«Господи, как же я ненавижу такие задания…»

Больше всего на свете Далтон не любил спасать тех, кто этого не хочет. Когда спасение начинает сближаться с похищением, результат сочетает недостатки того и другого. Обычно идаволльская разведка предпочитала привлекать для такой работы наемников со стороны.

Но сейчас такой возможности не было. Лишь меньшая часть агентов сохранила верность прежнему руководству, и теперь им приходилось действовать в режиме повышенной секретности.

А значит, делать самим всю грязную работу.

«Карстмеер дурак, если думал, что при такой охране его дочь в безопасности»

Под покровом ночи Далтон и его люди проникли в замок. Без малейшего труда: по мнению Далтона, с этим справились бы и полные дилетанты. Пробрались они и в покои леди Селесты. Девчонка проснулась лишь тогда, когда Далтон закрыл ей рот ладонью.

«Все было бы проще, если бы его хотя бы предупредили»

Девчонка, кстати, симпатичная. Светловолосая, белокожая. Большие зеленые глаза и пышная фигура.

А еще она оказалась на удивление сообразительной. Не стала истерить или пытаться вырваться, не стала бороться с шестью мужчинами, каждый из которых гораздо сильнее её.

Покладисто пошла с ними, выжидая момент сбежать.

Вниз, вниз. Всю дорогу на первый этаж Далтон ожидал, когда же что-то пойдет не по плану. Сейчас они наткнутся на неучтенный пост охраны. Или на людей короля, пробравшихся в замок втайне от них. Или еще что-то.

Но этого не произошло. Выкрасть леди Селесту оказалось даже слишком легко.

Пройдя проулками между внутренними строениями, агенты Фирса провели девушку к реке, где их уже ждала лодка. Через Стерейю проходила главная судоходная артерия всего Идаволла, так что ничего удивительного, что именно её заговорщики выбрали, чтобы вывести наследницу в Патру.

Леди Селеста смирно сидела за тюками с товаром. На таможне дежурил старый знакомый Далтона, за небольшую мзду без проблем отказавшийся от тщательного досмотра.

Искренне веря, что пропускает обычную контрабанду.

И вот, через пять минут люди Фирса отплыли от замка графа Карстмеера. Никто так и не смог помешать их задаче. К утру они должны быть у схрона, где заблаговременно оставили сменную одежду для леди Селесты и крытую карету. Там можно будет объяснить наконец ситуацию и немного передохнуть. А затем — скорейшим маршем в Патру.

«Хорошо бы успеть убраться до того, как тут объявятся люди короля»

Отдалившись от замка, Далтон расслабился, — и как оказалось, зря. Минут десять спустя лодка вдруг натолкнулась… На железную цепь, протянутую между берегами менее чем в полуметре под водой.

Это была засада.

По обе стороны реки из укрытий высыпали люди, вооруженные мечами или шпагами. Сложно было в ночном мраке рассмотреть детали, но какое-то шестое чувство подсказывало опытному разведчику, что это не были люди графа.

Это были люди короля.

— Так, так, так, — насмешливо протянул один из них, худощавый мужчина с наброшенным на плечо коротким фехтовальным плащом, — И что у нас здесь?

— По какому праву вы нас задерживаете?!

Уверенный тон. Это самое главное в таких ситуациях. Когда нет козырей на руках, заставь противника считать, что они есть. Блефуй. Это азбука разведки.

Но к сожалению, понимал это и противник.

— По праву, данному мне королем и Ильмадикой. Как придворный псионик Идаволла, я требую, чтобы вы предоставили груз для досмотра.

Вот он, значит, какой. Килиан Реммен. У тайной стражи было на него весьма обширное досье, как для простолюдина. Еще до того, как Орден вскрыл свою деятельность, Герцог считал этого человека потенциальной угрозой. Потому что под затейливым словом «псионик» пряталось самое обыкновенное «колдун».

— Мы почитаем короля и Ильмадику, — Далтон счел за благо продемонстрировать лояльность, — Но разве придворный псионик занимается досмотром грузов? Не должен ли он заниматься… псионикой?

Невозможно было рассмотреть это в темноте, но казалось ему, что колдун улыбнулся.

— Именно так.

И тут лодка… сама собой рванула к берегу. Как будто что-то резко потянуло ее за невидимый трос.

— Вылезайте на свет, леди Селеста, — лезвия шпаг в руках псионика засветились синим, — И ничего не бойтесь.

Вот она, вечная проблема сокрытия планов. Совершенно неверно оценившая ситуацию аристократка несмело вылезла из-за тюков с товарами, во все глаза глядя на человека, которого считала своим спасителем.

На человека, который её погубит.

— И что у нас здесь?..

Казалось, что даже среди ночи, освещенный лишь светом собственных клинков, колдун выглядит ходячим сгустком клубящихся теней.

— Государственная измена, мятеж как против короны, так и против непосредственного сюзерена, да еще и похищение человека…

— Милорд, я могу все объяснить… — начал говорить Далтон, отвлекая внимание в то время, как сам подавал условный знак своим людям.

Агенты идаволльской разведки умели нападать согласованно, не давая противнику расправиться с собой поодиночке. В одно мгновение клинки покинули ножны. Во второе — устремились к цели; к колдуну, как самому опасному.

Чтобы закрутить шпаги вокруг себя, ему понадобилось еще меньше.

Сталь звенела о сталь, но нарушал эту музыку звук, которого здесь не должно было быть. Странное потрескивание, вместе с яркой серебристой вспышкой отмечавшее каждое столкновение клинков.

Каждое вмешательство силы магии в битву воинов.

Те, кто скрещивал оружие с колдуном, роняли мечи, вскрикивали от боли или и вовсе теряли сознание, оглушенные его заклятьем. Опасная колдовская сила проникала в их руки через полоску металла. Впрочем… Далтон все равно не рассчитывал, что они смогут победить.

Единственной задачей его людей было всего лишь выиграть время. Время, что было необходимо ему, чтобы достать из-за пазухи пистолет. Простой однозарядный пистолет с колесцовым замком. Одна пуля. Одна смерть.

Именно такова была инструкция на случай, если им не удастся вывезти Селесту до того, как до нее доберутся люди короля. Далтон мог бы забрать с собой колдуна, — возможно, его потеря стала бы ударом по позициям Ордена. Однако не таков был его приказ.

Он выстрелил в девушку.

Дистанция два шага. Не промахнуться. Не уклониться. Сердце разведчика даже тронула мимолетная жалость, когда он увидел, с каким ужасом юная наследница смотрит в черный зрачок смерти. Но выбора не было. Если она достанется им, графство окажется в руках «новой знати». Рано или поздно окажется.

Одна жизнь не стоит тысяч.

Пуля застыла в воздухе, зависнув перед перепуганным лицом леди Селесты. Всего на секунду замерла она на месте. А потом бессильным кусочком металла упала на дно лодки.

— Это было не по-джентльменски, — сообщил Реммен.

А затем голова Далтона раскололась от боли. Не успев заслониться, он рухнул на землю, чувствуя сыплющиеся на него со всех сторон удары. Били его, впрочем, лишь кулаками и ногами, а не мечами. Когда кто-то стянул его руки веревкой, понял он и причины такой аккуратности.

Его решили захватить живым.

Честно говоря, это было слабое утешение. Они провалились. Селеста оказалась в руках колдуна. И графство вместе с ней.

Разведчик мог лишь бессильно наблюдать, как люди короля хватают наследницу под руки. Как под ее испуганный крик один из не участвовавших в бою людей короля с счастливым смехом тянется обеими руками к ее груди, но резко останавливается под бесстрастным комментарием Реммена:

— Маврон, на сантиметр ближе, и наследников у тебя не будет.

Что ж, по крайней мере, «новая знать» сохраняет какую-то видимость того, что у них есть какие-то рамки. Возможно, с леди Селестой будут даже обращаться хорошо.

А вот он сам едва ли мог на такое рассчитывать.

Жизнь в плену оказалась непривычно спокойной для последних дней. Не требовалось Лане срываться куда-то в дорогу ни свет, ни заря, лечить раненых или участвовать в магических сражениях. Казалось, ограда особняка надежно отделяет её от внешнего мира.

От мира, где бушуют война и смута.

И хотя чародейка отнюдь не скучала по ним, чувство невидимой границы угнетало её. Говорят, что Рай, который нельзя покинуть, превращается в Ад. Впрочем, особняк Килиана она в любом случае Раем не назвала бы. Слишком скучно. Однотипные комнаты стали раздражать её на второй день. Общение ограничивалось слугами, — причем хоть от большинства и не чувствовалось магии, Лана никак не могла быть уверена, как много среди них было тех, кто лишь кажутся людьми, а на деле давно уж превращены в безвольные куклы, исполняющие волю мага. В конце концов, даже та горничная, Кэтрин, которую Лана опознала как жертву экспериментов Килиана, в общении казалась обычным человеком.

Пару раз приходил Хади. Не говоря ни слова, он изучал обстановку, иногда что-то делал. Поговорить с ним толком девушка так и не смогла: похоже, говоря, что ансарр плохо знает идаволльский язык, Килиан изрядно приукрашивал действительность.

Пару дней Лана просто бесцельно слонялась по особняку. Пробовала читать книги, которые оставил ей Килиан, но подбирал их ученый явно в соответствии с собственными предпочтениями: без университетского образования попытка вникнуть в них приводила лишь к новой порции головной боли. И вот, в один вечер Лана не выдержала, отловила Кэтрин в коридоре и затребовала у нее холст и краски.

Её просьба была выполнена в тот же день. И теперь на холсте медленно рождался прекрасный пейзаж. Гмундн. Но не такой, каким она его видела в реальной жизни. Лана хотела изобразить то, как провинциальный городок Восточной Империи мог выглядеть в Дозакатные времена. Цветущий. Живой. На что-то надеющийся, о чем-то мечтающий.

Настоящий.

Когда величественные каменные башни гордо тянулись к небесам. Когда странные железные повозки без лошадей разъезжали по улицам. Когда по улицам ходили люди, — суетливые, вечно куда-то спешащие, вечно чем-то недовольные. Но — живые. Жаждущие жить, стремящиеся жить. Настоящие.

Такие, какими были они до того, как Владыки все это у них забрали.

И вот, теперь, спустя тысячу лет, история повторялась. Владычицу Ильмадику славили как Бога. Да только не была она Богом. Глупо считать Бога каким-то конкретным существом. Сколь бы ни была она могущественна, она просто чародейка — такая же, как и сама Лана.

Ну, разве что могущественнее и опытнее на тысячу лет.

Многое отняла старшая чародейка у младшей. Свободу. Друга. Возлюбленного. Именно то, чем дорожила она в своей жизни. Именно то, за что была она готова в крайнем случае и убить.

Убить… вспомнила Лана единственный раз в своей жизни, когда она убивала собственной волей и своей магией. Тогда все вышло во многом спонтанно. Тогда она была в ярости и не контролировала себя.

Смогла бы она сделать то же самое хладнокровно и целенаправленно?

Нет. Ради себя — нет. Защищая свою жизнь, свою свободу, свою честь, никогда бы она не смогла убить кого бы то ни было. А ради других? Ради Амброуса, Килиана, Лейлы? Возможно…

Лейла… Лана вспомнила, что так и не узнала о судьбе подруги. Что стало с ней после коронации Амброуса? Может, она рабыня, как и сама Лана? Вряд ли… маркиза Иллирийская — все-таки птица иного полета. И даже если готов король к полномасштабной войне, обращение в рабство своей законной супруги может испортить его репутацию в глазах собственных подданных.

А, собственно, к чему гадать? Секретную информацию ей никто не расскажет, но вот обычные сплетни…

— Кэт!

— Да, госпожа.

Быстрая, пронырливая, горничная появилась словно из ниоткуда. На вид это была молоденькая, — почти подросток, — худощавая шатенка с хитрыми темными глазами.

— Я же просила не называть меня так, — вздохнула чародейка.

— Конечно, госпожа, — если бы Лана не чувствовала магию, никогда не догадалась бы, что перед ней человек с промытыми мозгами, настолько естественно смотрелась озорная улыбочка.

Еще в первый же день после отъезда Килиана поинтересовалась Лана, почему Кэт зовет ее госпожой. Ответ ничего не прояснил: служанка сказала лишь, что «слуги всегда должны быть проницательнее хозяев».

— Я хотела спросить тебя, — вернулась к теме чародейка, — Ты ведь не сидишь безвылазно в доме. Может быть, ты слышала что-нибудь о том, что происходит во дворце? И вообще в стране?

— Конечно, — охотно закивала собеседница.

— Тогда расскажи мне.

Холст с недописанным пейзажем был на время оставлен в покое. Иоланта приготовилась слушать.

— Люди очень беспокоятся о судьбе королевы, — поделилась Кэт, — Никто не видел её с тех пор, как не стало Его Светлости. Говорят, что она тяжело больна или слегла от горя. А некоторые рассказывают, что и вовсе ее уже нет в живых.

На секунду сердце Ланы тронул страх за подругу, но десятым чувством чародейка знала, что это неправда. Лейла жива.

Только рада ли этому она сама?

— Рано или поздно Амброусу придется показать ее людям, — заметила Лана.

Кэт кивнула:

— Многие уже ропщут по этому поводу. Официально было объявлено, что все слухи о ее смерти распускает бежавший шпион Роган Д’Висс, чтобы очернить короля. И что каждый, кто повторяет их, пособничает Иллирии.

Роган… Иллирийский посол обещал спасти её от казни. Но так и не спас. Даже не попытался. Лана думала, что он предал ее, разменял, как пешку. Но бежавший шпион?..

— А что там с Роганом?

— Йоргис Вальдемар, новый глава тайной стражи, пытался арестовать его за шпионаж, — охотно поделилась Кэт, — Он в ответ выбил его из седла и затерялся в толпе. Теперь Вальдемар рвет и мечет, и обещает лично четвертовать мерзавца.

Против своей воли Лана улыбнулась. Если Рогана не поймали сразу, — значит, не поймают. Конечно, она не знала этого Вальдемара, но… Тот, кто был способен справиться с этим, не обещал бы, а сделал.

Люди способные на поступки, никогда не разбрасываются обещаниями.

— А как в целом? — спросила чародейка, — Как изменилась жизнь с приходом «новой знати»? К лучшему или к худшему?

— В целом… — задумчиво протянула служанка, — Никак. Или почти никак. Изменилось имя на троне. Изменился Бог в Небесах. Но для простого человека то и другое равно далеко. Простых людей не волнует, кто там правит: важнее, чтобы репа уродилась и корова удой давала. Разве что…

Она замолчала.

— Разве что — что? — уточнила Лана, — Договаривай; я знаю, что мне это не понравится.

— Люди боятся, госпожа. Ходят слухи, что господин Килиан своим колдовством превращает людей в безвольных рабов.

Ну, еще бы они не боялись. Лана искренне недоумевала, как Кили, будучи отнюдь не глупым человеком, мог надеяться, что правда не выйдет наружу.

— Эти слухи правдивы, — сообщила она, — Ты сама…

— Я знаю, — быстро кивнула Кэт, — Он использовал это на мне. Я как раз не боюсь. Моя жизнь и так была жизнью слуги. Ничего не изменилось. Твоя жизнь — другая. И если тебе будет грозить та же участь, я буду защищать тебя.

— Спасибо… — несколько растерянно ответила чародейка, — И ты пойдешь ради этого против своего господина? Нарушишь его волю?

— Нет, — пожала плечами служанка, — Я не нарушу его волю. Я нарушу его приказ.

Лана поняла, что склонность Килиана говорить загадками поистине заразна.

Вид железных легионов, маршировавших в ногу, восхищал и опьянял. Опьянял силой, опьянял властью. Ощущением того, что отныне именно он, король Амброус, решал судьбу Идаволла, — а в перспективе и всего мира.

Вооруженные винтовками Дозакатных, закованные в доспехи из сплавов, созданных магией Ильмадики, легионеры были грозной силой на поле боя. Но гораздо важнее было не то, что снаружи, а то, что внутри.

Еще недавно Амброус не поверил бы в возможность сделать профессиональных солдат из случайных крестьян и горожан, пригнанных под ружье, как скот. Не верил он в это ровно до тех пор, пока брат не преподнес ему поистине королевский подарок, — подарок, подлинный потенциал которого для бедного глупого Килиана оставался загадкой.

Брат не использовал и малой толики той силы, которой обладало его изобретение. Но Амброус был умнее… Что, впрочем, было более чем закономерно. Учиться править можно только у правителей. Не дадут книги истинного государственного мышления.

Каждый из солдат новосформированного легиона был обработан магией, — настолько, насколько вообще мог выдержать его мозг, не перегорев. Каждый из них уже не мог даже помыслить о чем-либо, кроме служения королю и Богине. Каждый из них тренировался восемнадцать часов в день, доводя до совершенства свое тело, выходя за пределы, доступные обычным людям. Они готовы были действовать, как единый организм, — то, чего безуспешно пытались добиться командиры всех времен, Амброус получил силой древнего колдовства.

— Они прекрасны, — произнесла Ильмадика, стоявшая рядом с ним. В её голосе слышалось восхищение, — восхищение, ради шанса услышать которое любой из адептов пошел бы на край света и дальше. Восхищение, которого из всех людей заслуживал только он.

Король обернулся к богине и заглянул ей в глаза. Счастливо улыбнувшись, он обнял её за талию. Свою Владычицу. Свою возлюбленную. Свой Идеал.

— Да. А скоро нам подвезут людей из дальних графств, и численность легионов увеличится троекратно.

— С ними ты будешь непобедим…

Ильмадика придвинулась к своему Первому Адепту для поцелуя, но остановилась и отстранилась. Дразня. Распаляя.

— С ними… И с Тобой, — подтвердил мужчина.

Никакие титулы и регалии, никакое чувство власти над страной, никакое чувство власти над людьми не могло сравняться с чувством обладания этой женщиной. Да, Владычица делила с ним ложе, — пусть не каждую ночь, но это позволяло Амброусу чувствовать себя…

Особенным. Уникальным. Избранным.

Помазанником Божьим. Этот титул он произносил без малейшей иронии. Богиня отметила его и выделила из миллионов людей. Как единственного, достойного объединить человечество под своей властью.

— Ты лучший из моих адептов, Амброус, — сообщила Ильмадика, — Я рада, что ты со мной.

Она все-таки поцеловала его. И от этого поцелуя тело мужчины бросило в жар. Хотелось прямо здесь сбросить одежду и овладеть ею. А еще — хотелось бросить к её ногам Полуостров. Богиня однажды обмолвилась о том, чего она на самом деле хочет. Она рассказала, что чем дальше простирается вера в нее, чем больше людей становятся её адептами, тем сильнее увеличивается её могущество. Тем дольше она может жить, тем сложнее ее убить и тем более невероятные чудеса она может творить.

Так что Полуостров будет лучшим свадебным подарком ей. Да. Амброус преподнесет ей Полуостров, и она примет его предложение. Она будет с ним. Навсегда.

С ним, единственным из адептов, кого она выделила не только как верного слугу, но и как мужчину.

— Направь их на границу с Иллирией, — посоветовала Владычица, — Эжени еще могут быть для нас опасны.

— А как насчет мятежников? — осведомился Амброус.

Он был просто вне себя от ярости, когда Карстмеер и Кравос отказались признавать его власть… Еще сильнее стал его гнев, когда подавлять восстание Карстмеера направили человека, что отнял у него отца. Но Владычица успокоила его нрав. Под ее прикосновением молодой король смягчился, осознав, что чего ни достиг бы презренный бастард, он все равно остается Первым. А восстания… Кто-то же должен делать грязную работу.

— Не стоит бояться их, — ответила Ильмадика, — Даже один адепт способен подавить восстание. Йоргис уже сокрушил Кравоса, сделав из него пример для других. Думаю, справится и Килиан. Твой брат очень умен и искусен в волшебстве.

Амброус немедленно почувствовал укол ревности. Будь хоть сто раз эта похвала заслуженной, зачем… зачем было упоминать именно того человека, имя которого звучало столь болезненно для него? Разве недостаточно было Владычице его, Амброуса? Разве нуждалась она в ком-то еще?

Разве мог кто-то еще встать с ним вровень?

Нет. Никто и никогда. Это для отца он был всегда на втором месте. Вторым после страны. Вторым после бастарда, — после сына, зачатого по любви, а не по государственной необходимости. Но это в прошлом.

Отца больше нет. Амброус не будет вторым после страны: страна будет служить ему, а не наоборот. Не будет он и вторым среди адептов. Или Первым, или никаким.

Для отца он был на втором месте, но для Владычицы он был всем. Как и она для него.

Как и она для него. Потому что она была подлинным Богом. Может быть, не тем, что был В Начале. Но тем, что воплощал в себе весь мир.

По крайней мере, для него.

Накрапывал неприятный, моросящий дождь.

В блеклом свете пасмурного утра замок Ламия, служивший резиденцией правителя Стерейи, смотрелся сумрачно и безрадостно. Построен он был на руинах древнего города, когда-то венчавшего, как корона, отвесную скалу. После Заката ландшафт изменился; и хоть каменистая почва надежно предохраняла замок от подкопа, находился он ныне гораздо ближе к грешной земле.

Если бы Килиан собирался вести осаду этого замка, он бы поднялся вверх по течению реки и отравил главный источник воды. Теоретически этот жестокий план был единственно-верной ставкой. На практике, однако, ничего подобного делать ученый не собирался.

Во-первых, вести осаду с отрядом в десять человек — попросту самоубийство. Как бы ни велика была колдовская сила, дарованная ему Ильмадикой, даже ее могуществу есть предел. Победу над Халифатом они одержали частично за счет эффекта неожиданности, частично благодаря суеверному страху черных перед магией. Против Карстмеера ни тех, ни других преимуществ у Килиана не было.

Во-вторых, он вообще не хотел доводить ситуацию до точки невозврата. Междоусобная война еще никому ничего хорошего не приносила. Неважно, кто за что воюет, за свободу ли, за порядок, за истинную веру или общее благо: если ты воюешь сам с собой, то и ослабляешь ты в итоге лишь сам себя. Распавшееся королевство не выстоит против Иллирии и Халифата.

Наконец, в-третьих, у него уже был план. И план этот ему нравился, хоть и выглядел на первый взгляд излишне рискованным.

Десять лошадей и одиннадцать человек (леди Селеста, закутанная в черный плащ с капюшоном, восседала на лошади перед Килианом) остановились в трехстах метрах от замка. Адепт кивнул Маврону, и тот затрубил в рог. Сперва свой личный сигнал. За этим последовал сигнал герцогского, — в смысле, теперь королевского, — рода.

Выждав несколько секунд, чтобы на них обратили внимание, адепт сорвал капюшон с головы своей пленницы. Расстояние было точно рассчитано: достаточно близко, чтобы защитники замка могли опознать личность девушки, но достаточно далеко, чтобы они не могли быть уверенными, что открыв огонь по чужакам, не заденут её.

То, что «спасенная» фактически выступала живым щитом, Килиана совсем не трогало. Он был уверен, что стрелять они не станут.

План действий был обговорен заранее, и не требовалось ему отдавать команду специально. Дождавшись, пока на стене появится граф Карстмеер собственной персоной, герольд Маврона выехал вперед. Килиан понятия не имел, зачем отряду из десяти человек отдельный герольд, но сейчас он мог пригодиться, придав их появлению подобающую официальность.

Подъехал герольд почти к самой стене и, чувствуя себя явно неуютно под прицелом лучников и мушкетеров, начал излагать послание.

Должно было оно гласить, что барон Килиан Реммен, наделенный правом говорить от имени короля Идаволла Амброуса, готов обсудить условия передачи леди Селесты в руки ее отца. Но обсуждать это он будет только с графом лично, только за пределами территории замка, и только если того будет сопровождать не более двадцати человек свиты.

Герольд вернулся — живой. Это уже было хорошим знаком. Теперь оставалось отступить на всякий случай за пределы досягаемости стрелков и выжидать хода Карстмеера.

Тягостное это было ожидание. Хоть университетское образование Килиана и включало в себя основы психологии, не льстил он себе и не считал себя знатоком душ человеческих. А сейчас… Сейчас все зависело от того, верно ли просчитал он характер старого графа.

Была и еще одна причина, по которой он чувствовал напряжение. Сидевшая перед ним заложница… откровенно к нему прижималась. Хоть и уступала аристократка в привлекательности и Лане, и Ильмадике, это вовсе не значило, что ученый не испытывал вполне естественных мужских реакций. В общем-то, она до сих пор считала его своим спасителем, была ему искренне благодарна и к тому же держалась за него, как за главный залог собственной безопасности. Но…

Было очень весомое «но». Это все было ложью. Фальшивкой.

Килиан уже знал, что у всех адептов в демоническом обличье значительно усилена выработка тестостерона. Это влияло и на физические возможности, и на характер… и на то, как инстинктивно воспринимались адепты для всех, кто не знал об этой особенности. Для мужчин — как более авторитетные, «альфы». Для женщин — как более перспективные самцы. Как более привлекательные. Более сексуальные.

А это значило, что отныне любой интерес женщины к нему будет лишь плодом волшебного искусства Владычицы. Его колдовская сила даже без его желания влияла на то сильнее, чем даже деньги и титул, что Килиан получил от короля.

Ложь, ложь, сплошная ложь. Он мог бы воспользоваться этим свойством, чтобы иметь успех у женщин, но с тем же успехом можно было пользоваться для этого и подчинением воли.

Разница призрачна.

То и другое ложь.

Даже Лана — и та уже сталкивалась с его демонической формой, хоть, очевидно, статус врага в войне и гнев за её порабощение на данный момент перевешивали.

По крайней мере, пока.

А это означало забавный парадокс. Барона Реммена женщины любили куда больше, чем странствующего ученого Килиана. Но при этом странствующий ученый мог мечтать о настоящей любви, барон Реммен же четко знал, что его-настоящего… не любят. И не полюбят никогда. Это все обман. Шанс на настоящую любовь он утратил навсегда.

За одним-единственным исключением. Разумеется, Владычица была надежно защищена от собственных чар. Она — единственная — любила его по-настоящему. Он нуждался в этой любви, но с каждой своей ошибкой все больше лишался он права на нее.

Приближая момент, когда останется один в пустоте.

От этой мысли болезненно заломило все кости. Вскрик Селесты, плечо которой он сжал слишком сильно, вернул Килиана в реальность. Не время ныть. Нужно действовать по плану.

Не подвести её на этот раз.

Ворота замка отворились, и навстречу людям короля выехала кавалькада всадников. Действительно ли граф уложился в двадцать человек свиты, Килиан пересчитывать не стал. Не имеет значения. Если он ошибся в расчетах, то человеком больше, человеком меньше…

Оставив Маврона и его людей позади, ученый двинулся навстречу. Не доезжая нескольких метров, спешился и помог спешиться леди Селесте. После чего бросил взгляд из-под раскрытого забрала на своего противника.

Граф Карстмеер был ростом чуть ниже его. Аристократическое, волевое лицо, изборожденное множеством морщин. Бороду он брил, а длинные волосы носил собранными в хвост, как и сам Килиан. Волосы эти были совершенно седыми, но могучая фигура не выдавала и тени старческой дряхлости. По крайней мере, с такой легкостью и непринужденностью носить рыцарские латы не дано было и многим из молодых. Граф держался спокойно, но барабанившие по рукояти легкого старинного меча пальцы выдавали нервозность.

В принципе, вполне понятную, учитывая ситуацию.

— Мои приветствия, Ваше Сиятельство, — изящный поклон ученый репетировал по учебнику придворного этикета. Хоть и сознавал он, что это весьма распространенная ошибка тех дворян, кто получил свой титул за заслуги, а не по крови.

— Приветствую… барон Реммен, — легкая пауза четко выражала отношение графа, но до примитивного хамства он не опустился.

Или просто не желал рисковать жизнью дочери?

— Как должен был передать вам мой человек, я здесь, чтобы обсудить условия передачи вашей дочери. Итак…

Еле заметно коснувшись талии девушки, Килиан направил её навстречу отцу.

— …никаких условий.

Люди графа в замешательстве наблюдали, как адепт расстается с главным своим козырем. Наблюдал и граф, но он выдать своих эмоций себе не позволил.

— Признаюсь, вы удивили меня, барон, — заметил Карстмеер, — Вам известно, какие слухи ходят о вашей персоне?

— Слухи всегда ходят, — дернул плечом ученый, — Но лишь дела показывают, кто чего стоит на самом деле.

— Согласен, — кивнул граф, — И что же, по-вашему, показывают мои дела?

Это был очень хитрый, можно даже сказать каверзный вопрос. Стоило дать на него любой ответ, который можно интерпретировать как «вы мятежник», и переговоры можно было считать проваленными. Но и отрицать объективные факты — это тоже проигрышная стратегия.

— Что вы сомневаетесь, милорд.

— Сомневаюсь в чем?..

Да, это был верный ход. Разговор повернулся именно в то русло, на которое Килиан рассчитывал.

— В правильности своего выбора. Вы решили, что Герцог Амброус не имел права объявлять себя королем, а Ильмадика — не Бог.

— Потому что это правда, — подтвердил Карстмеер, — Бог не здесь, среди нас. Бог там, на Небе. Все остальное — ересь и святотатство.

Килиан поморщился:

— Милорд, я никогда не был большим специалистом в богословии, — заметил он, — Но даже я знаю, что Бог вездесущ, всемогущ и всеведущ. Он повсюду: и на Небе, и среди нас, и даже в нас самих.

— Вы играете словами, — ответил граф, — Да, Бог повсюду, но это не дает вам права объявлять им какую-то девку.

Ученый бросил на него гневный взгляд. Надеялся он, что этот взгляд выглядит хоть на десятую доль столь же угрожающе, как тот, с помощью которого отец мог без единого слова приструнить любого зарвавшегося дворянина.

— Я попрошу вас воздержаться от подобных оскорблений, милорд. Помимо того, что оскорблять женщину за глаза недостойно безотносительно ее божественности, как верный слуга Ильмадики, я обязан заступиться за ее честь, в том числе и с оружием в руках.

Карстмеер развел руками. Испуганным он не выглядел, но и ссоры не желал.

— Туше. Признаю определенную справедливость ваших слов. И тем не менее, вы не убедили меня.

Сейчас самое время было перейти на ключевую позицию. Килиан постарался сделать это максимально аккуратно, — хотя не сомневался, что опытный интриган с легкостью заметил бы «сварочный шов» в линии беседы.

— Вы знаете, граф, я никогда не был особенно верующим человеком.

Такое начало слегка сбило с толку аристократа, только что спорившего с ним о Боге. Адепт же тем временем продолжал:

— Несомненно, я признаю роль святой веры в нашей с вами жизни. Но простите, я ученый. Первична для меня не вера, а знание. И потому признаю я божественность Ильмадики, что ее можно доказать экспериментально, — тогда как обратного до сих пор никому не удалось.

Глаза графа опасно сузились.

— Вы смеетесь надо мной, барон? О каких экспериментах может идти речь, когда мы говорим о Боге?

— О самых простых и очевидных. Бог всемогущ, разве не так? И не даст он пропасть тем, кто несет Божию волю.

В руках солдат появилось оружие, стоило юноше сунуть руку в сумку. Да, кого попало граф в свою дружину не брал. Если бы пришлось сражаться, все они были бы опасными противниками, несмотря на всю его магию. Так что пистолет захваченного шпиона Килиан доставал предельно аккуратно, держа за ствол.

После чего протянул Карстмееру.

— Возьмите, граф. Возьмите этот пистолет. И выстрелите в меня из него.

Воцарилась тишина. Солдаты ошарашенно переваривали такое предложение. Леди Селеста прижала руки ко рту и смотрела круглыми от испуга глазами.

Отец же её явственно колебался.

— Если я после этого умру, — продолжал Килиан, — Значит, я ошибался, и ваше дело правое. Что до последствий моей смерти, не беспокойтесь: у вас достаточно свидетелей, что это было мое решение; никто не упрекнет вас в том, что вы предательски убили меня на переговорах… Вот только я знаю, что не умру. Я несу волю Божию, и воля Ильмадики защитит меня.

Приняв пистолет, граф внимательно осмотрел его. Кремень. Взводной механизм. Порох. Пулю. Сомнения читались на породистом лице невооруженным взглядом. Пистолет был абсолютно рабочий, но Карстмеер явно догадывался, что должен быть какой-то подвох.

Наконец, он отбросил оружие в сторону.

— А если я выстрелю не из этого пистолета, а из своего? — спросил он, — Вы будете столь же уверены?

И испытующе уставился на лицо ученого, ища признаки лжи или паники. Он полагал, что Килиан мог заранее испортить оружие.

Вот только на самом деле козырь его был совсем другим.

— Стреляйте, милорд, — улыбнулся ученый.

Несмотря на уверенность в собственной магии, ему пришлось призвать на помощь весь свой актерский талант, чтобы сохранить видимость невозмутимости, глядя в черный зрачок смерти. Управление квантовой неопределенностью, магия хаоса и случайности выручала его не раз и не два.

Выручила и на этот раз.

Вместо грохота пороха послышался глухой щелчок. Пистолет дал осечку. И снова. И снова.

Прекратив бесплодные попытки, Картсмеер вновь внимательно осмотрел свое оружие. Высыпав пулю и порох, он попробовал перезарядить его с нуля. Сменил кремень.

И все это время его люди, включая леди Селесту, пораженным взглядом смотрели на Килиана. Граф все еще сомневался, но другие поверили его игре. Да и люди на стене, ученый не сомневался, наблюдали и гадали, что происходит.

Пусть слухи множатся.

Новая попытка выстрела — и снова осечка. Одинаковых триггеров вероятности Килиан заранее заготовил десять штук, — что обошлось ему весьма недешево как в плане усилий, так и в плане золота.

Карстмеер сдался на седьмом.

— Выстрелите теперь в воздух, милорд, — посоветовал ученый, — Для полной ясности.

Условием срабатывания триггера был выстрел, нацеленный на него, поэтому на этот раз пистолет вполне успешно реабилитировался.

— Убедились?

— Это какое-то колдовство? — спросил граф.

В общем-то, он был абсолютно прав. Это было какое-то колдовство. Но в голосе его звучала тень неуверенности. Он сам сомневался в сказанном. А значит, этот ход был за Килианом.

Там, где в стальной броне убежденности есть хотя бы трещина, её можно разрушить.

— Нет, это не колдовство. Неужели вы до сих пор не верите, Ваше Сиятельство? Неужели так сложно принять факты? Что еще должен я сделать, чтобы вы окончательно убедились: я несу волю Божию? Я спас вашу дочь. Вы шесть раз выстрелили в меня в упор, но Провидение защитило меня. Этого мало? Так испытайте меня!

История знала великое множество ордалий, испытаний, долженствующих определить волю Божию, — что, фактически, и предлагал сейчас ученый. Это был самый рискованный момент: к примеру, испытание огнем он с большой долей вероятности не прошел бы, а испытание водой вовсе не предполагало возможности успешно его пройти. Однако, Килиан был почти уверен в том, что выберет Карстмеер.

Ведь граф был воином, а не палачом.

— За много лет я познал одну мудрость, — медленно заговорил старик, — Слова могут врать. Кровь может врать. Даже поступки могут врать. Но сталь… Сталь врать не может. Я не знаю, барон Реммен, действительно ли в вашей груди бьется сердце рыцаря, или же все ваши слова — лишь пустая игра лицедея. Выяснить это мы можем лишь одним способом.

Одним движением извлек он меч из ножен.

— Я вызываю вас на поединок. Здесь и сейчас. И пусть Бог рассудит, кто из нас прав.

Килиан улыбнулся и с негромким щелчком захлопнул забрало шлема.

— Как пожелаете, милорд, как пожелаете.

Он едва успел принять демоническое обличье, прежде чем граф бросился в атаку. Заструилась энергия Порчи по венам, но ученый понимал, что не может себе позволить открыто использовать магию: это разрушило бы миф о защитившем его божественном провидении. Никакой магии.

Чистая сталь.

Карстмеер определенно владел оружием гораздо лучше его. Только за счет сверхъестественной скорости демонского тела Килиан, постоянно отступая назад, успевал уклоняться от ударов или парировать их. В этот раз ученый сражался одним клинком: парные шпаги могли помочь запутать неопытного врага или направить электрический разряд, но против обученного фехтовальщика скорее мешали.

Раз-два-три, раз-два-три. Ритм ударов чем-то напоминал танец. И пока этот ритм поддерживался, на стороне графа сохранялось преимущество.

Поэтому, улучив момент между очередными «три» и «раз», Килиан попытался набросить на противника свой плащ. Разумеется, Карстмеер мгновенно подставил лезвие меча, но в его натиске образовалась микроскопическая пауза, — которой ученый воспользовался, чтобы самому контратаковать.

Подвело его то, что дуэльная техника фехтования, которой обучали в Университете, рассчитана была на бездоспешный бой. Острие шпаги скользнуло по наплечнику, не причинив никому вреда. Граф одним стремительным движением ушел в сторону, — за пределы сузившегося из-за шлема поля зрения.

Лишь в последний момент Килиан успел сместиться навстречу следующему удару, получив вместо разрубленной ключицы лишь звон в ушах.

Ученый махнул шпагой вслепую, пытаясь защититься от новых ударов, но его клинок лишь бесполезно рассек воздух. Меч графа обагрился кровью: прорубив куртку и кольчугу, он оставил болезненную рану на груди юноши.

Рухнув на землю, Килиан откатился в сторону, — как раз вовремя, чтобы избежать добивающего удара. А затем он сделал то, чего никогда не позволил бы себе в поединке урожденный аристократ.

Подставил противнику подножку.

К чести Карстмеера, он рухнул лишь на одно колено, — и то, скорее от неожиданности. Но вцепившись в меч, как в дополнительную опору, граф не смог вовремя выдернуть его из земли. У Килиана было секунды три, чтобы развить преимущество.

Целых три.

Со всей скоростью демонского тела адепт набросился на своего противника, врезаясь корпусом ему в грудь и сбивая с ног. Карстмеер пытался сопротивляться, но в борьбе он был не столь хорош, как в фехтовании. Прижав его к земле, Килиан приставил ему к горлу острие шпаги, заставив показаться капельку крови…

…и вдруг отпрыгнул назад, лишая себя преимущества сокращенной дистанции. Это было глупо, но только так можно было одержать полную победу.

— Поднимите оружие, граф, — сказал ученый, раскрыв забрало. Лицо его было уже человеческим.

Не было больше нужды в колдовской силе демона.

Вытерев кровь со своей шеи, Карстмеер бросил на него хмурый взгляд и медленно встал на ноги. Хороший это был воин. И латы хорошие. Боевые, а не турнирные; рассчитанные на то, что их владелец может остаться без помощи оруженосцев и не должен попасть при этом в положение перевернутой черепашки.

Кажется, граф опасался, что сейчас Килиан атакует, стоит ему отвлечься. Но ученый не атаковал. В понтийской дуэльной стойке, с выставленным вперед клинком и заведенной за спину левой рукой, он ждал, пока противник достанет воткнутый в землю меч.

Потому что знал, что ничего у того не выйдет.

Двумя руками Карстмеер пытался вытащить меч из земли, но Килиан, в левой руке прятавший крохотный шарик свинца, магнитокинезом удерживал лезвие. Выражение лица ученый старался сохранять одновременно выжидающее и расслабленное. Получалось ли, он не был уверен, учитывая, что после удара по шлему в голове звенело до сих пор.

Граф был упрям, и за рукоять меча дергал он минут пять. Все это время Килиан внимательно наблюдал за реакцией солдат. И когда их напряженное внимание начало сходить на нет, решил, что время для последнего аккорда:

— Ваша кровь на моем клинке.

Подняв на него глаза, Карстмеер вздохнул:

— Да. Моя кровь на вашем клинке. Я признаю свое поражение.

И в тот же самый момент Килиан прекратил подавать энергию в магнитное поле. Граф Карстмеер чуть не упал, когда меч неожиданно поддался.

— Полагаю, наш вопрос решен. Хоть мы и не обговаривали специальных условий поединка, вы могли наблюдать воочию божественное покровительство.

Старик поморщился, но спорить не стал.

— Вопрос решен.

Преклонив колено и протянув меч, Карстмеер произнес:

— Я, Ворден Карстмеер, граф Стерейи, приношу клятву верности Его Величеству королю Идаволла Амброусу. Я также клянусь в верности божественной Госпоже Ильмадике и приношу ей обет служения. Да будут присутствующие свидетелями.

— Я, барон Килиан Реммен, наделенный правом говорить от имени короля, свидетельствую вашу клятву. От имени короля я принимаю ее. Встаньте, граф Карстмеер.

Поднявшись на ноги, граф заметил:

— А теперь, барон Реммен, я настаиваю, чтобы вы и ваши люди были гостями в моем замке.

Вообще, Килиан предпочел бы поскорее вернуться в столицу. Но о том, чтобы обидеть с таким трудом завоеванного союзника отказом, не могло быть и речи. Да и рану на груди следовало хотя бы обработать.

После же того, как граф со свитой первыми направились к замку, к ученому подошел Маврон. Разозленный Маврон.

— У нас же был уговор! — возмутился он.

— Да, был, — небрежно бросил адепт, — Мы договорились, что я отдам вам дочь мятежника. Вы видите тут мятежника? Лично я нет.

От такого рассуждения рыцарь, кажется, на секунду утратил дар речи.

— Я… Я этого так не оставлю!

Килиан лишь бросил на него короткий взгляд и устало произнес:

— Знали бы вы, как часто я это слышу…