— …В отдаленных провинциях Бога продолжают именовать в мужском роде, — рассказывал Артиус, — К сожалению, пока что далеко не все готовы признать за Бога Владычицу Ильмадику; косность старой веры преодолевается тяжело. Однако проповеди Архиепископа постепенно приносят результат. Он хорошо известен своей принципиальностью и фанатичной верой, поэтому его слова имеют большой вес. И даже он подчинился нам.

— Отвратительно, — сплюнул Йоргис.

Амброус согласно кивнул, за ним последовали еще несколько адептов.

— Да, — подтвердил король, — Архиепископ был достойным, глубоко верующим человеком. Просто стыд, что мы не нашли иного способа привлечь его на свою сторону, чем омерзительные практики над человеческим разумом.

Это был не первый комментарий на тему неприемлемости промывания мозгов, и эту тему Килиан уже тихо ненавидел. Слова брата, нацеленные в самое уязвимое место, задевали его до такой степени, что благородное достоинство как-то незаметно превращалось в мальчишеское упрямство.

— Если у тебя были другие идеи, ты мог бы высказаться чуть пораньше, — тут же окрысился ученый.

Впрочем, его ответ, хоть и планировался как бронебойный, никого особо не впечатлил. Уж конечно, не короля.

— Я согласился на это именно потому что не было иного выхода, — спокойно ответил Амброус, — Но признание этого не означает какой-либо симпатии к твоим чарам или их поддержки.

— Ну да, — хмыкнул ученый, — Теперь, когда ты извлек из него пользу, можно показать себя чистеньким…

— Килиан, — бросила Ильмадика, — Хватит. Пожалуйста. Вернемся лучше к делам. Что по поводу гвардии?

«Новая знать», истинные правители нового Идаволла, собирались малым советом в отдельности от обычного государственного аппарата. В первый раз за все время существования Ордена встреча эта проходила в реальном мире, а не в субреальности чьего-то подсознания. В первый раз в жизни они могли не скрываться.

В первый раз они могли занять подобающее им место.

Собирались они за длинным столом в малом тронном зале королевского дворца. Сейчас, без посторонних, король сидел наравне с братьями по Ордену, а место во главе стола открыто занимала Владычица Ильмадика. И казалось адептам, что светлый лик их богини подобно Солнцу освещает собой знаменитую мрачность герцогской резиденции.

— Мы понесли тяжелые потери в битвах за Миссену, — послушно перешел к новой теме Амброус, — На то, чтобы воевать на два фронта, оставшихся сил может не хватить. Я собираюсь отправить часть войск в помощь Тэрлу; после того, как он выдавит остатки сил Халифата с Полуострова, можно будет сосредоточиться на Иллирии.

— Приграничье выдержит? — коротко осведомилась богиня.

— Не сомневайтесь в этом.

Тут Килиан решил, что пора и ему высказать свою точку зрения на политику брата.

— Я бы укрепил границы и отложил наступление еще на некоторое время. За несколько дней можно устроить экспедицию в Земли Порчи. Использование подчиненных Тварей показало себя неплохо, а зомби вполне смогли освоить винтовки Дозакатных. Если мы сможем выиграть время, то это будет возможность подготовить армию, полностью подконтрольную нам, не знающую страха и внушающую ужас врагам. Я полагаю, что это будет козырь, сдвинет баланс в нашу пользу.

Еще более важным находил он то, что подставив под удар подчиненных Тварей, Идаволл сможет сберечь жизни собственных людей. Но не озвучил этих соображений, опасаясь осмеяния за наивность.

В политике нет места милосердию.

— Возможно… — задумчиво протянула Ильмадика, — А что поводу феодальных армий? Что говорят графы в отношении коронации Амброуса?

Организовать связь с идаволльской знатью ранее доверили Эрвин Арас, хоть строго говоря, в обязанности верховного судьи это и не входило. Не желала Владычица допускать на этот совет людей, не входивших в Орден.

Не желала полагаться на людей, желавших смерти таким, как она.

— Графы Вардрас, Ферн, Кранвуд и Шатри готовы отправить войска нам в помощь уже сейчас, — начала рассказывать Эрвин, — Они выражают всяческую поддержку королевской власти и обещают, что к моменту начала войны созовут силы всех своих баронов. Графы Ольстен, Бренстар и Делаун признают власть Амброуса, но по разным причинам не готовы отправить войска на войну с Иллирией. Ольстен и Делаун ссылаются на договора, по которым должны предоставить военную поддержку Адильсу против Халифата, а Бренстар — на неспокойную обстановку в его владениях, кишащих разбойниками и Тварями.

Амбруос недовольно сморщил аристократический нос.

— Этот старый жук просто тянет время, — уверенно заявил он, — Как насчет Кравоса и Карстмеера?

Эрвин вздохнула. На короля она посмотрела с неудовольствием, но стоило ей перевести взгляд на богиню, и в серых глазах отразилось раскаяние ребенка перед родителем:

— Прости, Ильмадика. Это не моя вина. Графы Кравос и Карстмеер отказались признать Амброуса королем.

Воцарилось молчание. Казалось, каждому из присутствующих пришла в голову одна и та же назойливая мысль: «А нет ли в том моей вины?».

— Карстмеер заявил, — несмело продолжила Эрвин, — Прости, Ильмадика… Он заявил, что не позволит хулить Бога, ставя на его место ложного идола. Его графство, Стерейя, официально откололось от Идаволла. Его бароны полностью поддерживают его: на своих землях Карстмеер пользуется репутацией достойного и справедливого правителя.

— Я не хочу, чтобы нам снова ударили в спину.

Ильмадика говорила спокойно, но чувствовалось, что на самом деле она вне себя от ужаса и боли. Взгляд её обращался то к Эрвин, то к Килиану, то к Йоргису. Взгляд, полный надежды. Взгляд, взывающий о помощи.

Хоть простой смертный и был бессилен против Владычицы, она просила оградить её от предательства. Ведь её уже предавали, что привело её к тысячам лет заточения, а весь прежний мир — к уничтожению.

И нельзя было позволить тому повториться вновь.

— Я готов сегодня же отправиться во владения Карстмеера, — первым откликнулся Килиан, — Думаю, я смогу управиться малой кровью.

В том, как именно он это сделает, ученый пока не был уверен до конца. Но вот в своей способности найти решение проблемы он не сомневался.

— Возражаю, — немедленно подал голос Йоргис, — Никакой малой крови. Дурную траву рвут с корнем. Нужно выжечь все зерна мятежа.

Килиан успешно подавил вспышку ярости, что вызвало в нем это выступление.

— …отведя на подавление еще больше войск? — поднял бровь он, — Я хотел бы сказать, что этот план имеет определенные недочеты… Но если честно, правильнее сказать, что недочеты имеют этот план.

Ильмадика переводила заинтересованный взгляд с одного адепта на другого. Выбирая достойного, выбирая своего рыцаря, выбирая того, кому доверит она свое сердце. В какой-то момент показалось Килиану, что его сомнительная острота ей понравилась, отчего ученый ощутил воодушевление и уверенность в своих словах.

И он решил развить успех:

— Пойми, Йоргис. Все эти люди, солдаты, бароны и так далее, — это стадо. Слепое, глупое. Стадо, идущее за пастухом. Нет никакого смысла пытаться открыть им глаза: они все равно пойдут либо за Карстмеером, либо за тем, кто его заменит. Поэтому мне не кажется, что с ними следует воевать. Гораздо лучше будет ударить противника прямо в голову. Обезвредить пастуха…, а стадо направить по своему усмотрению. Как электроны, высвобождаемые при Повышении и Понижении.

Не сказать чтобы аналогия с древней магией была здесь так уж уместна, но ученому казалось, что этим он переводит разговор на то поле, на котором он сильнее оппонента. Политика таким не была, а вот физика — очень даже.

— Хочешь снова подчинить волю человека? — нейтральным голосом спросил Амброус.

Вообще-то, Килиан не был пока уверен, будет он действовать именно таким образом или же предпочтет сместить графа в пользу более лояльного правителя. У обоих вариантов были свои недостатки, и прежде чем выбирать один из них, необходимо было все взвесить, обдумать и проанализировать ситуацию. Однако оглядевшись по сторонам, Килиан понял, что братья ждут от него готового решения.

А также — что именно этого ждет от него Ильмадика.

— Да. Я рассматриваю такой вариант, — твердо ответил он, глядя в глаза Амброуса.

Тот в ответ покачал головой:

— Печально, что нам снова и снова приходится обращаться к таким методам. Но… ты прав, брат. Как ни тяжело мне это признавать, но ты прав, и мы должны позволить тебе делать то, что ты собрался. Мы действительно многое потеряем, если нам придется устраивать резню в собственном графстве.

Не ожидал Килиан поддержки с этой стороны, и на какие-то секунды задумался о том, какие подлинные цели преследовал старший брат.

На какие-то секунды.

— Слова, достойные истинного короля, — чуть улыбнулась Ильмадика, — Да, ты прав. Килиан… Я не уверена, что могу рассчитывать на тебя после того, как ты пошел против меня вчера, как готов был поставить ведьму-иллирийку выше нашего общего дела. Но все-таки я помню, как много ты для меня сделал, и я все еще в тебя верю; я все еще верю, что ты хочешь искупить свою вину. Ты должен будешь подчинить мне Карстмеера и его графство. Йоргис, на тебе Кравос. Постарайся действовать аккуратнее. Я рассчитываю на вас. На вас обоих. Не подведите меня. Пожалуйста.

Чуть склоненная голова и просящая интонация смягчили властную речь. И глядя на эту женщину, несшую на себе такое бремя, Килиан почувствовал жгучий стыд за свое поведение. Ведь Владычице самой так нелегко было со всем справляться. Только освободившись из страшного заточения, она тут же оказалась втянута в войны и интриги, вынуждена разбираться с управлением страной, где никогда раньше не была. А он, вместо того чтобы помочь, поддержать, отстаивает свои идеи перед братьями по Ордену.

Борется за власть вместо того, чтобы дарить ей безусловную поддержку.

— Прости, Ильмадика, — кивнул он, — Да. Я это сделаю.

И почему-то вспомнил он вдруг мать, Ванессу Реммен, что в одиночку боролась не только за себя, но и за будущее своего сына.

Боролась, когда отец бросил её.

— Если Ольстен и Делаун отправили свои войска на помощь Миссене, — сказал вдруг Амброус, — То полагаю, они обойдутся без нашей помощи. Побережем гвардейцев, — разумеется, кроме тех, кто уже отправился сопровождать Тэрла.

— Пожалуй… — произнесла Владычица, но почему-то показалось Килиану, что в её голосе послышалась тень неясного подозрения.

Почему? Неужели мог Тэрл Адильс предать их? Ученый не знал его настолько хорошо и близко, чтобы судить с уверенностью. Командующий гвардией всегда был верным слугой страны. Но вот того, что он пытался напасть на Владычицу, адепт забыть не мог.

Подобных поступков не забывают.

С другой стороны, тогда у него был приказ Великого Герцога Леандра. Исполнять приказ — для военного это высший приоритет. Сейчас Леандр мертв, и у Тэрла есть противоположный приказ от короля Амброуса: приказ во всем подчиняться Владычице Ильмадике.

Достаточно ли этого?..

Или же что-то они упускают?

— Когда мы выдвинемся им на помощь?

Граф Арно Делаун был… средним. Как ни старался Тэрл, он не мог подобрать для будущего Герцога иного определения. Потомок побочной ветви герцогского рода, Арно не был гением политики и экономики, как покойный Леандр, но и бездарностью, запустившей свои владения, не был также. Он неплохо справлялся с командованием малым отрядом, но на роль командующего объединенными силами благоразумно не претендовал. Он неплохо владел мечом, но Терл лично знал как минимум полдюжины бойцов, способных одолеть его в два удара.

Таким же «средним» он был и по внешности. Среднего роста, с умеренно-красивым лицом, в умеренно-богатом зелено-коричневом костюме и с волосами до середины шеи. Разве что цвет их — морковно-рыжий — слегка выбивался из общего впечатления, привлекая внимание своей яркостью.

Сейчас графы Арно Делаун и Дункан Ольстен, а также начальник разведки господин Фирс, сын Ольстена Элиас и сам Тэрл, сидели за столом в донжоне постепенно отстраивавшегося замка Миссена-Клив. Формально собрались они здесь, чтобы окончательно выбить Халифат из Миссены.

А на самом деле заговорщики готовили мятеж.

— Никогда, — твердо ответил Тэрл.

Фирс понимающе кивнул, а вот Делаун и Ольстен взглянули на него вопросительно.

Честь дворянина и расчет стратега зачастую входят в противоречие.

— Мы не выступим в помощь Карстмееру, — объяснил свое решение Тэрл, — Слишком рано. Мы пока что не собрали достаточно сил и не обезопасили тылы. Выдав себя преждевременно, мы лишь погибнем зазря.

— Но ведь он наш единомышленник! — возмутился Арно.

— Я знаю, — покачал головой командующий гвардией, — Но мы не можем позволить себе поставить под угрозу успех нашего общего дела. От нас зависит судьба всего мира.

— Сэр Адильс прав, — подтвердил Фирс, — Карстмеер пригодился бы нам… Но к сожалению, он уже начал действовать самостоятельно. Лучшее, что мы можем сделать в этой ситуации, это попробовать отбить его, если люди короля возьмут его живым.

— Вы полагаете, что они так поступят? — осведомился Тэрл.

— Слишком мало информации для анализа. Я вижу три возможных варианта развития событий. Вариант первый: они устроят карательную акцию. Все население Стерейи будет показательно уничтожено, а пепелище засеяно солью.

Элиас и Арно содрогнулись. Остальные остались бесстрастными.

— Вариант второй: графа захватят в плен. У меня есть сведения, что один из адептов владеет магией, позволяющей изменять сознание других людей. Если это так, то вскоре после этого Карстмеер признает королевскую власть и божественность Владычицы.

— Этим можно воспользоваться, — заметил граф Ольстен, степенно оглаживая бородку.

— Несомненно, — серьезно кивнул Фирс, — Но есть и третий вариант. У графа Карстмеера нет сына. Наследует ему дочь Селеста, которой семнадцать. Мне достоверно известно, что безземельный барон Маврон Карно не так давно сватался к ней, но был выставлен за порог её отцом. Мне известно также, что он очень активно выражал приверженность «новой знати» и намерен вскоре присоединиться к Ордену Ильмадики.

Тэрл задумчиво кивнул, обдумывая услышанное.

— Вы полагаете, что адепты организуют графу Карстмееру «несчастный случай». После чего устроят брак Маврона с Селестой. Тогда Маврон станет новым графом Стерейи.

Фирсу не требовалось ничего говорить. Очевидно было, что несмотря на отказ отправлять войска, заговорщикам все равно придется что-то делать. Иначе Орден Ильмадики завоюет решающее преимущество.

— Господин Фирс, у вас еще есть лояльные агенты в Стерейе? — уточнил старший Ольстен, — Мы не можем позволить варианту номер три исполниться. В идеале нам нужно предотвратить покушение на Карстмеера. Как запасной план… Нужно вывезти его дочь и спрятать её в безопасном месте.

— Будет сделано, — ответил Фирс, — Что по поводу второго варианта?

— Необходимо пустить слухи об использовании «новой знатью» ментальной магии. Это заставит её проявлять осторожность и ограничит в использовании подобных средств. Можно задействовать раскольников в Церкви: слишком подозрительно то, что случилось с Архиепископом и Великим Инквизитором. Слишком похоже на то, что их воля подчинена дьявольским колдовством.

— Хорошо, — склонил голову бывший глава разведки.

И никто не сказал и слова о том, как звучит подобный ответ на столь чудовищную версию.

— А первый вариант? — подал голос Арно.

Господин Фирс и старший Ольстен переглянулись и практически хором ответили:

— В этом случае нам не нужно делать ничего.

Жестокость — важный политический инструмент. Подчас необходимый. Но пользоваться им нужно с умом и осмотрительностью, сочетая жестокость и милосердие в тщательно выверенных объемах. Аристократы учились этому искусству десятилетиями. И оставался шанс, что Орден Ильмадики, где настоящим аристократом был лишь сам король, не понимал этого в должной мере.

Нанеся полномасштабной удар по Стерейе, он сам вырыл бы себе могилу.

— Есть еще кое-что, — добавил Тэрл, — Я получил письмо от графа Рогана Д’Висса, посла Иллирии.

— Мне стыдно за родное ведомство, — хмыкнул Фирс, — Стоило смениться руководству, как они распустились настолько, что старый лис с легкостью обвел их вокруг пальца.

— Так или иначе, сейчас нам это на руку, — не стал заострять внимание на скользком вопросе командующий гвардией, — Граф Роган не пишет о том, где скрывается и сколько у него людей. Но он призывает меня прислушаться к аргументам против «новой знати». Он пишет, что вся новая знать состоит из черных колдунов — таких же колдунов, как те, против кого они призывают бороться. Он пишет, что каждый из них обладает демонической ипостасью. Он пишет, что их божество — последняя из уцелевших Владык. Он пишет, что Амброус убил своего отца.

Тэрл развел руками:

— Не то чтобы в его письме было что-то, о чем мы не знали. Однако из него следует, что Роган может стать нашим союзником. И насколько я его знаю, он будет нам полезен.

— И даже более того, сэр Адильс, — подтвердил Фирс, — С ним наши шансы увеличатся в разы. Даже не говоря о том, что через него мы можем связаться с Иллирией и согласовать свои действия.

Этот фактор Тэрл тоже учитывал. Но думать о нем командующему идаволльской гвардией совсем не нравилось.

Не нравились мысли о том, что ему придется сотрудничать с чужой страной против своей.

— Ладно, — сменил тему он, — Давайте вернемся к более локальным вопросам. Что по поводу ситуации здесь?

— Мои корабли успешно сорвали доставку подкреплений Халифату, — сообщил Ольстен, — Морские пути между Халифатом и Миссеной полностью контролируются нами. Фактически, сейчас нам достаточно блокировать оставшиеся силы черных на руинах Миссена-Лиман и ждать, когда у них закончатся припасы.

— Хорошо, — кивнул Тэрл, — Потянем время. Чем дольше продолжается эта осада, тем больше у нас возможностей наращивать силы и укрепляться, не вызывая подозрений в подготовке мятежа. Идеально, если мы выступим, когда король стянет большую часть войск к границе с Иллирией. Если не случится ничего непредвиденного, то все решится одним быстрым ударом по столице.

— А как же сама Владычица? — подал вдруг голос молчавший до сей поры Элиас, — В хрониках говорится, что Владыки бессмертны.

После этих слов воцарилось гнетущее молчание. До тех пор, пока речь шла о войне и политике, заговорщики могли чувствовать себя более-менее уверенно. Но когда дошло до магии, вскрылась их уязвимость, слабость перед искусством, против которого когда-то оказались бессильны их предки.

Глубинный, первобытный страх, что испытывал каждый из жителей нового мира.

— Никто не бессмертен полностью, — твердо сказал Тэрл, — Любое чудовище можно убить — так или иначе. В конце концов, она сама убила остальных Владык.

— Да, но мы не знаем, как, — заметил Элиас, — К тому же, не все, что доступно Владыкам, доступно и нам. Наша наука — варварские пляски у костра в сравнении с их знаниями.

— Значит, ответ нам дадут не ученые, — ответил Ольстен, — Похоже, союз с Иллирией превращается в насущную необходимость. Если кто-то и знает, как справиться с колдовством… то только колдуны.

Проснувшись наутро, Лана прислушалась к ощущениям. Хотя она не выспалась, чувствовала себя разбитой, а ноги её до сих пор чесались после исцеления вчерашних ожогов, но…

Но в целом, сегодня мир не казался настолько дерьмовым местом, как вчера.

Пережив травмы и потрясения прошлого дня, чародейка нашла в себе силы переключиться на позитивный тон. Оптимизм, всегда выручавший её в тяжелых жизненных ситуациях, не подвел её и на этот раз.

Итак, она была все еще жива. Жива, не покалечена и не изнасилована. Она спала на мягкой кровати в теплом доме, могла есть нормальную пищу и, что особенно приятно, была до какой-то степени защищена от предстоящей войны.

Вот только мысли о том, какой ценой это все давалось, подвергали её оптимизм тяжелым испытаниям.

Несомненно, никто не посмеет причинить ей вред, никто не посмеет тронуть собственность одного из первых людей в Ордене Ильмадики. Несомненно, она может жить в его доме.

Вот только покинуть его не может.

— Мир, зачем ты так со мной? — спросила она вслух.

Мир, разумеется, не ответил. Но каким-то шестым, седьмым, десятым чувством Иоланта Д’Исса все же уловила правильный ответ.

Ответ, заставивший её расхохотаться.

— Ты шутишь.

Лана всегда без понимания относилась к наивным дурочкам, верившим в свое высшее предназначение: «исправить» какого-нибудь урода, да еще, вдобавок, «спасти» его. О, она не смеялась над ними, не осуждала и не презирала, но тем не менее, такая позиция казалась ей довольно глупой и наивной.

Вот только теперь в этой позиции оказалась она сама.

Килиан нуждался в её помощи. Именно за этим Мир подтолкнул её к этой ситуации. Лана чувствовала, что лишь она может протянуть ему руку, помочь ему выбраться из той ямы, в которую он зарывался все глубже, даже не замечая этого.

Но не исправлять и не спасать, о нет. Нельзя исправить другого человека. Исправить можно только самого себя. И главная работа все равно должна лечь на плечи бывшего друга.

Лана может подать ему руку, но принять ли её — лишь его выбор.

— Имей в виду, — предупредила чародейка, — Если он причинит мне боль, я тотчас же прекращаю всякие попытки.

На этом свою молитву она закончила. Как странно. Люди вечно думают, что молитва непременно должна быть чем-то серьезным и пафосным. Что молиться нужно на коленях у алтаря, а не развалившись на постели; с благочестивым лицом, а не улыбаясь.

Смешно. Люди думают, что с помощью какой-то маски смогут обмануть Бога, Мир, Абсолют или под каким там именем они его знают. Нечто по определению всевидящее и всеведущее.

Нечто прекрасно знающее, что у них на душе на самом деле.

Когда Лана молилась, она всегда была открыта своим чувствам, своим эмоциям, всегда показывала их Миру, не скрываясь и не притворяясь. Когда ей хотелось плакать, она плакала. Сейчас же ей хотелось улыбаться.

И она улыбалась.

Откинув одеяло, чародейка сладко потянулась. Вот чего ей не хотелось, так это вставать. И от абсурдности ситуации Лана снова засмеялась.

Да, жизнь рабыни она представляла себе несколько иначе… Впрочем, на этих мыслях девушка торопливо осеклась. Она вовсе не хочет, чтобы ее переселили в какой-нибудь подвал, посадили на цепь, будили плеткой или чем похуже, унижали и издевались. Не то чтобы легко ей было представить Кили делающим что-то подобное, но даже мысли о том не стоило допускать. У Мира своеобразное чувство юмора.

Отогнав неуместную мысль, Лана вдруг подумала, что в первый раз с самого Гмундна назвала она его мысленно сокращением имени, которое придумала сама. Как будто бы вернулись на мгновение те времена, когда они были друзьями.

Вот теперь настроение упало резко и безвозвратно. Эти времена не вернулись. И не вернутся. Никогда. Они с Кили больше не друзья. Он хозяин. Она его рабыня. И как бы они друг к другу ни относились, это останется неизменным. Кили предал её, — как знать, быть может, как раз ради этой власти? Быть может, именно затем, чтобы обладать женщиной, что отвергла его чувства?

И надо же было именно в этот момент щелкнуть дверному замку. Килиан вошел в её комнату без стука.

Вошел — и застыл, глядя на Лану. С большим запозданием девушка вспомнила, что до сих пор не успела одеться. Конечно, бывший друг уже видел ее голой, — и когда спасал из лап Халифата, и вчера во время казни, — но в тех ситуациях ему было явно не до того.

Сейчас же открывшиеся картины, казалось, поглотили все его внимание.

— Может, хватит пялиться?! — возмутилась Лана, торопливо хватая одеяло и прикрывая грудь.

— Конечно, — Килиан промедлил, но все-таки отвернулся к стене, — Сложно оторвать взгляд.

— Если ты думаешь, что я обрадуюсь такому комплименту, то ты все-таки дурак, — сообщила девушка, надевая платье.

Она испытывала одновременно смущение, гнев и страх.

— Это не комплимент, — возразил юноша, — Всего лишь констатация факта.

Чародейка возмущенно фыркнула и сочла за благо оставить этот комментарий без ответа. Ученый, однако, не унимался:

— Как ни крути, а ты действительно очень красива, Лана.

— Кили, тебе вообще знакомо понятие «уместности»? — задала она риторический вопрос, — Или правда не понимаешь, что сейчас, в моем положении, быть красивой — это уж точно не что-то, что может хоть немного успокоить?.. Можешь поворачиваться.

— Я не собираюсь причинять тебе вред, — ответил Килиан и посмотрел на неё. И Лана немедленно почувствовала, что даже в платье до пола не чувствует она себя достаточно одетой. Сюда бы одно из тех одеяний Халифата, не оставляющих открытым ни единого клочка кожи…

— Я сделал тебя рабыней только для того, чтобы защитить. Я не могу отпустить тебя, да, но и делать что-то, чего ты не хочешь, не заставлю.

Лана вздохнула.

— Ты так говоришь. И ты, я думаю, и вправду в это веришь. Но все-таки… Чувствуется от тебя что-то. Что-то мерзкое. Нечто такое, из-за чего мне совсем не хочется узнавать, как далеко ты способен зайти.

— Я могу держать себя в руках! — возмутился ученый.

— Поцелуй напомнить?..

Килиан хмыкнул:

— Ну, напомни.

Да еще и вперед подался, извращенец! Как будто ждал, что сейчас она его и вправду поцелует.

— Вот видишь! — всплеснула руками девушка, — Стоило дать тебе малейший намек, как твои мысли развернулись в эту сторону. А знаешь, почему?!

— Потому что ты мне нравишься? — предположил юноша.

Хотя наверняка прекрасно понял, что её ответ будет совершенно иным.

— Нет, — покачала головой чародейка, — Потому что ты пуст внутри. Ты пытаешься заполнить эту пустоту — тем, чем можешь. Ты помнишь наш разговор на корабле?

— Я помню, — кивнул Килиан, — Ты говорила о том, почему для меня так важна оценка моего интеллекта.

— Тогда я не все понимала. Сейчас знаю больше. Знаешь, перед смертью Герцог назвал твое имя. Он сказал, что узнал своего сына, как только увидел. Это ведь ты. Ты его сын. Его бастард.

Лану саму коробило от жестокости тех вещей, которые она говорила, от безжалостности, с которой обнажает она его незаживающую рану. Но это было необходимо. Ложь сладка, но это сладкий яд. А правда — она бывает очень горькой.

Жестоко, но необходимо. Не то же самое ли чувствовал Кили, объявляя её своей рабыней? В любой другой момент Лана оценила бы иронию. Сейчас же, не отвлекаясь, она следила за собеседником.

Ловя малейшие оттенки в его реакции.

— И к чему это? — осведомился Килиан скучающе-безразличным тоном.

Лживым насквозь.

— Скажи мне, Кили. До того, как началась вся эта история с возвращением Владык… Ты вообще видел его хоть раз? Ты видел хоть раз своего отца?

— Один раз, — пожал плечами ученый, — В далеком детстве.

Лана понимающе кивнула:

— То есть, фактически, ты рос без отца. Ты знал, что он жив, что он знает о твоем существовании, но даже не навещает тебя. И ты чувствовал себя брошенным. Оставленным. Ненужным. Неважным…

— Хватит.

Голос Килиана прозвучал резко, жестко и властно. Как удар меча.

И Лана сочла за благо повиноваться.

— Хорошо. Главное я все равно уже сказала. Именно этого тебе недостает. Нужности, принятия миром. Именно это ты пытаешься получить — то, чего ты когда-то не получил от отца. Поэтому чем больше ты мне помогаешь, — а ты не думай, я действительно ценю твою помощь, — тем больше тебя ко мне влечет. Поэтому для тебя так важно, чтобы другие ценили твой интеллект: тебе кажется, что только твой интеллект дает тебе право существовать в этом мире.

Она чуть помедлила. Сейчас наступал самый сложный момент.

— И именно на этом тебя поймала Ильмадика.

Как она и ожидала, Килиан не принял её слов. Его лицо исказилось гневом, кожа начала темнеть, а в глазах появились фиолетовые огоньки. Темный демон, гончий пес древней богини, готов был вырваться на свободу.

Однако уже через секунду ученый прикрыл глаза, а когда открыл, они снова были нормальными.

Темно-карими и ужасно грустными.

— Не надо так говорить о ней, пожалуйста, — попросил он.

— А, собственно, почему? — возразила девушка, — Почему нельзя говорить, если это правда?! Ты ведь сам видишь! Неужели ты не видишь, что она из себя представляет?!

Спокойствие, с которым Килиан принял этот выплеск эмоций, было даже каким-то пугающим; казался он уже похожим не на демона, а на машину.

— Она Владычица, — ответил юноша, — Единственная, кто понимает мои мечты. Под ее началом мы построим новый мир. Справедливый мир.

— Да посмотри же ты! — воскликнула Лана, — Посмотри, что именно вы строите! Твои мечты? Ты говоришь о своих мечтах?! Да разве этот мир — то, о чем ТЫ мечтал?

— В перспективе, — поморщился Килиан, — Конечно, возникают определенные… затруднения. Конечно, не все, кто служит Ильмадике, разделяют мои желания. Но мы справимся со всем этим. Я обещаю тебе, Лана: когда мы закончим, я покажу тебе новый мир, и он тебе понравится.

— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, — мотнула головой чародейка, — Не разделяют твои желания, говоришь? А какая, собственно, разница? Разве твои желания… играют тут вообще хоть какую-то роль?

Она развела руками, как будто хотела объять весь мир. Весь мир, со всем прекрасным, что в нем есть, и что было без Владык.

— Оглянись вокруг, Кили! На Церковь, славящую твою Владычицу как Бога! На инквизицию, снова поднявшую голову — ты ведь сам пострадал от нее когда-то! На твою магию, превращенную в орудие для укрепления чужой власти! На «новую знать», отличающуюся от старой лишь именами! На рабство, которое вы возродили в Идаволле, в конце-то концов!

Глаза юноши снова стали светиться фиолетовым в безмолвной угрозе, но на этот раз Лана смотрела в них без страха.

Она желала задать ему главный вопрос, даже если это будет стоить ей жизни.

— Оглянись и скажи мне: где во всем этом ТЫ?

Казалось ей на секунду, что Килиан прислушался к ней… но затем лицо его стало спокойным, как будто все выплеснутые ею эмоции впитались, как вода в песок.

— Везде, — ответил адепт, — Ты думаешь, я не знал обо всем этом? Думаешь, я не понимаю? Думаешь, не знаю, что многие из моих поступков легко осудить? Но Лана, иногда необходимо принимать тяжелые решения. Убивать, обманывать, порабощать. Все великие дела начинались с крови.

— Ты не ответил на вопрос, — упрямо мотнула головой девушка, — Где тут ТЫ? Я вижу, что ты готов принимать тяжелые решения, чтобы исполнить желания своей богини. Но вот чего ты сам хочешь?!

Килиан колебался. Заметно колебался. У него был ответ. И не один. Но ученый прекрасно понимал, понимал своим научным умом, что это был не тот ответ. Неправильный, ненастоящий, не его.

Казалось, что он сам не помнил, чего когда-то хотел.

— Я мечтал создать мир, где положение человека определяется его реальными талантами и личными качествами. Не происхождением. Не богатством. Не умением дурить другим головы.

Он мог бы просто сказать «справедливый мир». И Лана бы поняла.

— Но что вы создаете на самом деле? — спросила девушка, — Справедливый мир, или нечто совершенно ему противоположное? Разве вы не планируете начать войну, где погибнет множество достойных и талантливых людей, — людей, что могли бы вместе с вами строить мир, о котором ты мечтал? Так зачем вы это делаете? Вам так важно расширить влияние своей Владычицы? А почему? Это необходимо для справедливого мира, или для её собственных амбиций? Вы подчинили Ильмадике христианскую Церковь — как? Обманом или колдовством? Не тем ли самым умением дурить другим головы? Ведь ты же знаешь, что она не Бог!

Ученый пытался было что-то ответить, но Лана уже разошлась. А когда это происходило, остановить её было не проще, чем колесницу с понесшими лошадьми. Все быстрее она говорила, все меньше оставляя пауз, в которые можно было хоть вставить слово.

— Посмотри на себя! Ты сам стал частью всего того, что так ненавидишь — ради чего?!

— Ради Ильмадики, — твердо и уверенно ответил адепт.

И голос этот вдруг охладил её пыл, как будто ушат холодной воды, вылитый на голову. Запнувшись на полуслове, Лана застыла, глядя на бывшего друга. И без того эмоционально сдержанный, сейчас он казался статуей, выточенной из темного льда.

— Я люблю её, Лана, — добавил Килиан, — Вот и все.

Вот и все. Хотя он вкладывал в эти слова лишь значение завершения фразы, почему-то для чародейки от них повеяло какой-то… обреченностью.

Приговором его душе.

— Нет, Кили, — покачала головой девушка, — Ты её не любишь.

— Почему? — удивленно спросил ученый.

Это всегда был его любимый вопрос. Но сейчас в нем не было никакого смысла.

— Пойдем есть, — сказала Лана, — Я сегодня еще не завтракала. Умираю с голоду.

Обогнув Килиана, она направилась к выходу из комнаты. Он, однако, не двинулся с места. Лишь негромко, но с нажимом повторил вопрос.

— Почему, Лана? Почему ты считаешь, что я не люблю её?

И уже занеся ногу над порогом, чародейка обернулась:

— Потому что любовь не приемлет рабства. Но слишком часто рабство принимают за любовь.

Килиан был зол, но эту злость старался держать при себе. Если же кто-то спросил бы его, на что конкретно он злится, то едва ли ученый смог бы дать однозначный ответ.

Пожалуй, здесь вообще не было чего-то конкретного: просто совокупность множества различных факторов. Для начала — тыкание носом в дерьмо на совете, за которым последовало неприятное задание. Действительно неприятное: в сущности, то, что озвучила Лана, лишь повторяло его собственные мысли.

Мысли о том, что с каждым разом, как Килиан использовал магию подчинения в качестве решения проблемы, все больше он превращался из ученого в палача.

Затем еще этот разговор… Килиан знал (или надеялся), что не будь он уже раздражен и раздосадован, смог бы отреагировать спокойнее, обосновать взвешенно свою позицию и убедить девушку в своей правоте. А так — совершенно недопустимым образом сорвался. И снова был ткнут носом в дерьмо: заслуженно, в общем-то.

Главным, однако, было четкое осознание того, что Лана просто… не понимает. Не видит она всей картины. У нее есть тот образ Владык, что тысячелетиями создавался после Заката, что вкладывался в голову каждого, кому рассказывали о гибели старого мира. У нее есть образ тех решений, которые принимали некоторые из адептов, такие, как Йоргис или Амброус.

Но ведь на самом-то деле Ильмадика не была ни всеми Владыками, ни всеми адептами. Если Лефевр готов был пожертвовать миром ради своей безопасности, это вовсе не значило, что она была такой же. Если Йоргис так хотел восстановить рабство, это не значило, что она разделяет его желание. Да, в конечном счете Ильмадика была вынуждена принять это, но лишь потому что сейчас, в новом, изменившемся мире, окруженная врагами, Владычица зависит от своих адептов. Порой ей приходится потакать им, как бы это ни было неприятно ей самой. Как бы ни противоречило это ее истинным устремлениям.

Килиан был уверен, что он единственный понимает и разделяет их в полной мере.

Конечно, рассуждая с позиций логики, он прекрасно видел, что объективность ученого требует рассмотреть и другой вариант. Что Владычица, со всем своим многовековым опытом, просто не может быть столь уязвимой и так отчаянно нуждаться в защите и поддержке. Что все, что она делает, она делает из собственных мотивов, а Йоргис, Амброус и остальные — лишь прикрытие.

Да только вот бессильны доводы холодной логики перед тем, что сердце влюбленного мужчины просто знает. Не понять ей, насколько пуст он был до того, как встретил её. Не представить, как он с каждой их встречей все сильнее ощущал, насколько бессмысленна и беспросветна жизнь без его богини.

И как осознавая это, Килиан решил, что сделает все от него зависящее, чтобы помочь Ильмадике. Что он исполнит её мечты.

Что её мечты станут его мечтами.

А ради этого все средства хороши. И хоть не нравился ученому ни один из способов решить вопрос с Карстмеером, не собирался он сваливать это решение на Владычицу. Килиан Реммен справится сам — так или иначе.

Докажет, что может она на него положиться.

— Я сегодня уеду, — первым нарушил он молчание во время завтрака, — Рассчитываю обернуться за неделю, а скорее даже раньше.

Лана подняла на него вопросительный взгляд.

— Куда уедешь?.. — в голосе прозвучала обеспокоенность, и Килиан решил, что может позволить себе не скрывать своей цели.

Тем более что ехать он собирался открыто.

— В Стерейю. Там возникли небольшие трудности.

— Понятно…

Не комментируя это далее, девушка продолжила уныло ковыряться в тарелке с рисом и томатом. Килиан же продолжил:

— Я проинструктировал прислугу. С тобой будут обращаться как с хозяйкой дома. Только в перемещениях по городу ты все еще ограничена. Если тебе что-то понадобится, не стесняйся просить служанку. И еще: я попросил Хади в мое отсутствие время от времени захаживать к тебе. Просто проверять, все ли в порядке. Он очень достойный человек, но плохо знает идаволльский. Он будет помогать, если тебе это потребуется.

— Помогать или сторожить? — хмыкнула чародейка.

Как будто желала подловить его на этом.

— И то, и другое, — серьезно ответил ученый, — И еще одно. Охранять территорию я поставил зомби. Приказов они не ослушаются, но интеллектом не блещут. Постарайся их не провоцировать.

Лана только вздохнула. Совершенно безрадостно.

— Когда я вернусь, — продолжил Килиан, — У нас, скорее всего, будет немного времени, пока Тэрл укрепляется в Миссене. Тогда мы сможем все спокойно обсудить. И как нам улучшить твое положение, и все то, что ты мне наговорила сегодня.

Чародейка хмыкнула, искоса глянув на него:

— Ты не веришь мне, — это был не вопрос, это было утверждение.

— Не верю, — подтвердил Килиан, — Только не тебе, а тем источникам, на которые ты опираешься.

— Софистика, — поморщилась девушка, — Игра словами.

— Пусть так.

Доев, чародей поднялся на ноги.

— Еще одно. В пределах особняка ты можешь ходить куда хочешь. Кроме моей лаборатории. Её я запру. Ради твоей безопасности и безопасности всего дома. Кое-что из моих материалов при неосторожном обращении может быть взрывоопасно. А кое-что… я сам не до конца уверен.

Больше всего не хотелось ему, чтобы она нашла телепортационные кристаллы Халифата, с которыми он до сих пор не разобрался. Лана вполне могла рискнуть использовать их для побега. Килиан не хотел, чтобы она сбежала: этим он подвел бы Владычицу и снова выпустил бы на волю врага Ордена.

Но еще больше он не хотел, чтобы незнание, как правильно пользоваться этим кристаллом, стоило ей жизни или здоровья.

После завтрака ученый стал собираться в дорогу. Помня о том, что Халифат до сих пор не был разгромлен до конца и мог снова попробовать нанести удар, поверх плотной рубашки он надел кольчугу. Снаружи прикрыл все это коротким плащом фехтовальщика и вдобавок прихватил с собой кавалерийский шлем-армет с откидным забралом, — тяжелый и в целом неудобный для не привыкшего к доспехам ученого, но по здравому размышлению Килиан пришел к выводу, что к его боевой трансформации лучше не привлекать внимания: и без того по городу ходили слухи о демонской природе адептов. Новой «сдвоенной» шпагой он так и не обзавелся, так что место на поясе заняли две обычные.

— Кили, — сказала вдруг Лана, наблюдавшая за его приготовлениями, — А скажи, какой твой любимый цвет?

Вопрос застал его врасплох. Килиан бросил взгляд на черные штаны, черную рубашку, черный плащ и черную сумку через плечо.

— Ну, полагаю, что черный, — заметил он, — А что?

— Просто интересно, — ответила девушка, — Мне не показалось, что ты любишь этот цвет. Скорее… Что ты просто не хочешь выбирать. Черный — такой цвет, который идет всем и ко всему. Он универсален.

— А еще он позволяет не чувствовать себя попугаем, — хмыкнул юноша.

— Ну, да, это тоже, — ехидно заметила девушка, — Любые другие цвета делают тебя попугаем, конечно. А уж я-то всю жизнь попугая изображаю.

Она демонстративно оглядела свое синее платье.

— Спасибо, кстати, что дал мне попугайский наряд. Специально подбирал? Хотел унизить рабыню?

— Перестань, — поморщился ученый, — Синий, белый, голубой — «женственные» цвета. Темные тона — наоборот, «мужественные».

— Кто тебе такую глупость сказал?..

Килиан пожал плечом. Он сам не помнил, когда и откуда он подхватил эту идею, но опирался он на нее с самого детства.

Разговор увял сам собой. Сложив все необходимое в наплечную сумку, ученый попрощался с Ланой и вышел за дверь.

Для путешествия в Стерейю ученый решил использовать все тот же экипаж. Путешествовать верхом ему было, конечно, привычнее, но так будет возможность в пути разобраться с картами и записями о Черном Континенте, позаимствованными из дворцовой библиотеки, и по возвращении отправить наконец Хади и его людей домой.

А кроме того, в дороге к нему должен был присоединиться еще один спутник.

Сэр Маврон Карно отличался необычно маленьким ростом для рыцаря: метр семьдесят максимум. Может, из-за этого он казался заметно моложе своих тридцати лет: худое, костлявое лицо, еще больше подчеркнутое короткой стрижкой, вызывало безотчетную ассоциацию с подростком. Довольно вредным подростком, стоило заметить.

Карно забрался в экипаж, пока десять человек его свиты обеспечивали придворному псионику почетный эскорт.

— Ваше Благородие, я счастлив наконец-то познакомиться со столь великим человеком, как вы. Я уверяю вас, что я самый верный и преданный сторонник госпожи Ильмадики среди всей старой знати…

Килиан бросил на него безразличный взгляд и ничего не сказал. Маврон слегка смешался, обескураженный такой реакцией, но все-таки продолжил:

— Я уверяю вас, что вы не пожалеете о нашем сотрудничестве. Я…

— Я пожалею, если буду дальше слушать вашу болтовню, — прервал его ученый, не отвлекаясь от книги, — Вы можете ехать молча… сэр?

По мнению адепта, этому рыцарю не следовало даже произносить слова «верность» и производных от него. Он на каждом углу трубил о своей поддержке Ильмадики, потому что почуял от этого выгоду. Но внутренне он не был верен даже себе, что уж говорить о ком-либо еще.

А главной причиной, по которой это вызывало такое раздражение, было то, что старый граф Карстмеер являл собой полную противоположность ему. Килиан не был знаком с ним лично, но знал, что у графа репутация человека чести. И сколь бы ни считал Килиан эту честь совершенной глупостью, но вызывала она куда больше уважения, чем абсолютная беспринципность того, кем предлагалось заменить графа во имя единства страны.

Того, кто не заслужил этого ничем, кроме умения сориентироваться в ситуации.

— Конечно, Ваше Благородие, — закивал рыцарь, — Не смею отвлекать вас.

Интересно, был бы он столь подобострастен, если бы встретился с Килианом, когда тот еще был простым студиозусом-бастардом? Разумеется, нет. Думалось скорее юноше, что этот Маврон занял бы одно из первых мест среди его обидчиков. Такие, как он, с охотой пресмыкались перед теми, кто выше, но с еще большей охотой топтали в грязь тех, кто ниже. Просто чтобы почувствовать свою значимость. Почувствовать, что их унижение было не напрасно.

С точки зрения феодальной лестницы, если его маленькая интрига увенчается успехом, то Маврон окажется выше Килиана. Но это в теории. Новая знать стояла выше старой из-за благосклонности Ильмадики, — в этом был один из главных факторов риска в отношении идаволльской знати.

Одна из главных причин, по которым их ненавидели.

Нет, этот спутник положительно раздражал и без того не отличавшегося милым характером адепта. Особенно когда он стал внимательно следить, как Килиан, закончив с картой, достал из сумки свинцовый шарик и Повысил его до золотой пыли, получая необходимую энергию на контроль вероятностей.

— Скажите, сэр Маврон, — спросил адепт, — Насколько надежны ваши люди?

— Вы обижаете меня, господин барон, — всплеснул руками рыцарь, — Вы можете доверять им, как мне самому!

— Я не назвал бы это комплиментом, — чуть усмехнулся Килиан, — Но я понял, что вы пытались сказать.

Ссыпав золотую пыль в мешочек, он сотворил характерный жест, напоминающий тасование карт. Он нашел до сложности простое решение головоломки, — хотя еще до сегодняшней беседы с Ланой ни за что не рискнул бы ему последовать.

— В таком случае, мы меняем план.