Килиан вернулся рано утром.

Выйдя встречать… Хозяина? Друга? Врага? Сейчас Лана затруднялась с определением. Не получалось у нее считать ученого никем из перечисленных. Кили не был ее хозяином: что бы там ни твердили Ильмадика и остальные, она не признавала себя рабыней и не была ею в своем сердце. Кили не был ее другом — больше не был, с тех самых пор, как предал её в Гмундне. Но и врагом он ей тоже не стал: пусть сомнительным способом, но он спас ей жизнь. Дважды.

В общем, выйдя его встречать, девушка откровенно клевала носом. Строго говоря, никто не требовал от нее выходить навстречу, но она решила, что должна это сделать. Должна прежде всего перед самой собой.

Потому что очень важно ей было знать, чем закончился его поход.

— Привет, — улыбнулся ученый, глядя на взъерошенную спросонья пленницу, — И спасибо.

Это было весьма неожиданное приветствие.

— Спасибо? — не поняла девушка, — За что?

Решив, что её сонный разум чего-то явно не уловил.

— За то, что помогла мне с Карстмеером, — «пояснил» Килиан, — Если бы не ты, все не сложилось бы столь удачным образом.

— Но меня ведь там не было! — удивленно хлопнула глазами Лана, — Я ничем не помогла тебе.

Первая ее мысль была о том, что это какой-то издевательский сарказм. Но уж чего-чего, а сарказма она от Килиана слышала достаточно и знала, как он выглядит, звучит и ощущается в такие моменты.

— Это тебе так кажется, — загадочно ответил он.

Вместе они прошли в обеденный зал, где служанка уже накрывала на стол. За последние дни роскошный особняк стал больше походить на человеческое жилье и приобретать некую неуловимую атмосферу уюта, — не в последнюю очередь благодаря усилиям пленницы.

Не любила она дома, у которых нет сердца.

— Так что в итоге вышло? — полюбопытствовала Лана.

— Карстмеер согласился не доводить до войны, — ответил Килиан и, верно истолковав ее взгляд, добавил, — И подчинять его волю мне для этого не понадобилось. Я смог убедить его.

— Я рада, — искренне сказала девушка.

Это было правдой. Как это ни странно, хоть Лана и опасалась, что Кили могут убить на этом задании, но то, каким образом он его выполнит, волновало девушку гораздо больше. В его уме, изобретательности, боевых и магических навыках чародейка была уверена. А вот в том, что ученый сумеет сохранить моральный компас и удержаться от опасной грани…

Он мог защитить свою жизнь, но мог ли он защитить свою душу?

— Рад, что ты оценила. А здесь как было в мое отсутствие? Тебе никто не досаждал?

Чародейка покачала головой.

— Нет. Я вообще, кроме Кэт, практически ни с кем не общалась.

Что, пожалуй, было к счастью.

— А Хади? — чуть нахмурился ученый.

— Он заходил всего пару раз, — пояснила Лана, почему-то вдруг почувствовав какое-то неуловимое беспокойство.

— Вот как? Странно…

Килиан задумчиво хмыкнул, и от неё не укрылось, что он пытается не выдать собственных чувств.

— Я спрошу его, почему. Тем более что мне нужно передать ему наконец карту. В ближайшие дни Хади и его люди покинут столицу. И вскоре вернутся домой.

— Это хорошо…

Лана отвернулась. Почему-то от этих слов ей стало больно. Домой… Она так давно не была дома. С тех самых пор, как, кажется, целую вечность назад отправилась она сопровождать подругу на встречу с ее женихом.

И что теперь? Амброус оказался предателем и мерзавцем. Лейла у него в плену — и страшно представить, что с ней могут делать в этот самый момент. А в родную страну…

Если она и вернется туда теперь, то только как рабыня завоевателя. Иллирию ждет война. Война с Идаволлом. Война с Орденом Ильмадики. Война, в которой Килиан будет убивать ее соотечественников. В которой рано или поздно под его клинки и чары неизбежно попадет кто-то из ее родных и близких.

И она ничего, ничего не может с этим поделать!

Лана почувствовала, как на глаза её наворачиваются слезы. Горло сдавило спазмом, казалось, что еще немного, и подступающих рыданий будет не сдержать. А мгновением позже ощутила она прикосновение к своему плечу. Осторожное, мягкое, заботливое…

— Эй. Ну ты чего?.. — ласково произнес Килиан, слегка поглаживая её.

Лана, однако, лишь резко дернула плечом, сбрасывая его руку. От его нежности, от попыток проявить заботу сейчас становилось еще гаже.

— Не надо, Кили. Ты мне не поможешь. Только хуже сделаешь.

Килиан, однако, был упрям. Никогда не умел ученый смириться с тем, что ему что-то непонятно. Порой эта его черта вызывала у нее раздражение. Но в данный момент — скорее лишь легкую грусть.

— Так, — протянул он, — И что я на этот раз сделал не так?

Чародейка тяжело вздохнула:

— Да ничего ты не сделал. Думаешь, всегда все дело в тебе? Сама ситуация — дерьмо. Хоть делай с ней что-то, хоть не делай.

— Ланочка…

Килиан развернул ее к себе и попытался обнять.

— Это же не навсегда. Рано или поздно война закончится. Да и до этого я постараюсь сделать все возможное, чтобы облегчить твое положение.

Девушка, однако, оттолкнула его. От прозвучавших слов подступавшие слезы вдруг обратились яростным огнем.

— Например, «откроешь мне глаза на вашу истину»? Это ты имеешь в виду?! Как Кэт или Джавдету?! И тогда мне станет все равно, что происходит с моей страной?!

Килиан дернулся, как от удара. От мощного такого удара под дых, нанести который физически субтильной девушке никогда не хватило бы сил.

— Неужели ты до сих пор считаешь, что я поступлю так с тобой?.. — как-то отчаянно спросил он.

А Лана лишь дернула плечом:

— Если Она тебе прикажет — поступишь.

И, пожалуй, самым ужасным было то, что он не нашелся что возразить.

Из дома во дворец Килиан ехал в скверном настроении. Когда он возвращался, то так надеялся обрадовать Лану своими успехами… Увидеть её светлую улыбку, что почти пропала после Гмундна. Ведь действительно, если бы не все, чему научила она его, то он бы, скорее всего, поставил во главе Стерейи Маврона, как и планировал изначально. Лана, конечно, не знала, кто он такой, но сама идея того, чтобы убить достойного человека и насильно выдать его дочь замуж за нелюбимого, вряд ли встретила бы у нее понимание.

На деле, однако, вышло так, что о его успехах говорили они совсем недолго. Очень скоро разговор перешел на тонкости сложившейся ситуации. Да, Килиан понимал, что Лане многое в происходящем не нравится. Но что он мог сделать?

Что он мог сделать? О Ильмадика, как же он сам ненавидел тех, кто пользуется подобным выражением. Как же противно было оно самой его сути. Килиан был глубоко убежден, что хоть что-то сделать можно всегда. Вот только что?

Просто отпустить ее? Такая мысль приходила ему в голову. Но в конечном счете, она была неудачной со всех сторон. Во-первых, он подведет Владычицу. А во-вторых, тогда Лана снова станет его врагом, — и рано или поздно у него не останется выхода, кроме как убить ее. Нет. Эта идея — стратегический проигрыш.

Вообще, было у ученого идеальное решение. Жениться на ней. И через то — дать ей свободу. Да только никогда бы не согласилась гордая чародейка спасти свою жизнь подобным образом. Да и сам он… Не хотел, чтобы это случилось так. Не хотел, чтобы клялась она ему в любви и верности, в сердце чувствуя лишь отвращение.

Что оставалось? Только ждать и надеяться, что видя хорошее отношение к себе, Лана начнет понимать, что Владычица и ее адепты не так плохи, как ей и всем людям внушали с детства. Ведь Лана была отнюдь не глупа. Не зашорена. Рано или поздно должна была она увидеть все то хорошее, что они делали.

Должна была.

Пройдя во дворец, первым делом Килиан направился к гостевым помещениям. Именно там остановились Хади и его люди: ансарр пояснил, что искать им дом в городе нет никакого резона, поскольку останутся они там все равно ненадолго. И хоть из-за огромного количества срочных дел, связанных со сменой власти, задержаться им там пришлось дольше, чем планировалось, но сейчас самое время было исполнить обещание.

В гостевых покоях ансарров не обнаружилось. Подметавший коридор слуга пояснил, что искать их нужно почему-то не здесь, а в казармах.

И мучимый дурными предчувствиями, Килиан отправился туда.

— Асдик, — ансарр склонил голову в приветствии.

Хади обнаружился на плацу возле казарм. Одетый в белый (условно) мундир незнакомого полка и пехотные доспехи темно-золотого цвета, он тренировался вместе со своими людьми. Даже для разговора ансарр не стал прерывать тренировку, отвечая в перерывах между взмахами клинка.

— Привет, Хади, — поздоровался ученый, — Почему ты практически не навещал Лану? Я же просил.

— Не было времени, — лаконично ответил гигант.

— Вас все-таки втянули в дела новой знати?

Килиан усмехнулся, но в сердце его поселилась тревога. Что-то было не так. Что-то было неправильно.

В движениях. В голосе. Во взгляде.

В молчании.

— В любом случае, это уже неважно, — сказал Килиан, не дождавшись ответа, — Я нашел нужные сведения. Вы все можете вернуться домой.

Хади покачал головой, не прекращая размеренных взмахов клинка:

— Мы остаемся.

Наверное, ему стоило бы обрадоваться такому известию, но… слишком уж явственно веяло от него чем-то подозрительным. Не нравилось юноше, когда человек вдруг ни с того ни с сего менял мнение: поневоле начинаешь задумываться, почему он его изменил.

И приходить к малоприятным выводам.

— Я и мои асдика вступили в ряды Железного Легиона, — продолжил ансарр, — Во славу Его Величества Короля Амброуза и Божественной Госпожи Ильмадики.

С подозрением смотрел на Хади Килиан. Еще недавно он думал, что будет радоваться, если ансарр передумает. Согласится поддержать их дело. Да только вот не дураком был ученый. Он быстро догадался, почему тот передумал.

Ильмадику он нашел в ее покоях. Богиня расслабленно сидела в кресле в тончайшем пеньюаре алого шелка, попивала красное вино и рассеянно поглядывала в окно.

Килиан вломился к ней без стука.

— Рада видеть тебя, — сообщила женщина, оглянувшись на вошедшего, — Я не сомневалась, что ты справишься с заданием, что ты лучший из моих адептов. Твоего пленника уже передали Эрвину.

Однако сейчас похвала пропала втуне.

— Кто это сделал? — голос ученого звучал непростительно холодно. Нельзя было так обращаться к божеству. Непозволительно. Кощунственно. Преступно. Но как ни старался он держаться подобающе, ничего у него не получалось.

Дверь за собой Килиан все же закрыл. Это дело было между ним и Владычицей.

Никто не должен был слышать их.

— Сделал что? — подняла брови богиня.

Почему-то неожиданно подумалось, что уже знала она, что он хочет сказать. Владычица… Может быть, она и не была всеведуща, но она мудрее любого из ныне живущих.

И все же, сейчас ей важно было, чтобы адепт сказал это сам. Возможно, ей самой тяжело было говорить о том, что произошло?..

— Я только что общался с Хади. С человеком, который помог нам вернуться из Земель Порчи. Кто-то из твоих адептов выжег ему и его людям все мозги!

— Да, я знаю, — кивнула женщина, отворачиваясь.

Как будто этот разговор не стоил её внимания.

— Кто это был? — спросил ученый, — Это ты знаешь?

Ответ был лаконичен:

— Твой брат.

Кто же еще. Килиан подумал на него первым делом. Но допускал, что может ошибаться. Что он необъективен. Что ненависть и зависть к Амброусу заставляет видить ситуацию в искаженном свете. Но сейчас его подозрения подтвердились.

Ученый медленно выдохнул:

— Я убью его.

Ледяной тон Владычицы был для него мучительнее любой пытки:

— Нет, Килиан! Я не позволю. Амброус сделал это, потому что в отличие от тебя, понял, что это было необходимо. Эти люди нам не друзья. Они предали бы нас. Я понимаю. Тебе сложно иметь дело с этой стороной. Ты не политик, ты не очень хорошо разбираешься в людях. Это нормально, что они смогли обмануть тебя.

Килиан почувствовал жгучий стыд. Прекраснодушный идиот! Наивный придурок, верящий в лучшее в людях! Сколько он вырабатывал в себе цинизм, в надежде не позволить себе попасться на чей-то обман, — но кто-то все же смог найти брешь в его броне. Брешь, едва не ставшую роковой не только для него самого, но и для его Владычицы.

Это продолжалось несколько секунд, но потом в его душе вдруг зашевелился червячок сомнения. Мелкий, противный…, но ужасно раздражающий.

— На чем основывается это утверждение? — спросил все же ученый.

Богиня дернулась и уставилась на него, как будто он только что отвесил ей пощечину. Боль предательства отразилась в синих глазах.

— Ты не веришь мне, — каким-то упавшим, неверящим тоном сказала она.

И столько в нем было отчаяния, что Килиан почувствовал непреодолимое желание прямо сейчас умертвить с особой жестокостью того, кто заставил ее пройти через это.

В данном случае это значило… себя.

— Я верю тебе, — глухо сказал адепт, — Тебе одной в этом мире я верю. Я просто пытаюсь понять. Тебя не могли обмануть? Ввести в заблуждение?

Ильмадика покачала головой, и ее обвиняющий прозвучал, будто приговор:

— Ты не веришь мне, Килиан! Иначе ты не требовал бы доказательств! Мы вместе прошли через столь многое… И тем больнее мне от этого.

— Прости меня, — склонил голову адепт, чувствуя, как сердце заполняет холодная пустота. Он не хотел, чтобы Владычица видела это так.

Но какое значение имело, что он хотел? Она это так видела. И виноват в этом был только он.

Только он, осквернивший любовь сомнениями.

— Не надо, — снова покачала головой женщина, — Мне не впервой разочаровываться в людях.

Разочарование… Её разочарование причиняло ему физическую боль.

Буквально.

Кости и суставы ломило, как будто тело его растянули на дыбе. Килиан глухо застонал, чувствуя, что ноги не держат его. Словно выдернули что-то, что поддерживало стабильность структуры. Какую-то несущую опору.

Рухнув без сил и чувствуя, что с трудом может пошевелить даже пальцем, адепт сквозь сжатые судорогой челюсти выговорил:

— Что… происходит?

— Это всего лишь совесть, — ответила богиня, холодно глядя на него сверху вниз, — Боль от осознания, каким ты стал. Килиан, которого я знала, никогда не терпел предателей. И уж точно не мог помыслить о том, чтобы предать МЕНЯ.

— Я… не… предавал, — выговорил ученый.

От презрения во взгляде, которым окинула его Владычица, стало еще больнее.

— Хватит оправдываться. Не надо добивать то уважение к тебе, что у меня еще осталось. Просто признай свою оплошность.

Килиан молчал. Он по-прежнему не считал себя предателем. Но что… Что если он ошибался? Мог ведь он ошибаться?

Или же это Ильмадика могла ошибаться? Такое ведь тоже было возможно?..

Нет. Она богиня. Она богиня, а он святотатец. Она была единственной, кто принял его, кто показал ему, что такое настоящая любовь и уважение. И вот чем он ей отплатил? Предательством? Сомнением? Разочарованием? Стал требовать от нее доказательств, будто она обязана была что-то ему доказывать? Фактически, обвинять ее не пойми в чем?

Ученый вдруг понял, что если за его предательство она решит казнить его, он не будет возражать.

— Прости меня, Ильмадика, — несмотря на боль, на этот раз он говорил четко, — Я ошибался. Я глуп.

— Да, — подтвердила она, — Ты поступил как глупец. А я считала тебя умным.

— Прости меня, моя Владычица, — повторил юноша, — Я… я исправлю все, что натворил.

— Ты не сможешь исправить того, что сказал, — уже мягче ответила богиня, — Сказанное слово не загонишь обратно. Но ты можешь искупить свою вину. Когда-то ты был самым умным и верным из моих адептов. Может быть, что-то от того тебя еще осталось?.. Что-то от того тебя, что когда-то помогал Амброусу освободить меня? Но знай. Это последний раз, когда я прощаю тебе твою вину.

Боль постепенно утихала. Килиан почувствовал, что может двигаться. Вставать не хотелось. Хотелось лежать, пока боль в изломанных костях не пройдет.

Но он не мог себе этого позволить. Перед богиней нужно не просто стоять, а стоять на коленях. Благодаря ее за оказанное доверие. За то, что дала шанс недостойному слуге.

— Как я могу искупить свою вину?.. — спросил адепт, становясь на колени.

— Встань, — махнула рукой Ильмадика, — Я решила, что нам пора начинать боевые действия против Иллирии. Все их интриги, все то, что они сделали против нас, не должно быть прощено. Сегодня отдыхай. А завтра ты возьмешь два полка и отправишься на границу. Твоя задача — захватить крепость Неатир и удерживать ее так долго, как потребуется.

«Как потребуется» было на взгляд Килиана крайне неконкретной формулировкой, но сейчас его волновало иное.

— Мы уже начинаем войну? Но как же Фирс и его ставленники?..

— Предатели — теперь не твоя забота, — отрезала Владычица, — Ими займется Эрвин.

Подтекст этих слов болезненно ранил его гордость, но все же, ученый понимал, что это полностью заслужено. Он подвел ее доверие. Уже второй раз за последние дни; третий, если считать Гмундн. После подобного сложно ей было доверять ему вновь.

По крайней мере, пока он не искупит вину. Не искупит вину кровью. Своей и чужой.

— Если ты так решила, — поклонился юноша, стараясь сохранить хоть какие-то остатки достоинства.

— Да. Я так решила. А теперь отправляйся домой.

— До свидания, Владычица.

Килиан направился к выходу, но на пороге задержался. Он не был уверен, что имеет право говорить еще что-то.

Но промолчать не мог.

— Я лишь хочу сказать… Я готов на все ради тебя. Мои знания, мой ум, мое магическое мастерство — все это в твоем распоряжении. Я отдам за тебя жизнь, если потребуется. Но некоторые решения… Я не уверен, что правильно принимать их. Пойми, пожалуйста: я не подвергаю сомнения твою мудрость. Но то, что предлагают Амброус, Йоргис и остальные, далеко не всегда так уж разумно. Восстанавливать рабство было ошибкой. Убивать Кравоса — тоже. И наконец, война с Иллирией…

— Килиан, — прервала его Ильмадика, — Я не желаю слушать то, что говорит твоими устами твоя рабыня. Ты должен был подчинить ее мне, но пока что все, что я вижу, это как она подчиняет тебя себе. Вот где была моя единственная ошибка. Я доверила тебе задание, которое тебе не по силам. Возможно, стоило поручить её Йоргису или Амброусу.

— Не надо, — хрипло ответил Килиан.

В тот момент он даже не задумался, что ранит его больнее — мысль, что Владычица считает его недостойным, не оправдывающим доверия, — или же образ того, что сделал бы Йоргис с Ланой, попади она в его лапы.

— Не надо. Я справлюсь. Рано или поздно ей откроется истина.

— В таком случае в ваших общих интересах, чтобы это случилось скорее рано, чем поздно.

— Я постараюсь, — кивнул ученый.

— Надеюсь на это.

Лана сразу поняла, что Килиан зол. О, нет, он не рычал, не кричал, не громил мебель и не срывался на слуг. Но все же, девушка почти физически ощущала окружавшую его ауру обиды и сдерживаемой ярости. Казалось, это было своеобразное эмпатическое предупреждение всем вокруг: «Не подходи, а то пожалеешь».

Лана подошла.

— Кили, — сказала она, — Что-то случилось?

— Ничего особенного. Так, небольшие неприятности.

Что ж, Килиан умел поддерживать невозмутимый вид. Только сам он по своей природе никогда не был невозмутимым, — и потому смотрелась эта маска так фальшиво. Возможно, он считал себя хладнокровным, лишенным эмоций, или стремился к этому. Но Лана знала его достаточно, чтобы понимать обуревавшие его чувства.

И сейчас он очень старался не показать своей боли. Та самая черта, которая всегда так раздражала ее в нем. Как символ страха и недоверия, которые ученый испытывал, казалось, перед всем миром.

Символ веры, что мир не простит ему слабости.

— Я же чувствую, что ты врешь, — сказала девушка.

— А… — поморщился ученый, — Снова то заклинание…

И Лана не сдержалась:

— Да при чем тут заклинание! Ты себя в зеркало видел?! Ты выглядишь так, будто тебя час избивали в мясо, затем по-быстрому исцелили, и теперь ты пытаешься сделать вид, будто ничего не случилось! Ты меня совсем за дуру держишь?!

Ученый тяжело вздохнул:

— Я не держу тебя за дуру. Да, у меня был неприятный разговор, но я сам во всем виноват и не желаю об этом говорить.

— А что ты сделал? — спросила девушка, намеренно проигнорировав последнюю часть.

Килиан закатил глаза:

— Какое из слов в слове «не желаю» вызывает у тебя затруднения в понимании?

Девушка даже не стала задумываться над тем, стоит ли считать частицу за отдельное слово. Забавно, но из них двоих педантично цепляться к словам куда больше любил сам Килиан.

Но сейчас даже на это его не хватало.

— Ты снова врешь, — убежденно сказала Лана, — И то, что ты сейчас злишься, доказывает это. Тебе ведь больно внутри. Так выплесни эту боль. Дай ей волю. Не загоняй внутрь, прошу тебя.

Ученый прикрыл глаза и шепотом сосчитал до десяти.

— Нет. Слушай, того, что случилось, мне на сегодня более чем достаточно. Не хватало, чтобы я стал унижаться еще и перед тобой. Этого не будет. Я сказал.

Лицо девушки болезненно содрогнулось. Ну вот. Теперь он увидел в ней врага. Того, от кого нужно защищаться. Меньше всего хотела она чего-то подобного.

Даже после всего, что случилось, хотела она быть ему другом.

— Кили, я вовсе не собиралась тебя унижать. Я просто хотела помочь тебе.

— Лучший способ, каким ты можешь мне помочь, — это НЕ ЛЕЗТЬ!

Последние слова Килиан почти выкрикнул. Его глаза сверкнули фиолетовым, зловещие тени, казалось, заструились по его венам. Но уже через секунды, увидев, как отшатнулась от него напуганная чародейка, ученый устыдился и опустил взгляд.

Вновь становясь человеком.

— Прости, Лана. Я не хотел тебя обижать. Просто я действительно очень устал и очень зол. Не надо сейчас лезть ко мне в душу. Пожалуйста.

— Кили…

Девушка старалась говорить успокаивающе и ласково, но голос ее дрожал. Слишком свежо было воспоминание о жутком, демоническом взгляде и голосе друга. Казалось, еще немного, и бросится он на нее, как дикий зверь.

Но все же, она продолжала говорить.

— Ты помнишь, что ты сказал мне, когда я переживала из-за тех разбойников? Ты сказал мне не сдерживать слезы. Сказал, что пусть выходит то, что накопилось.

Как наяву перед ее внутренним взором стояли картины того времени. Это было самое начало их знакомства. И сейчас, в первый раз с тех пор, когда раскрылась его связь с Орденом, Лана ни на йоту не сомневалась, что в тот момент Килиан не врал. Тогда он был искренен. Он заботился о ней. По-настоящему заботился. Как, пожалуй, никто до него.

Так почему же теперь не мог он позволить ей ответить тем же? Не мог принять заботу от неё? Столь же искреннюю. Столь же светлую. Но почему-то не достигающую цели.

Как будто его сердце спрятали в стальной сундук.

— Или тогда, когда я страдала от пренебрежения Амброуса. Ты помнишь, как я плакала у тебя на плече? Разве в тот день ты унижал меня? Разве унижала я этим сама себя?

— Это другое, — не глядя на нее, возразил юноша.

— Почему?

Лана почувствовала, что это прозвучало с чрезмерным нажимом, и следующую фразу постаралась сказать помягче:

— В чем разница? Почему для меня плакать нормально, а для тебя это унижение?

— Я должен быть сильным, — как нечто само собой разумеющееся сказал он, — Всегда.

Девушка мотнула головой, настолько нелепо это звучало.

— Никто не может быть сильным всегда, — указала она.

— Может быть, и так, — пожал плечами Килиан, — А еще никто не может, не принадлежа к числу эжени, творить колдовские чары. Не может простой смертный отыскать темницу богов и освободить Владычицу. Не могут двадцать человек обратить в бегство огромную армию. Не может бастард встать вровень со знатью.

Ученый снова пожал плечами:

— Понимаешь, Лана? Невозможное — это и есть то, что я делаю. Для чего я существую. В этом и состоит мой долг.

— Долг — перед кем? — осведомилась девушка, уже понимая, что не хочет услышать ответ.

— Перед Владычицей Ильмадикой, разумеется.

Ну, все. Как только прозвучало это имя, весь конструктив из разговора улетучился мгновенно.

Кажется, впервые в жизни Лана почувствовала, что по-настоящему, искренне, самозабвенно ненавидит кого-то. Ни Мустафа, пытавшийся изнасиловать её, ни даже Амброус, игравший её сердцем, такой ненависти от доброй девушки не удостоились. Гнев на них был ярок, но преходящ. А вот Ильмадика… Она ведь не просто играла сердцами. Она извращала их, втаптывала их в пыль, давила их каблуком своего тщеславия.

Обращая людей в искаженные подобия самих себя.

А самое страшное, что Килиан никогда не увидит этого и не поверит в это. Он будет до последнего считать, что его любят. Что им дорожат. Что в нем хотя бы видят человека, а не животное на цепи.

— Тогда исполняй свой долг перед ней… Хозяин.

Определенно, Кили почувствовал ее боль. Но что сказать или сделать, он не знал. Да и можно ли было сказать или сделать хоть что-то?.. Что может сделать покойник, чтобы утешить близких на собственных похоронах?

Чародейка отошла, оставив друга наедине с его болью. Несколько секунд спустя, однако, Килиан сообщил:

— Я завтра снова уезжаю.

И что-то было в этих словах, подобное сгущающимся теням.

— Вот как? Куда?

Килиан вздохнул и признался:

— В Иллирию.

И от этого признания внутри у Ланы что-то оборвалось.

— Значит, война все-таки началась, — как могла спокойно, сказала она.

— Выходит, что так.

И снова он знал, что ее гложет, но не знал, что сказать в утешение. Её лучший друг будет убивать ее соотечественников. Возможно, в какой-то момент под его меч попадут ее родные и друзья. А она будет сидеть тут, в безопасности. Сидеть и не знать, за кого молиться Миру. За своих. Или за него?

Потому что в войне всегда есть те, кто побеждает, и те, кто погибает. Любая победа дается ценой боли и смерти побежденных. Лана не желала ее никому. Тем более — никому из тех, кто сойдется в сражениях, когда Орден вторгнется в Иллирию.

Она не желала, чтобы ее родные и друзья убивали друг друга.

— Я не знаю точно, как скоро я вернусь, — продолжил Килиан, — Мое задание… не очень четко очерчено по времени. Но я хотел, чтобы ты знала… Пока я буду там, я буду по тебе скучать. Поэтому я хотел бы, чтобы ты провела этот вечер со мной. Поужинаем вместе?..

— Да мы и так ужинаем вместе, — недоуменно указала на это девушка, — Я заперта в твоем доме, забыл?..

— Я понимаю, — поморщился юноша недовольно, — Но я немного не о том. Я хочу… Чтобы наш вечер был чем-то чуть большим, чем просто прием пищи. Нет-нет, ничего такого. Я не флиртую с тобой. Я просто… Проклятье, не могу объяснить!

Лана чуть улыбнулась:

— Я поняла. Хорошо. Я поужинаю с тобой.

И все-таки, хоть на сердце у нее и слегка потеплело, ужин прошел в напряжении. Слишком многое стояло сейчас между ними. Рабство. Ильмадика. Амброус. Война. Все это были темы, которые они Очень Старательно Не Обсуждали. Они обходили их стороной, но это не помогало. Казалось, что все это нависло над ними, как тысяча Дамокловых Мечей.

И к моменту, когда настало время отходить ко сну, Лана чувствовала себя совершенно вымотанной и будто высушенной изнутри.

Едва коснувшись головой подушки, она заснула беспокойным сном.

Верховный судья Тэрлу не понравился.

Иррациональную неприязнь вызывали у военного подобные хилые, изнеженные, женоподобные юноши. Таких хватало среди придворных бездельников, ученых и бюрократов, но этот человек выделялся даже из их числа.

Эрвин Арас вполне мог бы сойти за женщину. Утонченное, красивое лицо, до сих пор не знавшее бритвы. Маленький рост и худощавое телосложение человека, в жизни не державшего в руках оружия и не занимавшегося физическим трудом. Кудрявые темные волосы были коротко, по-каторжному острижены, но даже так их мягкость слишком уж бросалась в глаза. Дополнял картину взгляд. Неприятный взгляд, какой Тэрл часто встречал у людей, пытавшихся всеми правдами и неправдами урвать свой кусок при изменившейся власти.

Проще всего его было выразить так: «При Леандре я был обижен, и теперь вы все мне должны».

Была, впрочем, и еще одна, более практичная причина для его неприязни. Хотя номинально целью визита Верховного судьи была всего лишь «проверка безопасности», среди его свиты обнаружился никто иной как Далтон Линдси — агент Фирса, которому был отдан приказ захватить леди Селесту. Задачу свою он, как Тэрл уже знал, провалил с треском и попал в плен к Килиану. Судя по тому, что он сейчас здесь, и к тому же не как пленник, а как слуга, Килиан промыл ему мозги своим колдовством.

А это значило, что Далтон рассказал все, что знал.

О, нет, состава заговорщиков он выдать не мог. Никто в здравом уме не доверил бы человеку, обладающему столь секретной информацией, исполнительскую часть в столь рискованной миссии. Но вот Фирсу предстояло ныне уйти в подполье. Именно его авторитет определял верность его людей, и определить по инструкциям его местонахождение было слишком легко. Для того и прислали сюда адепта. Вместе с несколькими десятками егерей, которые будут разыскивать бывшего начальника разведки по улицам и лесам.

Что ж, в том, что Фирс сможет найти надежное укрытие, Тэрл не сомневался. Самому же ему предстояло самое сложное.

Общаться с Верховным Судьей и всячески выражать лояльность Владычице Ильмадике.

— Не могу не заметить, что рассмотрение тяжб в ваших владениях занимает у вас неоправданно много времени, — заметил Арас на третий день своего пребывания в Миссене, — Впору поставить вопрос о вашей способности справиться с управлением этой землей.

Он действительно рассматривал дела и выносил вердикты гораздо быстрее. По мнению Тэрла, неоправданно быстро. Иногда по несколько десятков в день. Вот только цена этой скорости была высока.

— Каждое дело нужно рассмотреть со всех сторон, — пожал плечами командующий гвардией, — Чтобы быть уверенным, что решение, которое мы выносим, справедливо.

— Вы слишком все усложняете, сэр Адильс, — поморщился адепт, — В большинстве случаев справедливое решение более чем очевидно.

— Или решение, которое кажется таким, — указал Тэрл.

Арас рассмеялся:

— Вы так погрязли в своем лицемерии, что в попытках оправдать себе подобных усложняете жизнь сами себе.

— Себе подобных?..

— Доминирующих, — пояснил Эрвин, — Доминирующий пол, доминирующую нацию, доминирующую ориентацию, доминирующую религию. Вы тратите слишком времени на попытки оправдать угнетателей.

Тэрл молча покачал головой, мысленно порадовавшись, что адепты, не принадлежавшие к старой знати, в большинстве своем пока не получили земельных наделов. Причем, похоже, не столько потому что Ильмадика не желала дать им их, сколько потому что ей просто-напросто неинтересно было заниматься их распределением.

Но даже на чужой земле Арас уже приговорил к казни дюжину человек и в два раза больше — к кастрации. Особенно доставалось от него мужчинам. Причем почему-то в первую очередь крепким и бородатым.

Какое отношение борода имеет к справедливости, Тэрл предпочитал не думать. Но впервые за долгое время задумался, не слишком ли редко он бреется.

— Хочу напомнить вам, — холодно заметил Тэрл, — Что по старому закону я имею право сам определять, как вершить суд на моей земле.

— По старому закону, — согласился Арас, — Да. Но ваша правда: у нас сейчас есть более важные дела. Вы наконец добыли то, о чем я просил?

Тэрл не знал, зачем ему это. Разумеется, он догадывался, что если оно зачем-то нужно адептам, то поиски следует многократно затянуть.

Однако рано или поздно наступает момент, когда излишнее затягивание простого дела становится подозрительным. Оставалось лишь надеяться, что форы в три дня Фирсу хватило, чтобы как следует спрятаться.

— Добыл, — подтвердил воин, протягивание несколько черных с проседью волосков.

Волос Фирса.

— Отлично, — расплылся в улыбке Арас, — В таком случае, седлайте лошадей. Нам предстоит охота.

То, как он организовал поимку государственного преступника, действительно куда больше напоминало охоту. С лаем собак и песней рогов. Только что флажков, отсекающих зверю дорогу к спасению, недоставало.

— Вы знали, сэр Адильс, что мы никогда по-настоящему не прикасаемся друг к другу? — рассуждал Арас, помещая волосы в округлую шкатулку с прозрачной крышкой, — На фундаментальном уровне то, что мы ощущаем как прикосновение, это всего лишь момент, когда частицы, из которых мы состоим, отталкивают друг друга за счет одинаково заряженных магнитных полей… Ну, или что-то в этом роде, в этом я не очень силен. Важно другое: то, что воздействие этих полей оставляет след. Ильмадика научила меня, как этот след найти…

Он прошептал заклинание.

— …и инвертировать.

Волоски сами собой двинулись к одному из краев шкатулки, и Арас направил свою процессию следом за ним.

Вот оно как, значит… Тэрл знал, что за счет чего-то подобного эжени некогда искали кристалл, использованный адептами Лефевра при нападении на маркизу. Но он не знал, что адепты тоже такое умели. Килиан никогда подобного не демонстрировал.

Впрочем, мало ли козырей мог предатель держать в рукаве?..

— Передай остальным, — шепнул Тэрл одному из своих порученцев, прежде чем покинуть крепость, — Времени почти не осталось. Пусть ждут сигнала.

Больше он ничего не сказал. Они и так поймут.

Они поймут, что война начнется со дня на день.