возможно, он прослужит ей дольше, чем она планировала.

Мягко улыбнувшись, Ильмадика исцелила адепта и мысленно приказала ему прийти в сознание.

Секунды спустя Килиан резко вдохнул, будто выбравшись из-под воды, и распахнул глаза.

— Ты все-таки пришла, — обрадовался он, увидев богиню.

— Благодари своего брата, — ответила она, — Он спас тебя. Он и его Железный Легион.

Владычица с удовольствием отметила, как его радость слегка померкла. О, она прекрасно знала о соперничестве братьев. Это был прекрасный поводок для них обоих. Каждый из них мог творить великие дела, — только ради того, чтобы на секунду приглушить жгучую боль от осознания, что он хуже другого. И чтобы выжать из них максимум потенциала, этот огонь необходимо было подпитывать.

Но пока что ни к чему было выжимать его досуха. Он ей еще послужит. И Ильмадика решила подсластить пилюлю:

— Но ты отважно сражался. Ты смог выстоять против целой армии. Я рада, что не ошиблась в тебе.

— Спасибо, — Килиан слабо улыбнулся.

— И твоя отвага заслуживает награды. Отныне ты — господин этих земель. Правь ими мудро; я уверена, что тебе это по силам. Укрепи их, чтобы я могла чувствовать себя в безопасности от той части иллирийской знати, что не подчинится нам.

— Да, Ильмадика, — ученый чуть приподнялся, чтобы отвесить нечто похожее на поклон, — Я не подведу тебя.

— Хорошо.

Она отметила, что он не желает задавать вслух вопрос, который вертится у него в голове. Как она и ожидала.

— Я привезла твою рабыню, — добавила богиня, — Думаю, она тебе тут пригодится. Пора тебе наконец перестать держать ее без толку. От нее может быть польза; используй ее.

— Я подумаю, к чему ее можно пристроить.

Это прозвучало очень скомканно и зажато. Ах, бедный глупый Килиан. Он тянулся к власти, но не желал использовать ее в полной мере. Сдерживал себя. Рассчитывал, возможно неосознанно, что кто-то оценит его благородство.

Но это глупость. Благородство неважно. Важно лишь то, чего ты можешь добиться, и чего добиваешься. Иоланта могла быть полезна… Но она была слишком своевольна. И если Килиан не покажет ей, кто из них хозяин, она его погубит.

Что ж. К тому времени Ильмадика рассчитывала выжать весь его потенциал. Всю творческую силу нереализованного эжена, которой он питал ее с момента, когда она запечатлела его на себя в катакомбах под проломом Стефани.

— Сейчас отдыхай. А с утра мы соберемся на совет по поводу наших дальнейших действий. Будь готов.