Без света солнца, без смены дня и ночи, время в темнице Идаволла, казалось, ускользало от восприятия. Лишь пара факелов разгоняли подземный мрак, выхватывая шлифованные каменные стены одиночной камеры, отполированную железную решетку и на удивление приличный топчан, на котором и возлежала чародейка.

Если сравнивать с той темницей, где Лане довелось побывать в плену у Халифата, то здесь условия были лучше несравнимо. Что радовало еще сильнее, охранники не трогали её, не домогались и даже при задержании били, как она теперь понимала, не так уж сильно, как могли. Неизвестно, впрочем, чего здесь было больше: порядочности или страха.

Потому что страх перед собой Лана улавливала постоянно. Казалось, не хрупкую девушку держали в подземной темнице, а какое-то жуткое чудовище, способное околдовать, лишить воли и высосать душу.

К такому чудовищу не то что прикасаться не рискнешь, — с ним и взглядом лишний раз постараешься не встречаться.

Ни Тэрл, ни Лейла, ни бывшие соратники в обороне Миссены не навещали её. Казалось, что её просто спрятали и забыли. Что происходило там, снаружи? Леандр мертв. Он мертв, и обвиняют в этом её. Лана очень хотела отстоять свою невиновность, но как это сделать, если ей не дают даже права высказаться?

Впрочем, даже если бы дали, — кто поверил бы, что Амброус — благородный, смелый, отчаянно-честный и во всем идеальный Амброус, — оказался предателем, убившим родного отца? Даже сама Лана не поверила бы, расскажи ей об этом кто-то другой.

Как рада бы она была не поверить в это даже теперь! Амброус… Кто угодно, только не он.

Кто угодно, только не тот, кого она полюбила.

Снова потекли из янтарных глаз неудержимые слезы. Наверняка охранники в коридоре думали, что «ведьма» пытается их разжалобить. Но она не пыталась. Она просто оплакивала свой мир, безжалостно разбитый, раздавленный, растоптанный чьими-то амбициями. Почему… Почему все это происходит именно с ней?

Почему её предают — снова и снова предают?

Почему она должна терять друзей, терять любимых… Ради чего?

Она просто женщина, которая любила…

Просто женщина, чью любовь втоптали в грязь.

И почему никто так и не пришел к ней? Амброус — понятно, но Лейла, Тэрл, — где они все? Неужели все они так легко поверили в её предательство? Неужели они видят в ней убийцу? Тэрл, чью жизнь она столько раз спасала? Лейла, бывшая её подругой с самого детства?

Неужели они так легко поверили?..

Сложно было понять, сколько времени прошло, но еду Лане принесли в четвертый раз, когда её камеру все-таки навестил один-единственный гость. И был это явно не из тех, кого ждала она больше всего: иллирийский посол граф Роган Д’Висс, с которым чародейка никогда не была в хороших отношениях.

— Эжени, — сообщил он о своем присутствии.

— Роган? — Лана чуть повернула голову, не поднимаясь, однако, с топчана.

Она действительно с трудом узнала его. Обычно склонный к роскоши посол сейчас был одет в немаркий серый балахон с капюшоном, надвинутым ровно настолько, чтобы не создавать впечатление, что его носитель целенаправленно прячет лицо.

— Добиться беседы с вами было непросто, — сообщил мужчина, — Молодой Герцог запретил пускать к вам кого бы то ни было. Пришлось дать несколько взяток, чтобы меня пропустили. Но времени у нас немного.

Лана хрипло рассмеялась. Не было веселья в этом смехе: звучал он скорее нервно и немного истерически. За свою жизнь чародейка не раз шутила, что Роган с радостью заплатил бы за то, чтобы избавиться от ее болтовни, — а тут вдруг пришлось ему давать взятки, чтобы с нею поговорить!

— Дорого я обошлась вам, да?

Девушка все-таки переменила позу: села на топчан, обняв собственные ноги и глядя на гостя поверх коленей.

— Ну, рассказывайте. Что происходит?

Граф покачал головой.

— Совершеннейшее безумие происходит. Столица в панике, толпа жаждет крови. Союзный договор разорван, и дело движется к войне. На каждом углу люди Герцога обличают иллирийских эжени как убийц и предателей.

— А Лейла? — не удержалась от вопроса Лана.

Действительно, не могла же маркиза… Точнее, теперь уже герцогиня… Не могла же она стоять и смотреть, как ее муж готовит войну с ее страной и ее родными! Политика политикой, но все же…

— В горе от предательства близкой подруги она удалилась от мира, — Роган хмыкнул, — Так звучит официальная версия.

Лана поморщилась, не считая это поводом для шуток и сарказма.

— А на самом деле?

— По всему выходит, что Герцог отправил ее под домашний арест, — ответил граф, — Встретиться с ней — еще сложнее, чем с вами. Однако я не понимаю, на что он рассчитывает. Легенду невозможно поддерживать вечно. Когда окажется, что Амброус Идаволльский держит в плену собственную жену… Даже его репутация этого не переживет.

Чуть помолчав, посол продолжил:

— Тем более что и без того он испытывает свою репутацию на прочность. Сегодня утром прибыл отряд, который ныне славят за его решающую роль в победе над Халифатом под Миссеной. О большей части этих людей никто никогда не слышал, но Герцог щедро раздает им титулы и придворные должности. Они называют себя «новой знатью» и уже конфликтуют со старой.

— Дайте угадаю, — сумрачно заметила Лана, — Килиан в их числе.

Роган кивнул.

— Ваш друг Килиан Реммен получил титул безземельного барона и должность «придворного псионика», введенную в стране специально для него.

Лана хмыкнула. Настроение испортилось окончательно.

— Килиан как-то рассказывал, что в Дозакатные времена слово «псионика» было достойным эвфемизмом для магии, пока её существование не было принято официально. Похоже, идаволльцы используют его для тех же целей: если Амброус разрывает договор о прекращении охоты на ведьм, то он никак не может официально назначить придворного мага. А придворный псионик — это как будто бы нечто иное.

Граф слушал ее в задумчивости, и казалось, можно прочесть по его лицу, как новая информация занимает свое место на полках в его памяти. Наконец он спросил:

— Скажите, эжени… Это важно. Мне необходимо знать точно. Герцог Амброус. Он ведь тоже обладает колдовской силой, верно?

— Да, — рассеянно ответила девушка, — Да, он получил знания и силы от Владычицы Ильмадики.

Снова и снова вставала перед глазами картина того, как Амброус убивает своего отца — подло, жестоко, во время объятия. Снова и снова разрывало сердце чувство обмана и предательства. К глазам вновь подступили слезы, но Лана изо всех сил постаралась сдержаться. Сохранить последние остатки достоинства.

Хотя какой от него толк?

— Хорошо, — кивнул Роган, будто не видя ее состояния, — Мы сможем использовать эту информацию как козырь против него. Не бойтесь, эжени Иоланта. Я задействую все свои связи, чтобы вытащить вас отсюда. Игра продолжается.

Игра продолжается. Для него это была игра — вечная игра, правила которой он хорошо знал. Как и для Тэрла. И для Амброуса. И даже для Леандра, хоть Герцог в итоге и проиграл все.

Но только не для Ланы.

То, что дела его плохи, Роган понял сразу. В первый же момент, когда, выйдя из темницы на свет Божий, увидел он перед собой ехидную ухмылку нового начальника разведки.

Йоргис Вальдемар сменил на этом посту господина Фирса — преданного сторонника Леандра, человека достаточно умного и достаточно… недоверчивого, чтобы заподозрить неладное в официальной версии смерти Герцога. То, что заняв престол, Амброус неизбежно сменил бы его на лояльного себе человека, не вызывало никаких сомнений.

А вот то, что на столь важную должность поставили простолюдина, вызывало немало удивления. К тому же и предложение, которым отметился этот простолюдин первым делом, было глупым и скандальным: с продвижения рабовладения, отмененного еще на заре существования Идаволла. Очень уж хотелось бывшему крестьянину почувствовать себя важным господином, — настолько, что он даже не попытался это желание хоть как-то завуалировать, открыто предложив включить обращение в рабство в систему государственных наказаний Идаволла. Вот почему, полагал Роган, нельзя ни в коем случае давать власть мелким людям: распорядиться ею достойно они не в силах.

Увы, среди «новой знати» таких было большинство.

И вот, сейчас Вальдемар, одетый в роскошное черно-красно-золотое одеяние и восседающий на породистом вороном коне, встретил Рогана во главе десятка обряженных в черное громил. Это не были шпионы тайной стражи, не были и военные из герцогской гвардии; недавние бандиты ныне выступали средством запугивания неугодных.

— Так, так, так. Я вижу, у нас тут шпионы.

Голос его, вообще-то от природы глубокий и довольно приятный, звучал слишком глумливо и высокомерно и потому немного резал слух.

— Вы ошибаетесь… милорд.

Против своей воли граф допустил неуместную паузу: сложно было обратиться таким образом к человеку, лишь вчера получившему дворянство.

И судя по сузившимся глазам Йоргиса, заминка эта от него не укрылась.

— Я не шпион, — продолжал Роган, — Я посол Герцогства Иллирии, дипломатического партнера Идаволла. Я пребываю на его территории официально, пользуюсь дипломатической неприкосновенностью и лишь выполняю свои официальные обязанности.

— Вот как, — криво усмехнулся начальник разведки, — И, конечно же, в ваши обязанности посла входить встречаться с подосланными убийцами.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — хладнокровно ответил Роган, — Эжени Иоланте до сих пор не было предъявлено обвинений. Я лишь хотел узнать, не будет ли мне дозволено встретиться с ней и узнать, что произошло на самом деле.

Увы, его позиция была весьма шаткой. Он делал ставку на то, что слуги Герцога не узнают, что он был здесь.

Но они узнали. Откуда-то знали.

— Вы лжете… Ваше Сиятельство, — последнее слово Йоргис как выплюнул, — Вы тайно встречались с убийцей Его Светлости, чтобы плести вместе с ней заговор против Идаволла. Вы — шпион и предатель.

— У вас есть основания для подобных инсинуаций? — осведомился посол.

Вот только аргументы, уместные в общении с культурными и образованными людьми, не подходили для споров с этим человеком.

— А у вас есть основания сказать, что это не так? — склонил голову набок Йоргис.

— Бремя доказательства лежит на утверждающем, — по привычке напомнил Роган.

Это было ошибкой. Не только не знал правил риторики новый начальник разведки, но и, кажется, ненавидел, когда собеседники обращались к тому, чего он не знает.

— Не теперь, — решительно ответил Йоргис, — Держите его, ребята!

Громилы в черном выступили вперед, доставая из-за пояса короткие, окованные железом дубинки-мечеломы. Обучавшийся фехтованию с шести лет, Роган легко справился бы с одним, с двумя, но не со всеми сразу.

К счастью, главным оружием посла всегда была не шпага, а предусмотрительность. Роган рассчитывал, что еще какое-то время сможет продолжать действовать официально, пока Амброус официально не вышлет из столицы дипломатическую миссию Иллирии. Но и план отступления на случай, если его разговор с чародейкой станет поводом для ареста, у него тоже был подготовлен.

В век огнестрельного оружия слишком многие стали недооценивать обыкновенный лук. Конечно, не пробить ему доспех с той же легкостью, как то делает мушкетная пуля. Уступает он и в дальности ведения огня. Однако лучнику не требуется стоять во весь рост, производя сложные манипуляции для перезарядки своего оружия, — и потому он может занимать укрытия, что не всегда заметны невнимательному наблюдателю.

Например, на крыше.

Четыре стрелы упали в толпу людей, и три из них достигли своих целей. Мгновенно переключилось внимание громил, стали они оглядываться, выискивая места, откуда стреляли.

Как и рассчитывал Роган.

С ловкостью, какой едва ли ожидали от грузного посла, он бросился вперед, на ходу выхватывая из-за пазухи взведенный пистолет. Одна пуля не принесла бы ему победы, но могла преизрядно прибавить хаоса и суматохи. Выстрел под ухом у коня, — совершенно не боевого коня, непривычного к грохоту пороха, — и Йоргис падает навзничь. Двое его людей пытаются заступить дорогу послу, но тот оказывается быстрее.

Бессмысленно в одиночку сражаться с десятком противников. Лучший способ выйти победителем — это… бежать. Бежать, пока они не опомнились и не сообразили, что заранее выставленные на позиции лучники покинули свои позиции после первого же залпа.

За спиной посла раздался негодующий рев, — это Йоргис рывком перешел в демонический облик. Кожа его приняла сероватый оттенок, а руки превратились в четыре длинных и цепких щупальца. Роган уже знал из рассказов о битве в Миссене, что каждый из «новой знати», каждый из адептов Ильмадики мог принимать могущественное колдовское обличье. Как выглядела форма этого конкретного человека, он раньше не знал, но это не имело значения: сражаться с ним посол все равно не собирался.

Торговая площадь. Там всегда оживленно, всегда много народу. Там можно смешаться с толпой.

Хлестнули щупальца подобно плетям, и несколько человек позади посла закричали от боли и ужаса. Лавируя среди толпы, Роган использовал её, как живой щит, — и адепт попадался в ловушку. Все ждал посол, попытается ли он вдобавок к демонским щупальцам воспользоваться еще и боевым колдовством.

До этого Йоргис все же не дошел, — к счастью или увы, с этим Роган до конца не определился. С одной стороны, случайных жертв среди зевак иллириец вовсе не желал. С другой же, если бы представитель «новой знати» позволил себе нечто подобное, на их репутации можно было бы ставить крест. Впрочем… Успеется.

Амброус глуп, если считает, что верность этих людей перевесит ущерб, что они наносят.

Оставалась еще, однако, и та, кто за Амброусом стояла: у нее определенно были какие-то свои соображения на этот счет. О ней ходило множество слухов, но мало было среди них конкретики. Женщина, перед которой сам Великий Герцог преклонялся, как верный слуга. Прекраснейшая и мудрейшая на целом свете.

Божество во плоти.

Только вот были уже у человечества когда-то боги из своих рядов. Уж идаволльцы-то, хранители памяти о Закате, должны были помнить лучше всех, к чему это приводит.

Но вместо этого народ славил великую богиню Ильмадику. Превозносил её. Скандировал ее имя, мечтал о ее благосклонности. Только титул «Владычица» предпочитали лишний раз не поминать.

Как будто если волка называть собакой, то он не загрызет.

Повихляв немного по торговой площади, Роган смешался с толпой. Обычное, простолюдинское одеяние выручало его, — очень скоро Йоргис со своими людьми оказался вынужден не просто продираться через толпу к видимой цели, а проверять каждого, кто носит капюшон или иной головной убор.

Таких набиралось немало.

Выбравшись с другой стороны площади, Роган скрылся в переулке. Он прекрасно знал, куда идти дальше: маршрут отступления был заготовлен еще годы назад. Столица кишмя кишела схронами, укрытиями и конспиративными квартирами, о которых знал Фирс и о которых совершенно неоткуда было знать Йоргису. В этом проблема слишком стремительной смены опытного человека на новичка: в любой работе помимо официальной стороны есть множество нюансов, которые новичку некому объяснить.

Добравшись до одного из укрытий, Роган мог начать подпольную деятельность. У него были союзники — и при дворе, и на улицах, и в провинциях. Союзники, с которыми он мог, даже будучи вне закона, принести пользу своей стране.

Жаль только, что спасти эжени Иоланту уже не выйдет. Не теперь. Если бы не этот арест, посол и вправду мог бы на что-то надеяться, тряхнуть старые контакты и исполнить свое обещание, но теперь…

Теперь чародейка обречена.

Нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, чем замена старых порядков новыми.

Эту цитату из трудов великого философа Макиавелли, что жил на территории нынешнего Архипелага, когда тот еще был полуостровом, Килиан помнил еще с Университета. В целом, ученый был с ней полностью согласен. Общество инертно. Оно стремится к сытой стабильности и безжалостно к тем, кто пытается привести его к движению и изменениям. Как электрическая машина с плохой изоляцией, бьющая током того, кто пытается ею управлять.

И все-таки, бастард не сомневался в том, что именно это — его судьба. Его и немногих других таких же, как он: с одной стороны, познавших несправедливость существующего порядка, с другой — достаточно умных и образованных, чтобы их представления о новых порядках не ограничивались примитивизмом вроде «перебить аристократов и разделить их имущество среди простонародья».

Мечтой его было общество, где каждого будут ценить по его талантам и уму. Более того: Килиан мечтал построить такое общество собственноручно. И самое главное, Владычица Ильмадика одобряла и разделяла его мечту, — и это её одобрение приводило его в состояние, близкое к эйфории.

Когда адепты Ильмадики вошли в город, их приветствовали цветами и салютами. Килиан знал, что это не его заслуга: дорогой братец заранее позаботился об этом. Но все равно было приятно.

А затем пришло время браться за дела, ибо их накопилось немало. Смена порядков в стране отчасти напоминала колдовство: как любое заклинание сводилось к контролю за множеством элементарных частиц, — молекул, атомов и даже электронов, — так и смена порядков состояла из множества дел, мелких самих по себе, но создающих угнетающее впечатление в совокупности.

Первым и самым важным делом был разговор с мэтром Алоизом Бартоном — нынешним главой Университета свободных наук. Ученые были одновременно главной ставкой Килиана и главной угрозой его планам. Если с Бартоном не удастся договорится, совет правления Университета придется заменить более чем наполовину. Килиану этого меньше всего хотелось бы: несмотря на все идеологические разногласия, он уважал и почитал большинство членов совета. Да и никогда еще попытки подчинить науку идеологии не доводили до добра: стремление к знанию не терпит догм.

— Здравствуй, Килиан, — поздоровался глава Университета, — Меньше всего я ожидал, что мы снова встретимся при таких обстоятельствах. Или мне следует обращаться к тебе «Ваше Благородие»?

Встреча проходила в герцогском дворце. Собственного кабинета «придворному псионику» до сих пор не выделили, но Килиан, с позволения брата, приспособил для беседы одну из малых трапезных.

Сам Алоиз Бартон был невысоким, плотным стариком с добродушным округлым лицом. Окладистая белая борода скрывала герб на его лиловом табарде, а четырехугольный темно-коричневый берет — блистающую лысину. В руках глава Университета вертел трость, в которой, как знал Килиан, скрывалось лезвие стилета.

— Бросьте, мэтр Бартон, — почтительно поклонился в ответ юноша, — Для меня вы навсегда останетесь Учителем. Едва ли я когда-либо смогу спокойно слышать титулование из ваших уст.

— И все же, — усмехнулся Учитель, довольный таким ответом, — Меня доставили во дворец, пред твои светлые очи, по твоему приказу. Ты высоко взлетел, Килиан. Придворный псионик?

В ответ Килиан лишь развел руками.

— Прошу прощения, что я держал в тайне свои исследования. На тот момент Идаволл находился под влиянием Инквизиции, и я действительно опасался, что если раскрою их, они надавят на совет. Это навредило бы всем нам, не только мне.

— Но тебе в первую очередь, — откликнулся Бартон, — Однако дело ведь не только в исследованиях.

Чародей молчал. Они ступали на хрупкий лед, где любой неосторожный шаг легко мог стать роковым.

— Богиня, которой вы поклоняетесь, — продолжал глава Университета, — Ильмадика.

Килиан молча кивнул. Глупо было отрицать то, что знали оба. Массы могли не знать деталей истории, память о которой хранит Идаволл. Однако в Университете свободных наук хранилось достаточно древних текстов, чтобы любой, кто интересовался вопросом, мог навести справки.

И найти там каждое из имен.

— Вы — культ Владык, — сделал вывод Бартон.

— Можно сказать и так, — согласился Килиан, — Именно об этом я и хотел бы с вами поговорить. Если эта информация будет обнародована, начнется паника. Раздоры. Смуты. Возможно, гражданская война.

— И ты хочешь, чтобы мы просто молчали? — в голосе Учителя послышался отголосок возмущения.

— Молчали официально. Перевели тексты, затрагивающие участие Ильмадики в Закате Владык, в закрытую секцию. Включили в библиотеку новые исследования на эту тему, которые будут написаны мной и Артиусом… А также другими представителями «новой знати», когда среди неё станет больше ученых Университета.

— Вы хотите, чтобы Университет свободных наук подчинился власти и переписывал историю, — сделал вывод глава, — Этого не будет. Разговор окончен.

Он поднялся, чтобы уйти.

— Мэтр Бартон, — позвал Килиан, — Я не желаю подчинения. Я желаю сотрудничества. Вы ведь уже знаете, что я намерен многое сделать для Университета. Создать программу субсидирования для одаренных студентов, неспособных самостоятельно оплачивать обучение. Увеличить финансирование исследований. Поспособствовать продвижению успешных ученых в ряды дворянства…

— Университет не продается, — жестко отрезал Бартон.

— Этого я и не говорил, — поморщился юноша, — Поймите же, что я такой же ученый, как и вы. И я хочу улучшить образование в этой стране, — а в перспективе и на всем Полуострове. Того же хочет и Ильмадика. Того же хочет и Университет. Мы на одной стороне, мэтр Бартон. Я все еще один из вас. Так зачем нам сражаться между собой?

— А если я откажусь, — холодно спросил старик, — Ты убьешь меня и поставишь на мое место кого-то другого?

— Мне бы этого не хотелось, — ответил Килиан.

Но отрицать не стал. Оба они понимали, что это так. И что люди, которых он поставит и на место главы, и на место других членов совета, будут верными, надежными, — но увы, не имеющими и тени их ума и таланта. Университет окажется отброшен назад, подчинен и сломлен. Своих целей не добьются ни один, ни другой. Ни вообще хоть кто-нибудь, заинтересованный в научном развитии.

— Элиас опасается, что ты уничтожишь Университет, — заметил Бартон.

— Элиас так говорит, потому что думает, что я буду мстить ему за обиды, — пожал плечами Килиан.

— А это не так?

Несложно было понять, какой подтекст скрывается за этим вопросом, что на самом деле беспокоило учителя. Соученики не любили Килиана, «выскочку». Порой они бывали к нему жестоки. Далеко не только Элиас.

Далеко не только он.

— У меня нет желания кому-то мстить, — твердо ответил юноша, — Я пришел сюда с «новой знатью», чтобы строить, а не разрушать. Я освоил древнюю магию, чтобы стремиться к знанию, а не к мести.

Он вдруг понял, что нужно сказать и что нужно сделать, чтобы убедить упрямого старика.

— Неужели вы никогда не задумывались о том, как мало мы в действительности знаем? Знания Дозакатных позволяли им изменять мир без машин, силой одного лишь своего разума. Неужели вам никогда не хотелось понять, изучить, как они это делали? Ильмадика дала мне такую возможность. А я готов подарить её вам. Обучить избранных из числа ученых или студиозусов. Неужели оно того не стоит?

Бартон колебался и не спешил отвечать. Но Килиан и не ждал ответа. Ему казалось, что за его плечами стоят две женщины, научившие его столь разному. Ильмадика и Иоланта.

Время было использовать уроки обеих.

— Смотрите, — сказал юноша, надевая очки, чтобы защитить глаза.

Вытянув перед собой руку, Килиан направил поток электронов, формируя над ладонью кокон магнитного поля. В тот момент он даже не задумался о том, что не обеспечил себе приток энергии извне, ограничиваясь ресурсами собственного мозга, — что вполне могло убить его. Но сейчас его внимание было целиком сосредоточено на рукотворном чуде, что он собирался создать.

И почему-то не сомневался он, что желания создать чудо будет достаточно.

Пучок заряженных ионов ударился об атомы воздуха, создавая канал ионизированной плазмы. Молнию. Килиан часто использовал её как оружие, но сейчас у него была иная цель. Пойманная в ловушку магнитного поля, плазма сформировалась в раскаленный белый шар.

В маленькую рукотворную звезду. Не обладающую ни температурой настоящей звезды, ни ее массой. Даже состоящую не из водорода и гелия, а из обычного кислорода. Но в то же время — несомненно прекрасную.

Плазма горела не так уж долго — секунд десять максимум. Но все это время Бартон смотрел на нее зачарованным взглядом. Да. Именно такой и должна быть магия.

Не инструментом, но чудом.

— Вот так.

Килиан слабо улыбнулся. Он чувствовал себя вымотанным: колдовать без внешнего притока энергии, как это делают эжени, он не пробовал с тех самых пор, как открыл для себя Повышение и Понижение. К тому же, из-за жара раскаленной плазмы он весь взмок, а черная рубашка прилипла к телу. Пальцы руки саднило: хоть он и держал их достаточно далеко и старался учитывать конвекцию, ожоги первой степени он, похоже, таки получил.

И все-таки, он был собой доволен.

— Это не слепое повторение древних чар, мэтр Бартон. Это открытие, сделанное мною на их основе. Вы понимаете, что это значит? Мы можем достичь вершин науки, которые и не снились никому до нас. Изучение псионики открывает нам путь к бесконечным знаниям… И к благам, которые они несут. Уже сейчас я знаю, как вычислить места, свободные от Порчи. Сейчас я занимаюсь теоретическими выкладками по технологии, которая позволит очищать их. Скажите, мэтр Бартон. Разве это не стоит того, чтобы поступиться принципами?

И по лицу старика Килиан понял, что эту битву он выиграл.

После того, как глава Университета свободных наук покинул герцогский дворец, придворный псионик еще какое-то время полусидел-полулежал, приходя в себя. Хотелось спать, но спать было нельзя. Еще слишком многое нужно было сделать.

Следующей по плану была встреча с господином Фирсом, но её не потребовалось. Как оказалось, Амброус отстранил Фирса и поставил на его место Йоргиса. Килиан героически воздержался от комментария.

Ибо был очень воспитанный.

Переговорив с казначеем и настояв на увеличении финансирования Университета уже сейчас, ученый направился в казармы городской стражи. Необходимо было уделить внимание вопросам безопасности: период нестабильности после смены власти — лучший момент для действий в глазах как обычных преступников, так и разного рода бунтовщиков и мятежников. Нельзя было позволить им решить, что хватка закона ослабела.

Отдав приказы по обращению с арестованными, распределив сторожевые посты и проведя профилактические беседы с командованием, ученый направился дальше. Открыто объявив о восстановлении рабовладельческих законов, братья по ордену подкинули ему весьма непростую задачу. Конечно, причина была более чем веская: только так можно было не привлекать излишнего внимания к изобретенной им технологии подчинения воли. Во время обсуждения Йоргис так и сказал ему, открыто в лицо обвинив в этом.

Килиан вину признал. Да и сам он, чего уж греха таить, не раз ловил себя на мысли, что некоторые люди ни на что, кроме рабского труда, и не годятся по умственному развитию.

Но это не отменяло проблем, вызванных таким решением. Церковь, и без того разгневанная тем, что Амброус посмел объявить Ильмадику богиней, после него окончательно превратилась в их врага. Врага, с которым нельзя сражаться силой оружия, потому что он поднимет под свои знамена толпу. А учитывая, что Амброус уже готовил войну с Иллирией, это будет означать сражения на два фронта.

Поэтому теперь Килиан направлялся к городскому кафедральному собору, настоятелем которого значился сам архиепископ Идаволльский. Амброус тем временем должен был взять на себя Великого Инквизитора. Если взять под контроль этих двоих, то после этого фанатиков, которые не подчинятся, можно будет объявлять еретиками, идущими против основной Церкви.

Войдя в собор, ученый направился к исповедальне. Он игнорировал впечатляющие красоты архитектурного шедевра; прекрасные фрески и негромкая органная музыка, — все это казалось слишком чуждым и неуместным ситуации, чтобы он мог этим действительно насладиться. Неуютно себя чувствовал в храме молодой маг. Поразмыслив, он с неудовольствием подумал, что социальные шаблоны влияют на него сильнее, чем он бы того хотел.

Килиан ненавидел Церковь и христианство, но это не спасало от навязчивых мыслей: то, что он собирался сделать, — святотатство.

Чародей прошел в исповедальню. За непрозрачной перегородкой скрывался один из местных священников. Он не сознавал опасности. Непреложное правило исповеди: исповедник и исповедующийся не видят друг друга. Вроде как, незнакомому человеку легче выворачивать душу.

Смешно.

— Благословите, падре, ибо я согрешил.

— В чем грех твой, сын мой?

Хороший вопрос. Килиан не применял понятие греха к себе; во многом он, будучи сторонником идеи морального релятивизма и вовсе отрицал это понятие. В общем-то, он не собирался затягивать разговор со священником, — но почему-то у него пока не получалось трансформироваться. То ли дело было в атмосфере этого места, то ли в психическом истощении после демонстрации перед Бартоном, но никак не мог он поймать нужный настрой. Приходилось тянуть время.

— Я убивал людей, падре. Убивал на войне. Пусть люди Халифата и отличаются от нас, они все еще люди. И я повинен в смерти сотен из них.

Строго говоря, тысяч. Но вот это говорить уже было бы рискованно: это могло вызвать преждевременные подозрения.

— Это богоугодная война, сын мой, — ответил священник, — Они не люди. Они безбожники. Их убивать — не грех, а добродетель.

Килиан надеялся, что после такого ответа почувствует достаточный гнев, чтобы принять боевую трансформацию. Не вышло.

И он продолжил свою исповедь:

— Я держу рабов, святой отец. Сейчас, когда это дозволено.

— Это грех, — подтвердил священник, кажется, начиная что-то подозревать, — Но Господь милосерден. Он прощает тебе этот грех.

Вот так просто. Даже, заметим, без требований отпустить их, — пусть они сейчас не имели бы смысла, но священник-то этого не знал. Плевать на судьбу самих рабов, главное — прощение от Господа. Килиан прокрутил несколько раз в голове эту мысль, надеясь вызвать в себе гнев.

Но этого оказалось недостаточно.

А чего было бы достаточно?

И в этот момент Килиан понял, какой его главный грех. Быть может, потому он и не мог трансформироваться до сих пор.

Ему самому нужна была эта исповедь.

— Я обманул женщину, святой отец. Женщину, доверившуюся мне. Женщину, которой я не желал никакого зла. Я обманул её и использовал в своих интересах.

— Господь всепрощающ, — скучающе ответил священник, — Он прощает тебе этот грех.

И вот теперь Килиан почувствовал, что трансформация начинается. Он испытывал гнев, — но был то гнев не на священника, а на самого себя. Гнев на себя… сильнее любого другого гнева. И разрушительнее.

— Я не принимаю этого прощения, — свинцовый шарик в кармане рассыпался золотой пылью, — Разве от того, что я рассказал это вам, — или пусть даже Богу, — ей стало легче? Разве её судьба от этого изменилась? Разве это хоть как-то исправило последствия моих поступков?

Священник еще осмысливал вопрос, а Килиан уже пришел в движение. Легко пробив хрупкую перегородку, он ухватил собеседника за горло, не давая издать ни звука.

— Не шевелись, — посоветовал адепт.

Пленник, — мужчина средних лет с хитрым лицом и невзрачно-серыми волосами, — с ужасом смотрел, как к его виску приближается темный от Порчи палец с искрящим на кончике серебристым электрическим разрядом. Провести импульс через нужные центры мозга. Скорректировать вероятности. Превратить нерадивого пастыря в верного слугу.

Который будет служить ему — более искренне, чем служил прежде Богу.

Когда священник пришел в себя, Килиан, не отрываясь, смотрел на него. Он уже вернулся в обычный облик, — но чувствовал, что легко примет боевую трансформацию снова.

Зная о том, на кого на самом деле направлен его гнев.

— Теперь ты проведешь меня к архиепископу. Ты поможешь мне захватить его и открыть ему глаза на нашу истину, — как я открываю их тебе сейчас. Ты станешь слугой Ильмадики — понимая и принимая всем сердцем, что она И ЕСТЬ твой Бог. И еще одно… Никогда. Никогда больше ты не отпустишь грехов тем, кто не готов даже попытаться исправить их последствий.

Тэрл полулежал на кровати в своей комнате. Вообще, командующий гвардией уже в целом восстановился после ранения и вполне мог возвращаться к своей службе… Но он не спешил этого делать.

Причина тому находилась сейчас у него в руках. На следующее утро после ошеломляющей вести об убийстве Герцога пришел к нему доверенный посланник с запечатанным письмом.

Все бы ничего, да только отправителем письма был никто иной как Великий Герцог Леандр Идаволльский.

«Тэрл. Если ты читаешь это письмо, значит, я где-то просчитался, и теперь меня нет в живых. Я направляю его тебе, потому что ты один из самых верных моих людей. Это письмо не единственное, направленное мной; я умышленно не включаю в него полного списка адресатов, потому что если хотя бы одно из них попадет не в те руки, на моих верных людей может быть открыта охота.

Прежде всего, прости меня за обман с Миссеной. Я считал это решение необходимостью. Все дело в том, что мой сын, Амброус, предал меня. Он — адепт ордена Ильмадики, культа Владык. Точно так же, как и Килиан, мой второй сын. Я не могу официально лишить его прав наследования, не ввергнув страну в хаос гражданской войны. Тем более я не могу допустить, чтобы меня уличили в покушении на жизнь собственного сына. Оба решения ослабят страну и лишат династию стабильности. Единственное, что мне остается, это попытаться избавиться от Амброуса руками врагов.

Если мой сын — любой из моих сыновей — еще жив, знай: он не друг Идаволлу. Возвращение Владык несет нам лишь уничтожение. И если выйдет так, что один из них вступит на престол, не отрекшись от Владычицы… Тогда ты должен будешь выполнить мой последний приказ.

Ты должен поднять восстание. На трон вступит граф Арно Делаун из Патры. Именно его я называю своим наследником в случае, если оба моих сына останутся рабами Владычицы Ильмадики или любых других Владык. Отправляйся в Миссену и собирай своих сторонников там. Если же Миссена захвачена врагом, отправляйся в Патру. Если и Патра пала, то отправляйся туда, куда направился Арно.

Обязательно сохрани это письмо. Оно имеет все силы и все гарантии подлинности моего герцогского указа. Все, сказанное здесь, правда, подтвержденная моим словом и моей печатью.

Милостью Неба, Великий Герцог Идаволльский Леандр.»

Спрятав письмо, Тэрл задумался. Восстание. Гражданская война. Большую часть своей жизни Герцог Леандр потратил на то, чтобы подобного никогда не произошло. И почти всю свою жизнь Тэрл помогал ему в этом.

Теперь же времена изменились, и гражданская война больше не казалась худшим, что может случиться. Владыки были угрозой гораздо большей. Угрозой существованию всего мира.

А это в свою очередь значило, что несмотря на скорую войну с Иллирией, Тэрл должен был, по сути, дезертировать, чтобы затем ударить в спину своему сюзерену. Бесчестно. Недопустимо. Немыслимо.

И необходимо.

Что ни выбери в такой ситуации, с какой-то точки зрения это будет изменой. Или изменой Герцогу, которому он присягал. Или — Герцогу, которому только предстоит присягнуть.

Но ведь командующий верен не только Герцогу. Именно поэтому Тэрл не попытался помешать Амброусу вывести войска из Миссены: верность своим людям возобладала. Однако теперь выходило, что нарушив приказ Герцога, они выпустили джинна из бутылки. И вот, в результате под ударом оказался весь Идаволл. Леандр Идаволльский был не тем, кто преувеличивал угрозу понапрасну. Если он сказал, что возвращение Владык несет лишь уничтожение, то это действительно так.

А благо Идаволла все же на первом месте.

Страна важнее чести. Страна важнее жизни.

Представление началось на закате.

Представление. Да, именно так оно все и выглядело. В культурной программе: проповедь, коронация, казнь. Наверное, такой набор звучал даже по-своему забавно. Но, уж конечно, не для той, кого должны казнить.

На главной площади собиралась толпа. Люди, самые обычные люди, не адепты и не заговорщики, выкрикивали хвалу в адрес Амброуса и Ильмадики, а также проклятья — в адрес Ланы. Это было несправедливо. Вопиюще, до слез несправедливо.

Будучи эмпатом, чародейка буквально захлебывалась в потоках их ненависти. Слезы душили её, хотелось спрятаться от чужих глаз, — но ей этого, разумеется, никто не позволял. Девушку крепко привязали к столбу, под которым уже был разложен хворост, и вдобавок сорвали платье, — что прибавило к проклятьям и оскорблениям несколько сальных комментариев на тему достоинств её фигуры.

Не сказать чтобы от этого ей было сколько-нибудь приятнее.

Проповедь Лана почти не слушала. Так, между делом отметила, что даже официальная Церковь полностью подчинилась Владычице. Архиепископ открыто заявил, что Ильмадика — это и есть Господь Бог. И несмотря на абсурдность такого заявления, толпа приняла его на ура, разразившись приветственными криками.

Лана же старалась гнать от себя мысли о том, что ей уже холодно стоять неглиже на продуваемой ветрами площади. Человеку, которого скоро должны сжечь, о таких вещах лучше не думать. Лучше вообще ни о чем не думать и ничего не чувствовать. Так легче. Так легче умирать.

Владычица выступала на трибуне. Обряженная в белое с золотом, прекрасная, сияющая, — она действительно походила на божество. Она провозглашала, не скупясь на откровенную лесть, что идаволльцы, богоизбранный народ, своей отважной борьбой как против проклятых колдунов-эжени, так и против слуг Лефевра заслужили её благосклонность. И теперь она готова оделить их своей милостью.

И никто не смел усомниться в её словах. Даже сама Лана поймала себя вдруг на том, что слышит не столько то, ЧТО она говорит, сколько то, КАК. Уверенно. Властно. И в то же время — неуловимо притягательно.

С такой интонацией Владычица могла говорить хоть «бла-бла-бла», и люди считали бы это божественной мудростью.

После проповеди на трибуну выступил Амброус. Весь в черном, каким-то образом он умудрялся держаться так, что не возникало сомнений: это не попытка казаться крутым (каковое впечатление производил черный наряд, к примеру, на том же Килиане), а траур по трагически погибшему отцу.

От лицемерия этого образа Лану едва не стошнило.

В руках адепт сжимал бронзовый венец с красным яхонтом — герцогскую корону Идаволла. Встав перед Ильмадикой, он спокойно, сохраняя сдержанное достоинство, опустился на колени.

— Моя Госпожа, — пылко заговорил он, — От имени всего своего народа я присягаю Тебе на верность. Да будет Идаволл служить Тебе и славить Тебя… вечно.

Лана отметила, что стоявший в толпе Тэрл на этих словах еле заметно поморщился. Возможно, командующий гвардией остался единственным, кто не поддался общему безумию? Кинула на него девушка полный надежды взгляд, но Тэрл просто отвернулся.

— Ты достоин править, Амброус, — мягко и как-то… игриво сообщила Ильмадика, — И я наделяю тебя таким правом.

Возложила она на голову адепта взятый из его рук венец с красным яхонтом.

— Встань же, Амброус, Первый своего имени… Король Идаволла и всего Полуострова!

Толпа пораженно умолкла. С самого Заката Владык не было в мире ни одного короля. Крупнейшими государствами Полуострова были два герцогства — Идаволл и Иллирия. Окружали их множество вольных баронств, графств и торговых республик. Несколько государств звались княжествами, — притом по размеру и влиянию несильно они отличались от графств. Объявление Идаволла королевством, да еще и соединенное с претензией на власть над всем Полуостровом, были чем-то… невероятным.

Невероятным и страшным.

— Я буду достоин этого титула, моя Госпожа, — ответил Амброус, поднимаясь на ноги.

Лана ощутила еле уловимый аромат магии. Магии, похожей на магию адептов, но несравнимо более тонкой и сложной, — все равно что плетение паучьего шелка рядом с железным ломом.

— Я читаю в твоей душе, — сказала Владычица, возлагая ладонь на плечо мужчины, — Ты благородный человек, король Амброус. Помыслы твои чисты, а доблесть безгранична.

Интересно, Лана была единственной, кто заметил, что жест, которым она дотрагивается до него… Несколько более чувственен, более эротичен, чем можно было ожидать между Богом и королем?

— Я дарую тебе силу — силу раскрывать другим Свет и величие своей души. Пусть все видят, кто ты есть, и пусть благоговеют пред твоим божественным правом.

И в то же мгновение облик Амброуса изменился. Его трансформация была совсем не такой, как у Килиана. Колдовской облик Килиана был прекрасным, завораживающим, но в первую очередь пугающим; чем-то ученый походил на хищного зверя. Амброус…

Амброус был похож на ангела. Самого настоящего. Из его спины, прорывая одежду, вырвались два широких, могучих белых крыла. Натянулась рубашка, слишком тесная для мускулатуры, достойной античного полубога. Волосы, и без того светлые, засияли, как чистое золото под лучами яркого полуденного солнца. Слегка изменилось и лицо, став каким-то нечеловечески прекрасным. В глазах загорелись два нестерпимо-ярких лазоревых огня, что казалось, проникали в самую душу.

— Да… — тембр голоса тоже изменился, став на удивление мелодичным и каким-то пронизывающим до костей, — Теперь я понимаю. Многое… Становится понятным.

Один за другим зеваки падали на колени перед «ангелом». В какой-то момент Лана поймала себя на том, что сама бы сделала то же самое, не будь она привязана в столбу. Хотелось пасть к его ногам. Хотелось каяться и просить прощения за то чудовищное преступление, что она совершила…

Чародейка тряхнула головой. Хватит. Это НЕ ЕЁ мысли. Это ложь! Чары! Какое-то колдовское воздействие!

Ведь она прекрасно знала, кто на самом деле убил Леандра.

Девушка поймала на себе взгляд Ильмадики. Не понравился ей этот взгляд. Какой-то он… даже не столько изучающий, сколько оценивающий. Не смотрят так на людей. Платье так выбирают. И даже для платья такой взгляд должен быть унизителен: сама Лана к своим вещам проявляла больше уважения.

— Время решить судьбу ведьмы, — напомнила Владычица, после чего перевела взгляд на своего «ангела», безмолвно передавая ему право принимать решение.

— Мой отец учил меня милосердию к побежденным, — начал говорить Амброус.

Его лазоревый взор упал на Лану, и отрешенный ангельский лик исказила еле заметная усмешка.

— Но теперь он мертв. Убит ведьмой. Убит из-за своей доверчивости. Отец думал, что сможет жить в мире с эжени. Я же говорю, что это невозможно. Ворожеи не оставляй в живых.

Амброус обвел взглядом толпу, жадно внимавшую его словам.

— Приговор: смерть. Через сожжение на костре. Привести приговор в исполнение немедленно. Помилуй, Богиня, её душу.

Лана огляделась в поисках хоть кого-то, кто усомнится, кто воспротивится. Хоть кого-то, кому решение короля покажется жестоким. Но везде, в каждом взгляде она натыкалась лишь на ненависть и откровенное злорадство.

— Сжечь ведьму!

— Ведьму — сжечь!

— Ведьме — пламя!

— Сожги её!

К столбу с привязанной к нему чародейкой подошел палач. Это не была зловещая фигура в черном кожаном балахоне и маске. Обычный, ничем не примечательный мужичонка среднего возраста, роста и телосложения, с невзрачными серыми глазами и короткими русыми волосами, одетый в простой, но добротный коричневый камзол. В руке, однако, он сжимал массивный горящий факел.

— Я невиновна, — сообщила ему Лана.

Разумеется, это не помогло. Да и не верила она уже, что что-то сможет ей помочь.

— Я слышу это каждый раз, — безразлично ответил палач.

Ноги девушки обожгло жаром, когда горящий факел поднесли к ним. Лана вздрогнула, — в меньшей степени от боли и в большей — от страха перед тем, что сейчас произойдет.

Сухой хворост весело затрещал, занимаясь пламенем. Чародейка закричала от боли, когда огонь лизнул ее ноги; даже магия больше продлевала мучения, чем реально защищала. И даже сравнительно безболезненно умереть от удушья ей не грозило: высушенный хворост почти что не давал дыма.

Лана не знала, сколько это продолжалось: боль заглушила восприятие времени. Но в какой-то момент она обнаружила, что… огонь больше не обжигает.

Посмотрев вниз, девушка обнаружила, что пламя жмется к земле и гаснет на глазах. Ноги её раскраснелись и пошли волдырями, но помимо боли, она ощутила и что-то еще. Какое-то странное чувство, будто каждую ее клеточку еле заметно тянет в разные стороны; она уже испытывала его, когда спасалась с обреченного корабля.

Так ощущалась хорошо знакомая колдовская сила.

Огонь погас.

— Я возражаю, — послышался уверенный, сильный баритон.

Толпа расступилась, — скорее даже шарахнулась, как от прокаженного. Вокруг темной мужской фигуры мгновенно образовалось пустое пространство. Толпа смотрела на её спасителя с ненавистью и ужасом, но тому это, кажется, даже нравилось.

Килиан Реммен стоял, гордо расправив плечи. Он заранее принял боевую трансформацию, и теперь, в противовес ангелоподобному Амброусу, походил на темного демона. Придворный псионик успел сменить свой обычный табард без герба на куртку из проклепанной кожи; шпаги-близнецы покоились в ножнах, но почему-то не возникало сомнений, что они окажутся в его руках быстрее, чем окружающие успеют о них подумать.

Ученый не отрываясь смотрел на Ильмадику, игнорируя всех остальных.

— Объяснись, Килиан, — потребовала Владычица.

Волшебный эффект произвел её голос: уверенность, с которой держался темный демон, пошатнулась на глазах, как будто на мгновение рассеялась переполнявшая его сила.

Однако он не отступил.

— Я возражаю против решения Его Величества, — твердо повторил ученый, — Я настаиваю на отмене казни этой женщины.

— Ты уже проявил к ней милосердие в свое время, — мягко напомнила Ильмадика, — И вот чем это закончилось. А теперь будь любезен, убери свое магнитное поле и дай палачу сделать его работу.

Килиан заколебался. Лана почти физически ощущала раздиравшую его внутреннюю борьбу. Несомненно, ученый прекрасно знал, кто на самом деле убил Леандра. Несомненно также, что не желал он потворствовать лжи.

Но столь же несомненно и то, что никогда он не остановился бы перед ложью во благо своей богини.

Ни перед ложью, ни перед казнью невиновного, ни перед чем-либо еще.

— Я признаю свою вину, — на какие-то секунды ученый запнулся, но затем его голос окреп и набрал силу, — Я, именно я виновен во всем, что произошло. Мои решения привели к смерти Великого Герцога Леандра Идаволльского. И лишь я должен нести ответственность за это.

— Твое раскаяние делает тебе честь, — кивнула Ильмадика, — Но не бери на себя больше, чем следует. Не твоя рука нанесла удар.

Килиан дернул плечом, — торопливо, как будто боясь передумать.

— Не моя. Но это неважно. Командир отвечает за солдата. Сюзерен отвечает за вассала. Хозяин отвечает за раба.

В его руке появилась шпага. Гвардейцы бросились вперед, заступая дорогу к своему королю, но все, что сделал псионик, это… перерубил веревки, стягивавшие руки девушки.

Лана бессильно осела в груду хвороста и дальнейший разговор наблюдала уже оттуда.

— Как герой Гмундна и Миссены… — начал перечислять Килиан, — Командующий войск Ордена… Жалованный барон и придворный псионик Идаволла… Я объявляю эту женщину своим трофеем, взятым в бою. За убийство Герцога она заплатит тем, что для эжени дороже жизни: своей свободой.

Чародейка пораженно уставилась на него, забыв даже о болезненно коловших её тело сухих ветках. Килиан… Как он мог так с ней поступить?

Неужели настолько плохо она его знала?

Не меньше неё удивлены были и окружающие. Рабство в Идаволле существовало на заре его существования, но уже столетия как считалось пережитком варварской эпохи, когда остатки человечества шли на любую жестокость, чтобы выжить. Использовав словесную формулу тех времен Килиан показал себя как отъявленный мерзавец, и даже те, кто желал чародейке смерти, смотрели на него с осуждением и ненавистью.

Но сам ученый смотрел лишь на Ильмадику.

— Занятно, — задумчиво протянула она с видом энтомолога, изучающего редкую бабочку, — Ты не спросил моего согласия на это. Ты решил, что можешь выбрать за меня, как мне поступить с государственной преступницей.

Осуждение в ее голосе больно было слышать даже со стороны, и Лана старалась не думать, каково это — быть его мишенью.

— Прости, Ильмадика, — покаянно склонил голову Килиан, — Это решение было во многом спонтанным и необдуманным. Но я чувствую, что оно правильное.

— И ты готов рискнуть, позволив ведьме жить? — спросила Владычица, — Ты готов взять на себя ответственность за то, что из-за твоего необдуманного решения она превратит тебя в еще один инструмент для своих козней?

Чародей перевел взгляд на девушку.

— Ты сама обучала меня использовать псионику. Её чары мне не страшны.

— Но тебе-то это зачем?

Про себя Лана отметила, что заинтересовавшись загадкой, Владычица начала терять напускной пафос. Отвлекается от сценария.

— Зачем мне девушка, я разберусь сам, — Килиан безразлично дернул плечом.

Но во взгляде, который он кинул на Лану, на секунду мелькнула такая похоть, что её чуть не стошнило.

От мысли, что она превратится в игрушку в его руках, стало больнее, чем от ожогов.

— И все-таки, риск слишком велик, — покачала головой Владычица, — Исполняйте приговор.

Она отвернулась, уже безразличная к происходящему. Палач, сдавленно матерясь, пошел к жаровне зажигать новый факел, пока один из стражников подошел с веревкой…

И тут Килиан воскликнул:

— Ты обязана мне.

Ильмадика замерла. Затаила дыхание толпа, услышав практически богохульство из уст адепта.

— Что ты сказал? — переспросила богиня, оборачиваясь. В голосе её звучала неприкрытая угроза.

Почувствовал это и Килиан. Но в его ответе звучала какая-то отчаянная решимость.

— За Гмундн. Ты ведь помнишь, что я сделал…

Подтекстом Лана прочитала «И ты ведь не хочешь, чтобы я обсуждал это при всех».

— И я заслуживаю награды. Ты говорила, что в награду я могу просить, о чем захочу. Я прошу наградить меня этой девушкой.

Чародейка подумала, что если вдруг ей удастся пережить сегодняшний день, она заставит его пожалеть о каждом сказанном слове.

Непременно.

— Ты прав, — голос Ильмадики звучал спокойно…, но очень, очень холодно, — Я нисколько не умаляю твоих заслуг. И ты вправе попросить меня о милости. В последний раз.

Килиан вздрогнул всем телом, но все же не угасла решимость в его словах:

— Я прошу сохранить жизнь эжени Иоланте. В последний раз.

Владычица хмыкнула, снова оглядела Лану и произнесла, так тихо, что чародейка скорее почувствовала её слова, чем услышала:

— Все интереснее и интереснее… — после чего, уже громче, — Да будет так. Да будут все здесь свидетелями: я не обделаю милостию своей творящих мою волю. Отныне эта ведьма станет рабыней моего слуги Килиана Реммена. Права на самовыкуп она не имеет. В ближайшие недели он обязуется раскрыть ей глаза на нашу истину. Пусть она станет моей верной сторонницей, и тогда ей будет дарована жизнь.

Ученый медленно выдохнул.

— Хорошо… Госпожа.

Он поклонился ей, затем — королю. А потом обернулся к Лане и стал расстегивать на себе куртку. В какой-то момент девушка даже подумала, что он собирается прямо при всех… вступать в права владения. Но вместо этого ученый накинул свою куртку ей на плечи, сам оставшись в белой рубашке на шнуровке.

— Пойдем-ка отсюда, — глянув на ее ноги, Килиан добавил, — Давай я помогу…

Он протянул к девушке руки с явным намерением нести её, но Лана яростно отмахнулась:

— Не прикасайся ко мне!

Килиан замер с протянутыми к ней руками, ошеломленный яростным взглядом янтарных глаз. Лана попыталась подняться, но обожженные ноги отозвались на это яростным протестом. Девушка зашаталась и упала бы, не ухватись она за вовремя подставленное плечо ученого.

— Потом выскажешь, что обо мне думаешь, — поморщился он, — Сейчас доберемся до экипажа, а по дороге я хоть как-то обработаю твои раны.

В городских условиях Килиан предпочитал экипаж верховой езде: расположившись с комфортом, можно было уделить время путешествия чтению. Тем более что теперь, когда он стал хоть и безземельным, но бароном Идаволла, на его жаловании состоял подобающий штат прислуги, включая личного кучера.

Сейчас это было особенно кстати: он не представлял, как повез бы Лану, с ее обожженными ногами, верхом. Почему-то ученый сомневался, что гордая девушка позволит посадить себя поперек седла, учитывая, что тогда ему пришлось бы ее придерживать…

Впрочем, и без того волнующих моментов хватало. Прочитав заговор на кровь (фактически единственное доступное ему прямое воздействие на организм), Килиан обработал ожоги антисептиком, а потом стал наносить охлаждающий бальзам на основе меда, — сделанный не им, но входивший в стандартный «джентльменский набор» любого странствующего ученого из Университета.

Вот здесь-то проблема и возникла. Как бы ни старался Килиан, не мог он сохранить подобающую бесстрастность медика. Кожа Ланы, даже обезображенная ожогами, оставалась гладкой и нежной, как тончайший шелк. Ноги её были тонкими и стройными; казалось, сожми их немного, и они переломятся… Но от прикосновения к ним юноша думал совсем не об этом.

Проклиная себя за эту глупую мальчишескую реакцию, ученый, однако, смущался и краснел от непрошенной близости. Когда же он все-таки взялся за дело, то прикосновение его больше напоминало нежное поглаживание, чем втирание бальзама.

— Так и будешь меня лапать? — спросила девушка.

Если бы взгляды могли убивать, Килиан был бы давно мертв. Причем умер бы он, скорее всего, крайне мучительной смертью.

— Извини, — Килиан надавил сильнее, и чародейка вскрикнула от боли.

— Почти все.

Стоило ему закончить втирать бальзам, как Лана немедленно отодвинулась от него подальше, — настолько, насколько позволяло замкнутое пространство экипажа. Прижав колени к груди, девушка вжалась спиной в угол, будто прикрываясь ими, как щитом.

Будто ожидая, что Килиан сейчас на нее набросится.

— Ну, и что теперь… хозяин? — дружелюбия в её голосе не прибавлялось.

— Я не знаю, — развел руками ученый, — Так далеко я не заглядывал.

— Вот как, — хмыкнула девушка, — А мне казалось, у тебя все всегда спланировано на много ходов вперед.

Вообще-то Килиан гордился своей способностью к планированию. Но что-то в её интонации подсказало ему, что в данном случае это совсем не комплимент.

— Ладно, — поморщился юноша, — Сейчас мы направляемся в мой особняк. Поможешь мне там обжиться: мне, со всей этой горой дел, не хватает времени привести его в жилой вид. Выходить оттуда будешь только с моего разрешения и только в моем сопровождении. Я выделю тебе отдельную комнату… Но извини, двери буду запирать: я не могу допустить, чтобы ты устроила побег. Время от времени мне придется уезжать; на этот случай я проинструктирую прислугу, чтобы в разумных пределах помогали тебе и выполняли твои пожелания.

— Прислугу, — Лана снова хмыкнула, — Я смотрю, ты уже вжился в роль «новой знати».

Килиан пожал плечами. Он постарался ответить максимально просто и бесстрастно, но против его воли в голос проник излишний жар:

— Это мое по праву.

Они подъезжали к особняку, где поселился Килиан после возвращения в столицу. Особняк этот он присмотрел еще до отбытия в Гмундн, но позволить себе купить его смог только с титулом, деньгами и прочими милостями короля.

Короля… Забавно. Когда он только начинал создавать Орден, нет-нет, да и ловил он себя на мысли о том, как превзойдет своего брата. Как создаст нечто более великое и значительное, чем герцогство, что брату дано лишь за то, что он рожден от законной жены, а не случайной любовницы. И вот, ирония судьбы: Орден Ильмадики, основанный им, возглавил Амброус. Именно силами Ордена Амброус не только пришел к власти, но и стал королем.

И все же, они делали общее дело. Их общая любовь к Ильмадике превосходила их ненависть друг к другу. Вместе они стремились создать на руинах прошлого новый, лучший мир.

Хоть и не всегда они сходились в понимании того, какой же новый мир будет лучшим.

Когда экипаж остановился, Килиан вышел из него первым. Он подал было руку Лане, но та, демонстративно проигнорировав её, вышла сама.

— От скромности не умрешь? — спросила она, оглядев фасад.

— Нужно соответствовать новому статусу, — пожал плечами ученый.

— Ну да. Очередная маска.

Особняк действительно был совсем не скромным. Три этажа в левом крыле, два в правом. Белый камень и панели из черного дерева. Асимметричная крыша, возвышающаяся над правым крылом небольшая башенка, в которой Килиан планировал обустроить свою лабораторию. Отдельным преимуществом была высокая железная ограда, обвитая живой изгородью, скрывающей территорию особняка от любопытных глаз. Очень важно это было для нелюдимого ученого; он еще хотел проводку под напряжением провести по верхушке ограды, чтобы уж точно никто не залез.

Оставив кучера ставить лошадей в стойла, Килиан с Ланой вошли в здание.

— Первым делом принеси одежду для нашей гостьи, — приказал ученый встретившей их горничной, — А затем позаботься об ужине.

Лана недобро сощурила глаза, но ничего не сказала. Несомненно, она почувствовала. Почувствовала след колдовской силы. Почувствовала, что эта горничная отличалась от остального штата прислуги. Она была результатом раннего эксперимента Килиана. Эксперимента, которым он когда-то гордился, а теперь стыдился.

Хотя центр подчинения у этой женщины был простимулирован куда слабее, чем у рабов из Халифата, зомби и прочих Тварей, но все же простимулирован. Она осталась живым, разумным человеком.

Но уже не могла нарушить волю господина.

Ужин прошел в молчании. Напряжение ощущалось столь сильно, что казалось, еще немного, и воздух начнет искрить. Лана, уже излечившая свои ожоги и переодевшаяся в простое синее платье, механически жевала пищу и кажется, даже не чувствовала вкуса. Килиан наблюдал за ней и пытался думать о накопившихся делах.

Получалось плохо.

А после ужина пришло время для самой тяжелой части.

— Особняк рассчитан на проживание небольшой купеческой или мелкодворянской семьи, — рассказывал Килиан, пока они поднимались к спальням, — Так что для гостей места хватает. Я приказал выделить тебе комнату напротив моей.

— Только я не гостья, — отрезала девушка.

Он не нашелся, что ответить на это. И как это за ним водилось, предпочел не отвечать ничего.

— Прошу.

Комната, выделенная Лане, была ничуть не хуже той, в которой жил сам Килиан. Мягкая полутораспальная кровать. Письменный стол и пара стульев. На столе стояла свеча, — у себя Килиан сразу же заменил таковую на керосиновую лампу, но здесь её еще только предстояло заменить. Так же предстояло и заполнить стеллаж рядом с кроватью, — в комнате Килиана таковой уже изрядно прогибался под весом многочисленных книг. Окно «украшала» узорчатая решетка, — скорее декоративная, но не нужно было быть гением психологии, чтобы увидеть, как от одного взгляда на нее настроение девушки испортилось еще сильнее.

— Лана… — сказал Килиан, — Если тебе что-нибудь понадобится…

— Мне ничего не нужно, — прервала его она, — Все хорошо.

— …просто скажи, — закончил ученый.

— Я запомню, — пообещала девушка, — А сейчас я хочу спать. Одна. Так что оставь меня.

Лане не спалось.

Снова и снова она ворочалась на кровати. Снова и снова взгляд её обращался к запертой двери.

Вот это и случилось. Самый страшный её кошмар воплотился наяву. После предательства Амброуса казалось ей, что хуже уже быть не может. Оказалось — может. Рабыня. Она — рабыня.

В какой-то момент подумалось ей, что лучше бы её тогда сожгли на костре. Лучше умереть свободной, чем жить рабыней. Но почему-то не решилась сейчас чародейка взять и исправить эту ошибку. Не могла она убивать.

Даже себя.

Конечно, Лана понимала, что это был еще не самый худший из всех раскладов. Всегда найдется вариант еще хуже. Так, хозяином её стал никто иной как Килиан. Её бывший друг. Человек, который даже теперь старался относиться к ней уважительно и не причинял боли. Ну, кроме неуклюжих попыток обработать её раны, разумеется, но Лана была справедлива и понимала, что сделать это безболезненно он просто не мог.

Да вот только не обольщалась девушка. Все сильнее казалось ей, что Мир устроил ей пытку надеждой. Спаслась из Ада — отправляйся в Ад. Спаслась из Ада — отправляйся в Ад. Спаслась из Ада — отправляйся в Ад.

Пережила бойню в Миссене — готовься к предательству Амброуса. Избежала сожжения на костре — теперь ты рабыня. И теперь…

Теперь же Лана отчаянно боялась, что среди ночи откроется дверь. Ключ у Килиана. Если адепт пожелает ворваться ночью в её комнату, ничем не помешает она ему, хоть баррикадируйся. И никто не помешает. Рабынь не спрашивают и не защищают.

Да. Если Килиан пожелает изнасиловать её, она ничего не сможет с этим сделать. Лана видела, с какой похотью он глянул на неё, когда требовал свой трофей. Когда требовал её. Да и то, что давно уж ученый вожделел её, для чародейки никогда не было секретом.

Когда они были друзьями, она могла держать его на расстоянии словом. Но теперь она в его власти. Беспомощна. Отдана на милость победителя.

Впрочем, даже это было еще не самое страшное. Быть изнасилованной ужасно, но даже после этого женщины иногда оправляются. Иное дело — то, что случилось с той служанкой. Или с Джавдетом. Или с теми чернокожими рабами, что, в изобилии захваченные в Миссене, сопровождали «новую знать».

Кто-то из них сохранил большую часть своей личности. Кто-то меньшую. Но мог ли хоть кто-то из них сказать, что и вправду остался собой?

В глазах Килиана то, что он делал, было гениально. Но он, кажется, совершенно не понимал, насколько это чудовищно.

Рано или поздно это ждет и Лану. Да. Она помнила, что сказала Владычица. Он должен был «раскрыть ей глаза на их истину». Килиан принял это условие, — возможно, искренне считая, что сможет сделать это без помощи колдовства. Но это ведь неправда. И рано или поздно он все-таки сделает из чародейки безвольную игрушку в своих руках.

Потому что одной очень важной вещи ученый совершенно не понимал. Одной-единственной вещи, из-за которой никогда не сможет Лана принять «истину» Ильмадики.

Он не понимал… Что для Ланы не было никакой разницы между тем, что сотворил он с той несчастной горничной, и тем, что сотворила Ильмадика с ним самим. Даже если Владычица не колдовала над их разумом напрямую, суть от этого не меняется. Раб есть раб. Но не так страшно считаться рабом официально, как быть рабом в своей душе.

Она никогда не станет такой, как он.

Лучше смерть.

Килиану тоже не спалось.

Тяжелые, безрадостные мысли сплошным потоком лезли в его голову, как муравьи из разоренного муравейника. Периодически тело само собой переходило на несколько секунд в демоническое обличье и возвращалось обратно, — и хоть трансформация и не была болезненной, это раздражало, как будто необходимость вновь и вновь напрягать и расслаблять мышцы.

Килиан думал о делах, которые не успел разрешить сегодня и которые предстояло доделать завтра. Несмотря на то, что поддержкой Церкви им удалось заручиться, способ, которым они это сделали, привел к появлению множества раскольников. Граф Роган Д’Висс сбежал, и Йоргис не только не смог поймать его, но и привлек ненужное внимание размахиванием щупальцами перед толпой. Закон о передаче осужденных преступников в руки науки буксовал: Эрвин, разозленная на отказ помогать в укреплении её положения, целенаправленно ставила палки в колеса, вновь и вновь находя моменты, требующие тщательного обсуждения. Армия Халифата хоть и была отброшена, но осталась на юге Миссены и несомненно доставит еще немало хлопот. Все это беспокоило его…

— Врешь.

Эту фразу Килиан сказал себе вслух. Это все были проблемы, но для ученого проблемы были всего лишь тем, что следует решать. Никогда в жизни не терял он сна из-за того, что можно завтра решить умом, логикой и чародейством, — средствами, в которых он был уверен.

Совсем иное его беспокоило.

Сегодня Килиан пошел против Владычицы. Оспорил уже утвержденное ею решение. Да еще, что самое отвратительное, он не нашел ничего лучше, как сделать это привселюдно: глядя на его поступок, можно было подумать, что он намеренно пытается бросить тень на авторитет Ильмадики. Это было не так. К счастью, Владычица понимала это. Она простила ему его глупость. Но его грехов это не искупало.

Впрочем, правда ли он пошел именно против неё? Решение было утверждено ей, да, но это не было её решение. Это было решение брата. Уронить его авторитет…

Килиан споткнулся об эту мысль. Даже если уронить авторитет Амброуса и было приятно, это никак не отменяло того, что своим поступком он навредил общему делу. Недопустимо. Неприемлемо.

Но ведь Лана была невиновна. Ильмадика утвердила её казнь, потому что не было иного варианта, как прикрыть действия Амброуса. Может быть, в глубине души она даже рада была, что Килиан нашел хоть какой-то иной вариант. Ведь Ильмадика была справедлива, — чего нельзя было сказать о многих из тех, на кого она вынуждена была полагаться.

Решение, конечно, все равно не лучшее. Но все-таки…

— Врешь!

…все-таки, не это его беспокоило. Это был далеко не первый случай, когда Килиан оспаривал решения Амброуса, и никогда он не считал, что тем самым идет против Ильмадики. В конце концов, Владычица всегда ценила его интеллект и его решения. Она была единственной во всем мире, кто по-настоящему ценил его умение думать своей головой. И проявляя норов, предлагая альтернативы, он тем самым служил ей лучше, чем сделал бы он это, будь он безвольным исполнителем. Да. Он оставался ей преданным и надежным слугой. Совсем иное терзало его душу.

Лана.

Килиан превратил её в рабыню. Это было необходимостью: только так можно было спасти её от смерти или увечья и при этом не поломать планы Первого Адепта, решившего повесить на неё свои поступки. Да. Это было необходимостью. И все же…

…и все же что-то в нем видело в этом нечто большее, чем необходимость. Что-то откликалось на ситуацию сильнее, чем он хотел. Что-то темное. Что-то злое.

Что-то, что наслаждалось подобным положением вещей. Что-то, что мечтало о власти над желанной женщиной. Что-то, что безжалостно напоминало, как безнадежно вздыхал он по ней, пока она преданной собачонкой смотрела на его брата в ожидании малейшего знака любви.

Теперь Лана принадлежала ему. Эта мысль вцепилась в его мозг подобно клещу. И как ученый ни пытался вырвать ее из головы, помогало это ненадолго.

Именно эта мысль вызывала в нем столько похоти, что это вновь и вновь приводило к трансформации. И каждый раз, чувствуя прилив сил от изменившегося тела, Килиан хотел прямо сейчас пройти через две двери и овладеть чародейкой. Напором. Властью.

Силой.

И каждый раз он удерживался от этого. Килиан Реммен не был монахом: женскую красоту он всегда ценил. Но все-таки, и для него была черта, преступать которую он не собирался. Никогда. Это как горизонт событий черной дыры: перейдешь однажды, и уже не сможешь вернуться.

Никогда.

Именно такой чертой для него было — сломать женщину ради своего удовольствия. Тем более — ЭТУ женщину. Того, кто поступил бы так с Ланой, Килиан не простил бы, будь это даже он сам.

Особенно — будь это он сам.

Но обязательно ли овладеть ею — значило её сломать? Что, если ей понравится? Лана не смотрела на других мужчин, будучи влюбленной в Амброуса, но ужели Килиан хуже своего брата?..

Ученый ударил сам себя со всей скоростью и силой демонического тела. Перед глазами поплыли цветные пятна, но когда они развеялись, в голове слегка прояснилось.

Нет. Ты не в дурацком эротическом романе, Килиан Реммен. Здесь женщины не влюбляются в своих насильников. Тем более такие женщины, как Лана.

И уж конечно, причинить ей боль и унижение, чтобы доказать самому себе, что он все-таки не хуже Амброуса, — это… низко.

Низко и подло. Так мало того что подло, еще и глупо. Худшее сочетание из всех возможных, если вдуматься.

Килиан перевернулся на другой бок. Голову саднило, но по крайней мере, жгучая похоть, жидким огнем наполнявшая его тело, слегка отступила. Можно наконец попробовать уснуть.

Завтра на заседании Ордена нужно быть со свежей головой. Только тогда он сможет доказать, что все еще достоин быть адептом Ильмадики.