Крепость Миссена-Клив уже никак не смогла бы выполнять свою роль фортификационного сооружения. Собственно, от всей крепости остались донжон, полуразвалившееся здание неопределенного назначения и одна-единственная оборонная башня с куском прилегающей к ней стены. Прочие башни, стены и внутренние строения давно уже превратились в груды обломков, пригодные в лучшем случае на роль стройматериалов.

И все же, даже в столь удручающем состоянии крепость имела несомненные преимущества перед ночевкой на открытом воздухе. Стены донжона все еще способны были защитить как от дождя и ветра, так и от пули. Маловероятно, чтобы черные начали новое наступление в ближайшее время, но и отдельному снайперу поразить цель, укрытую за стеной, будет явно сложнее, чем в чистом поле.

Наконец, просто не по статусу было Владычице спать на голой земле.

Отправив зомби разгребать завалы, Килиан наконец-то, впервые с самой высадки в Миссене, слез со своего скакуна. Тело его отозвалось на это облегчением и благодарностью: хоть и привычный к верховой езде, ученый находил шкуру броненосца слишком уж твердой, да и отсутствие подходящего седла сказывалось не меньше.

Спешившийся следом Йоргис лишь на пару секунд опередил его в том, чтобы подать руку Владычице, переступающей через крупный камень. Та в ответ улыбнулась очаровательной, пленительной улыбкой:

— Спасибо. Распорядись насчет пленных, хорошо?

Йоргис Вальдемар был одним из адептов Ордена Ильмадики; именно он привел остальных братьев на место высадки. Высокий, мускулистый, смуглый, черноволосый и черноглазый, Йоргис слыл дамским угодником и лихим рубакой. В магии он был не особенно силен: уступал он и Килиану, и Первому Адепту, но в принципе, кое-на что он был способен. Если б еще не его привычка постоянно бравировать своими победами и в особенности — намекать на свои планы «завоевать» Владычицу…

Другим высокопоставленным членом Ордена был Эрвин Арас. Точнее, была, но такую поправку приходилось делать исключительно мысленно: Эрвин ненавидела, когда о ней говорили в женском роде, и вполне могла убить за это. Были прецеденты. Притом, что внешность у нее была вполне женственная: несмотря на короткую стрижку и мужской наряд, ее лицо и фигура часто притягивали мужские взгляды.

Эти двое не только владели древней магией, но и занимали важнейшие посты в организации Ордена, — опять же, за вычетом Килиана и Первого. Из числа остальных Килиан выделял старого ученого Артиуса Ботари и юного воришку по кличке Моль. В отличие от остальных, это были его люди: именно он привлек их в Орден, и кажется, они все еще уважали его больше, чем Первого — Артиус за знание, а Моль за то, что помог вырваться из нищеты. Еще он привлек в Орден девушку по имени Ианта, но та вскоре была уличена в предательстве. Килиан до сих пор испытывал жгучий стыд, что позволил личным симпатиям взять верх над здоровой подозрительностью; Ильмадика же с тех пор не принимала женщин в Орден, — ну, кроме Эрвина.

Её адептами становились лишь те, кто любили её — любили не только как Бога и учителя, но и как женщину.

— Килиан, я могу доверить тебе более ответственную задачу? — спросила Владычица, когда Йоргис скрылся из виду.

— Конечно, — с готовностью закивал ученый.

Чувствуя свою исключительность и превосходство. Он не безмозглый вояка, как Йоргис.

— Тогда спустись в подвалы и проверь бомбы. Мой Первый Адепт вывел их из строя, но я все равно беспокоюсь. А кроме тебя и Артиуса, никто здесь не разбирается во взрывном деле достаточно хорошо.

— Будет сделано, — чуть поклонившись, Килиан направился на поиски входа в подвал.

Пожалуй, впрочем, правильнее было именовать это помещение погребом. В мирное время тут, пожалуй, хорошо было хранить вино. Сейчас половина погреба была отведена под запасы зерна, а вторая — под бочки с порохом. Именно к ней была прикреплена связка мощных бомб на основе смеси кислот, аммиака и формальдегида. Хорошо знакомая ему сложная и вычурная работа Элиаса, больше демонстрирующая глубокие познания в химии, чем служащая по-настоящему практичному расчету. И будто в ответ на это, изящно и красиво прерванный фитиль, из-за которого пороховой заряд, приводящий всю структуру в движение, не взорвался.

Склянки с кислотой Килиан, подумав, прихватил с собой: пригодится. Отправились они в трофейную сумку, принадлежавшую адепту Лефевра, убитому в битве под крепостью. Ее содержимое еще только предстояло разобрать.

На переноску резервуаров с газом ученый не стал даже тратить силы: в условиях похода неудобно было хранить их и следить за целостностью. И что, кроме его вечного тщеславия, не позволило Элиасу воспользоваться более простыми средствами?.. Вот и пришлось его запасы уничтожить: произнеся несколько заклятий, Килиан превратил аммиак в воду, а формальдегид в азотную кислоту. По крайней мере, это позволит не опасаться утечки отравляющих газов.

Полученную таким образом энергию он направил на корректировку вероятностей, защищающую от возможных досадных неудач: не столько потому что какая-то из них всерьез его беспокоила, сколько просто потому что не желал тратить силу втуне. Его тело могло выдерживать воздействие Порчи в демоническом обличье, но в спокойном состоянии хранить энергию подолгу он все еще не мог.

Закончив в погребе, Килиан поднялся обратно, — в то место, что по привычке продолжало именоваться внутренним двором. Несмотря на разрушенные стены.

Здесь его встретил Хади. Здоровенный ансарр был мрачен; и даже громкая победа над ненавистным Халифатом если и подняла ему настроение, то ненамного и ненадолго.

— Пленные черные солдаты, — сходу сказал он, — Что с ними будет?

Это был весьма щекотливый вопрос. Сложно, очень сложно было представить магическое промывание мозгов так, чтобы это описание не отталкивало. Даже братья по Ордену, узнав об экспериментах Килиана, испытывали лишь ужас и отвращение.

Но и скрывать правду смысла не было, тем более что Хади уже видел достаточно, чтобы сложить два и два.

Он ведь был отнюдь не глуп.

— Мы изменим их восприятие, — ответил ученый, — Принудительно сделав из них наших союзников. Заставим их помогать нам против своей воли.

— Вы убьете их разум?

— Ну… Можно сказать и так, — не вполне уверенно подтвердил Килиан.

Ансарр кивнул. По этому кивку было совершенно непонятно, как он относится к услышанному: осуждает ли он или понимает. Но почему-то Килиан почувствовал себя очень неуютно.

— Это война, — попытался аргументировать он, — Война с превосходящим противником. Если мы хотим победить, мы должны быть готовы использовать любые средства. Нарушить любые правила.

— Это мудро, — подтвердил ансарр, — Но это не значит, что это правильно.

Килиан пожал плечами:

— Возможно. Но не более неправильно, чем подставить других, не решившись принять тяжелое решение.

Хади снова кивнул.

— У тебя благородное сердце, сын Леандра.

Герцогский бастард сам не знал, почему некогда решил раскрыть этому человеку тайну своего происхождения. Может быть, потому что о тонкостях светской жизни Идаволла южный варвар все равно ничего не знал. А может быть, потому что был достаточно честен, чтобы не использовать эту тайну во зло, и достаточно молчалив, чтобы не раскрыть ее по случайности.

— …жаль, что не о всяком из вас можно сказать то же самое.

Хади бросил взгляд в сторону восточного крыла донжона, избранного Йоргисом для проживания. Килиан же лишь коротко посмеялся:

— Боюсь, что сейчас твое знание людей изменило тебе, Хади. Я какой угодно, только не благородный.

Ансарр хмыкнул с какой-то скрытой иронией:

— Может быть, ты просто сам этого не знаешь?

— Я знаю самого себя, — возмутился ученый.

На привычку некоторых людей приписывать ему невесть что он всегда реагировал остро. Даже если это «невесть что» было условно положительным, — а благородство он к таковому не относил, считая лишь социально одобряемым способом быть дураком.

— Никто не может сказать, что знает самого себя, — возразил Хади.

Ученый негромко фыркнул:

— Я прагматик, Хади. Я не пытаюсь следовать чести, благородству и тому подобной ерунде. Я выбираю те пути, которые ведут к результату.

— Благородство не означает глупости, сын Леандра, — заметил ансарр, — А вот гордыня, упрямство… они ведут к ней. Заставляют не видеть того, что ты видишь.

— Бессмыслица какая-то, — хмыкнул чародей, — Если я это вижу, то как я могу этого не видеть? Чисто логически?

Хотя в принципе, смысл того, что говорил ансарр, он понимал. Хоть и не был в полной мере с этим согласен. Но не обратить внимания на логическое противоречие в самом высказывании — просто не мог. Никогда не умел.

— Именно так, как сейчас, — ответил Хади.

Бронебойный ответ, в общем-то. Килиан не нашелся, что на него возразить, не подтвердив его тем самым.

— Вы обладаете огромной силой, — сказал вдруг ансарр.

— Да, — подтвердил Килиан, — Сила древней магии велика. Присоединяйся к нам! Ты тоже сможешь овладеть ею; я не сомневаюсь, что ты сможешь. Ты сможешь овладеть древней магией и использовать её, чтобы освободить свой народ. Владычица наделит тебя теми же знаниями и силами, что и нас.

Хади покачал головой. Грустно как-то смотрел он на адепта.

— Ансарры долгие годы в рабстве у Халифата.

— Я знаю, — кивнул Килиан, — И как раз…

— …и пока это так, мы не будем искать себе нового хозяина.

Подобное высказывание, сравнение Владычицы Ильмадики и адептов Лефевра, казалось вопиюще несправедливым. Но почему-то Килиан понял, что споря об этом, сделает только хуже. Не был он мастером дипломатии.

Не мог объяснить разницу так, чтобы его поняли. Первый бы смог. Он — нет.

И от этой мысли ученый снова почувствовал себя жалким и бесполезным.

— Как знаешь. Хотя я по-прежнему считаю, что ты ошибаешься.

Ансарр молча пожал плечами. К чему тратить слова, если никто из них не сможет переубедить собеседника?

— Когда мы доберемся до столицы, я найду тебе самую подробную карту побережья, и тогда ты и твой народ сможете вернуться домой, — пообещал ученый.

— Спасибо, асдик.

После разговора с Хади Килиан прошел в донжон. Как основатель Ордена, он занимал привилегированное положение, и комната ему досталась особенно удачная: практически дверь в дверь с комнатой Владычицы. Впрочем, разгром там царил такой же, как и в остальных помещениях разрушенной крепости. Прибираться никто не собирался: завтра же они покинут крепость и двинутся в дальнейший путь.

Закрыв за собой дверь, ученый рухнул на кровать и прикрыл глаза. В первый раз с самого Гмундна ему удалось по-настоящему остаться одному. Как странно: всю свою жизнь он считал, что любит быть один. Что ему это нравится. Что другие люди раздражают его. Но сейчас он чувствовал себя как-то…

Одиноко.

Килиан подумал о Лане, — о главной своей ошибке. Об ошибке, о которой он просто не мог заставить себя жалеть. Он привязался к ней. Привязался совершенно недопустимо, особенно для того, кто с самого начала собирался предать. Пока они общались, просто общались, узнавая и поддерживая друг друга, он даже и не замечал, насколько неотъемлемой частью его жизни она становится.

Как же хотелось бы ему поговорить с ней сейчас. Просто поговорить.

Но Килиан знал, что не бывать отныне ничему подобному. Он сделал выбор, — тогда, в Восточной Империи. Что было, то было. И больше не вернется.

Никогда.

Мотнув головой, ученый притянул к себе трофейную сумку. Помимо серы, свинца и золота, служивших для алхимических преобразований с выделением Порчи, там также обнаружились и более интересные трофеи. Три кристалла, похожие на те, что использовались черными для телепортации, и рукописная книга на одном из языков Дозакатных; то и другое нуждалось в изучении, что было лучшим способом переключить сознание на что-то конструктивное.

Килиан приступил к переводу, но сегодня научные концепции почему-то не желали задерживаться у него в голове. Да что с ним такое, право? Заболел, что ли?

Никаких признаков болезни ученый у себя не диагностировал. Но сосредоточиться на переводе никак не удавалось. Будто зачарованный путник из сказки, мысли снова и снова возвращались к Лане.

Первый Адепт упоминал, что она входила в гарнизон Миссена-Клив и сражалась с колдунами Лефевра. Выжила ли она в этой осаде? Должна была выжить. Разумом Килиан понимал, что если бы защитники лишились единственной эжени до того, как Орден присоединился к сражению, то Первому пришлось бы раскрыть себя, чтобы не дать уничтожить их колдовством, и тогда дальнейшие события пошли бы по совершенно другому пути.

Но на сердце его все равно было беспокойно. Сердце не слушало доводов рассудка.

А еще не оставляла его мысль о собственном предательстве. О том, что каковы бы ни были его мотивы, как бы ни были правильны, а его поступки оправданы, но он лгал и манипулировал девушкой, которой не желал никакого зла. И этому не было прощения. Не могло быть.

Килиан вдруг почувствовал, что ему холодно. Неужели правда заболел? Это было бы крайне некстати. Не сейчас, когда Ильмадика так нуждается в нем…

Ассоциативно вспомнилось юноше, как церковники говорили, что самый глубокий круг Ада предназначен для тех, кто обманул доверившихся. И что там холодно настолько, что оледеневает влага в глазах и воздух в легких. Килиан Реммен всегда был в сложных отношениях с Церковью: в Бога, в Рай, в Ад ученый не верил уже давно.

Но лишь теперь он начинал осознавать, что его собственный Ад — внутри него самого.

Плюнув на попытки разобраться в достижениях врага сейчас, ученый вышел из комнаты. Не сиделось ему на месте. Хотелось что-то сделать, хоть чем-то отвлечь себя, но он сам не представлял, что может заставить его перестать думать. Потому он просто шел, куда несли ноги.

Ноги принесли его на единственную уцелевшую сторожевую башню. Там, на вершине, не было никого, кроме безмолвного зомби, что должен был поднять тревогу в случае появления незваных гостей. Фактически, Килиан снова был один.

Когда-то с этой башни открывался прекрасный вид. Заливные луга, зеленые холмы, небольшой подлесок. Сейчас луга были завалены непохороненными трупами, холмы изрыты воронками от снарядов, а вдали виднелась выжженная до состояния стекла пустошь, носившая следы могущества Владык. Напоминало это уже не пасторальный пейзаж, а картину конца света, именуемого войной.

Поэтому Килиан смотрел в небеса.

Как странно. Еще недавно он не замечал по-настоящему такой простой вещи, как звездное небо. Он знал имена звезд; астрономия была одной из семи свободных наук Университета. Он знал, по каким орбитам двигаются звезды, в какие созвездия они складываются и где будут в другое время. Знал, какие из них еще существуют, а какие давно погибли, но находятся столь далеко, что их свет еще доходит до Земли. Он знал, что звезды представляют собой облака ионизированного газа, знал, что в них происходит постоянный процесс Понижения водорода до гелия, — высвобождающий энергию и одновременно повышающий плотность ядра.

Но вот одну, очень важную вещь он стал замечать только благодаря Лане.

Только благодаря ей он стал замечать, что звезды красивы.

Килиан тряхнул головой, отгоняя странные, глупые, неуместные мысли. Почему? Почему он думает об этом? Почему он думает о ней? Единственная звезда, что была нужна ему, была рядом. Владычица Ильмадика, самая настоящая звезда на Земле. Другие звезды ему не нужны.

Не нужны.

И другие люди тоже.

Только Владычица.

Только она.

И никто больше…

— Не ожидал тебя здесь найти, — послышался женский голос у него за спиной.

Ученый обернулся, хотя в общем-то, и так знал, кого увидит.

Эрвин Арас стояла возле лестницы вниз и склонив голову набок, наблюдала за ним.

— Это взаимно, — ответил Килиан.

Беседовать с этим человеком, как и с кем-либо из братьев по Ордену, ему сейчас совсем не хотелось. Неприятно как-то. Как будто само появление адептки-адепта рушило волшебное очарование звездной ночи.

Но вариантов не было: надежда, что Эрвин лишь случайно с ним пересеклась, и сейчас они спокойно разойдутся, таяла с каждой минутой, что ученый ощущал на себе ее взгляд.

— Что тебе нужно? — резче, чем следовало бы, спросил он.

— Обсудить кое-что, — ответила адептка.

Она замолчала, явно ожидая вопросов. Килиан задавать их не стал. Если ей что-то надо спросить, пусть спрашивает. Сама.

— Ты высоко проявил себя в Гмундне, — продолжила Эрвин уже заметно похолодевшим голосом, — Ты спас Владычицу Ильмадику. Ты герой.

— Мне помогли, — озвучил Килиан максимально нейтральный ответ.

Он не стал провоцировать конфликт напрашивающимися словами «Мне помогли не вы». Хотя из всего Ордена, кроме него самого, действительно приложил руку к освобождению Ильмадики только Первый, и то, по глубокому убеждению ученого, имел в этом несопоставимо меньшие заслуги. Несомненно, чувствовать себя героем Килиану было приятно. Но в том, как именно говорила это Эрвин, слишком уж явственно ощущались ее скрытые мотивы. Не сомневался Килиан, что она ведет к какой-то просьбе.

— На ближайшее время твое слово имеет вес, — продолжила адептка, — Владычица ценит тебя и прислушивается к тебе, сильнее, чем к остальным. Я бы хотел, чтобы ты употребил это влияние, чтобы помочь укрепиться мне. Я не останусь в долгу: когда мы захватим власть в Герцогстве, тебе пригодятся сторонники среди верхушки Ордена.

Килиан молчал. Эрвин необязательно было говорить прямым текстом: ключевую роль в следующем этапе плана будет играть не он, а Первый Адепт, сейчас направляющийся в столицу. Тот человек, которого ученый меньше всего хотел бы видеть «героем дня».

Но все же, несмотря на все разногласия, они были на одной стороне. И бить в спину брату по Ордену Килиан не собирался. Они делали общее дело, и это было главным.

Они действовали не ради личной власти, а ради Владычицы.

— Первый считает, — продолжала Эрвин, — что Верховный Судья Идаволла не примет нашей власти. От него придется избавиться. Насколько я знаю, ты не претендуешь на его место: кроме меня, его хочет получить только Йоргис. Думаю, мы оба понимаем, что это животное — не тот, кто сможет добиться справедливости и порядка.

Добиться справедливости и порядка. В этом была и его цель, и цель почти всех адептов. Все они были теми, кто недоволен сложившимся укладом. Килиан, будучи бастардом, ненавидел сословную систему. Минимум шестеро других адептов также были незаконнорожденными, а кое-кто, в частности, Йоргис, — и вовсе простолюдином. Эрвин одевалась и именовала себя мужчиной, чтобы не быть притесненной как женщина без защитника, чего патриархальный Идаволл вовсе не считал допустимым. Про нелады с Церковью и вовсе говорить нечего: нужно было иметь очень тесное знакомство с ее неприглядной стороной, чтобы даже помыслить о присоединении к культу Владык. Слишком уж настойчиво Церковь лепила из них врагов рода человеческого, — даром что сами Владыки были богами, вышедшими из рода людей.

— Так ты поддержишь меня?

— Поддержу, — ответил Килиан. Действительно, сложно было найти в Ордене кандидата на должность Верховного Судьи хуже, чем необразованный и подверженный многим порокам Йоргис.

— Я поддержу тебя, но интриговать в твою пользу я не стану. Владычица Ильмадика решит своей волей, кому доверить эту должность. Я спасал ее не ради влияния и не собираюсь «употреблять» его ни в твою пользу, ни в чью-либо еще.

Килиан не был уверен, что поступал правильно: имея преимущество, глупо его не использовать. Однако слишком уж болезненно сверлили его голову мысли о том, что он уже злоупотребил доверием Ланы, и думая об этом, не мог он позволить себе сделать то же самое еще и с Ильмадикой.

Ведь как говорится, один раз — совпадение, два — уже тенденция.

Хоть Лана и опасалась, что вскоре после возвращения в Идаволл беглых защитников Миссены арестуют за нарушение приказа, в столице их встречали, как героев. Ликовала толпа, приветствуя Амброуса и его верных соратников ликующими возгласами, а под копыта лошадей бросали розовые лепестки.

Слухи о произошедшем уже разнеслись, в пути обрастая все более невероятными подробностями. Оказывается, маркиз со своей дружиной отважно сражался против более чем полумиллионной армии Халифата. При этом отступление перед превосходящими силами противника как-то незаметно и само собой превращалось в решительную победу, а о действиях адептов Ильмадики вспоминали редко и как-то вполголоса.

От всего этого Лане было крайне неуютно: неприятно было знать, что их славят за ненастоящие подвиги. А с другой стороны — разве преувеличения в народной молве как-то отменяют то, что было на самом деле? Они ведь действительно выжили в настоящем аду, они действительно сражались против многократно превосходящих сил противника, — и в конце концов, они действительно спасли людей, приговоренных собственным правителем.

В том числе и детей.

Свободно пропустили их и во дворец, причем всех. Беженцы и простые солдаты вертели головами, оглушенные новыми впечатлениями: такой роскоши они не видели, наверное, никогда в жизни. Гвардейцы Тэрла, не говоря уж об Амброусе, Лане и Элиасе, вели себя гораздо сдержаннее.

Элиас и вовсе держался сумрачно и как-то напряженно. Порой, глядя на него, Лана ловила себя на мысли, что он собирается сделать что-то такое, что неприятно ему самому. Но с расспросами она не лезла: чародейка сама ненавидела, когда посторонние люди лезут к ней в душу, а с этим ученым она и вовсе не была сколько-нибудь близка. Говорят, что пережитая вместе смертельная опасность сближает, но в их случае этого не произошло.

Напряжение ощущалось и во время пира в честь победы, — да, хоть они и оставили Миссену, по приказу Герцога о произошедшем рассказывали как о победе. Заученные поздравления, традиционные тосты… Взгляды Амброуса и Леандра, встречавшиеся снова и снова, из-за чего казалось порой Лане, что ведут во время пира отец и сын незримый поединок.

А после празднества, когда усталые воины начали расходиться по выделенным им покоям, Амброус шепнул ей:

— Эжени, у меня будет к вам небольшая просьба.

— Да? В чем дело? — девушка тоже постаралась говорить тихо, хотя казалось, что в этой суете никто не обращает на них особого внимания.

Что могло означать и выдающееся мастерство герцогских соглядатаев.

— Мне нужно обсудить с отцом произошедшее, — ответил маркиз, — Наедине. Я надеюсь, что мы найдем тому достойное объяснение, но…

— Но вы в это не верите, — закончила за него Лана.

Страшно это — знать, что твой родной отец может желать тебе зла. У самой у неё отношения с отцом были тоже далеки от идеала, но такое…

— Я опасаюсь, что его безумие зашло слишком далеко, — поправил Амброус, — И если это так, мне придется спасать свою жизнь. Я хотел бы, чтобы вы прикрылись отведением глаз и присутствовали при нашем разговоре.

Эти слова привели ее в замешательство. Неужели наследник престола боялся своего отца настолько, что допускал, что ему и вправду потребуется ее помощь? Чародейка представила себе Герцога, в гневе начинающего избивать сына церемониальным скипетром, или что там было у идаволльцев вместо него. Такое поведение было совершенно не похоже на то, как вел себя вечно рациональный и хладнокровный Леандр Идаволльский… Но за последнее время он уже сделал многое из того, что не было на него похоже. От безумца можно ожидать всего.

— Хорошо, — кивнула девушка, — Дайте мне пару минут.

Она могла бы исчезнуть и прямо на глазах людей, — любой, чье внимание не было бы сосредоточено непосредственно на ней, просто потерял бы ее из виду в толпе, — но отойти в безлюдное место, там накинуть полог отведения глаз, после чего вернуться — это гораздо проще и надежнее.

И хоть ни о каких условных знаках они и не договаривались, но едва она приблизилась, как Амброус направился к Герцогу.

— Отец, — громко и четко обратился он, привлекая к себе внимание, — Нам нужно поговорить.

— Нужно, — кивнул Леандр, — Я рад, что ты это понимаешь.

Лицо его было совершенно нечитаемым. Ни радости, ни печали, ни сомнений, ни решимости. Просто застывшая железная маска.

Маска, за которой может скрываться что угодно.

От печали до безумия.

— Пойдем в твой кабинет? — спросил Амброус. Голос его слегка дрогнул: кажется, от выражения герцогского лица его мороз пробирал по коже.

Леандр покачал головой.

— В Убежище. Думаю, будет правильно провести этот разговор там.

Что это за Убежище, Лана прекрасно знала. Идаволльцы гордились тем, что именно их страна была колыбелью Послезакатной цивилизации. По легенде, когда стало ясно, что война Владык грозит уничтожить весь мир, две сотни человек укрылись в колоссальном подземелье, выстроенном специально для того, чтобы пережить конец света. После того, как Закат отгремел, и все Владыки были повержены, жители Убежища выбрались на поверхность и основали город, который назвали Идаволлом, — именем, взятым из мифологии народов древнего Севера. Уже в последующие годы и века их потомки построили прочие города, расселились по Полуострову, создали Иллирию, Пиерию и другие страны.

А Убежище стало памятником славному прошлому. Хотя любой идаволлец, спроси его кто бы то ни было, охотно сказал бы, что при необходимости их народ вернется в подземелья, никто по-настоящему не верил, что Убежище действительно потребуется. Откуда взяться новому Закату, если все Владыки давно мертвы?..

Того, что однажды они вернутся, не ожидал никто.

Отец и сын шли по направлению к входу в подземелья, — ровным, строевым шагом, как гвардейцы на параде. Они не заговаривали друг с другом и даже не поворачивали головы. Не обращали они внимания и на Лану, — по крайней мере, девушка на это надеялась.

А между тем, чем дальше они продвигались, чем больше времени проходило, тем сильнее становилось её беспокойство. По мере приближения к Убежищу стражи становилось все больше. Само по себе это легко было объяснить: в конце концов, там могли остаться технологии Дозакатных, на которые с удовольствием наложили бы свои руки адепты что Лефевра, что Ильмадики. Но что-то в атмосфере, что-то в неясных, неоформленных ощущениях навязчиво твердило: все не так просто. Это не была регулярная охрана. Тот, кто ее выставил, ожидал чего-то. Чего-то нехорошего.

И в самое ближайшее время.

А самое главное — этим кем-то был не Герцог. Его происходящее удивляло хоть и меньше, чем Лану… но все-таки удивляло.

— Кто приказал усилить караулы? — спросил он, остановившись у одного из постов охраны.

— Граф Ольстен, милорд, — отчеканил угрюмый алебардист средних лет, одетый в форменный гвардейский мундир.

— Причина? — коротко уточнил правитель.

— Покушение на Его Светлость Амброуса в Миссене, милорд. Опасность повторного нападения, милорд.

— Откуда исходит информация?..

Несомненно, он знал о покушении. Но по какой-то причине он не хотел, чтобы сведения об этом распространялись.

Значило ли это, что подозрения маркиза были правдой?

— Сын графа, Элиас Ольстен, милорд.

— Возвращайтесь к службе.

Все это время Леандр изучающе смотрел на Амброуса. Но что бы ни искал он на лице наследника, не нашел он искомого.

Наконец, отец и сын добрались до круглой свинцовой двери, служившей видимой границей между Дозакатным подземельем и дворцом для новой эпохи. Выученным, рефлекторным движением Герцог повернул колесо, открывавшее замок, и тяжеленный металлический диск полуметровой толщины со скрипом отъехал в сторону. Несомненно, эта дверь будет лучшей гарантией, что никто не подслушает разговор.

Лана была единственным исключением.

— Садись, — приказал Леандр, усаживаясь на старое кресло рядом с давно мертвым стеклянным экраном.

Первая комната Убежища, своего рода «прихожая», была уставлена со всех сторон старой техникой неясного назначения. Что-то отсюда забрали ученые Университета для своих исследований, но далеко не все. К примеру, осветительные приборы их не интересовали… Впрочем, они все равно не работали: помещение освещали странно сочетающиеся со всей этой древней техникой керосиновые лампы.

— Благодарю, я постою, — ответил Амброус, складывая руки за спиной.

Лана заняла позицию чуть в стороне от него, чтобы быть готовой в случае чего выставить магический щит между участниками беседы.

— Как знаешь, — ровным голосом сказал Герцог.

Он сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, но маркиз, не обладавший такой выдержкой, не дал ему продолжить:

— Хватит ходить вокруг да около, отец. Ты пытался убить меня.

Леандр Идаволльский смотрел на него. Лана ожидала, что он возмутится такой дерзостью. Начнет все отрицать. А может быть, если он и вправду безумец, то засмеется или сделает еще что-то… Ну, безумное.

Вместо этого он просто смотрел. Смотрел тусклым и пустым взглядом очень старого и очень усталого человека. Смотрел долго, — с минуту, наверное.

А потом произнес всего одно слово:

— Да.

И прозвучало оно, как гром.

Амброус шумно выдохнул и отвернулся. Кажется, ему противно было смотреть на отца. И его можно было понять.

— Я верил… До последнего я верил, что это не так.

— Нет, не верил, — пожал плечами Леандр.

Это прозвучало безразлично… Но Лана ясно чувствовала таящуюся за этими словами боль.

— Ты прав, — ответил наследник, — В сердце своем я знал, что это правда. Вся эта никому не нужная оборона никому не нужной Миссены… Подмога, которая так и не пришла. Все это — чтобы убить меня?!

— Не думай, что это решение далось мне легко, — заметил Герцог.

— А разве нет?! — Амброус уставился на отца, и чародейка увидела в его глазах слезы, — Ну-ка, ответь мне, отец. Почему тебе это не далось легко?! Ты готов был потерять столь полезный ИНСТРУМЕНТ?!

— Не говори глупостей, Амброус, — поморщился Леандр, — Ты мой сын, и я тебя люблю.

— Хватит лгать, отец! — всплеснул руками маркиз, — ХВАТИТ ЛГАТЬ!!!

Голос мужчины эхом отдавался от стен Убежища. Страшно было видеть, как это вечно спокойный и исполненный достоинства аристократ начинает так орать.

Но вмешаться Лана не смела.

— Ты никогда не любил нас! — продолжал маркиз.

Голос его стал спокойнее, но в глазах горела лихорадочная решимость.

— Ни меня, ни маму. Мы были для тебя инструментами, а не людьми.

— Я любил вас, — упрямо возразил Герцог, — Так, как умел.

— Ах, как умел?! — снова начал заводиться Амброус, — Ты заврался, отец! Или, может, ты думал, что мы не знали о твоей иллирийской сучке?!

— Не смей говорить так о ней!

Лишь слегка Леандр повысил голос. Однако это выражение гнева пугало гораздо сильнее, чем все крики молодого маркиза.

— Не говорить?! — возмутился Амброус, — Ты предал нас! Не тогда, когда ты бросил меня в ту мясорубку. Не тогда, когда переспал с той портнихой, или кем она там была. Не тогда, когда стал выплачивать содержание своему ублюдку. А тогда, когда дал ей кое-что поценнее, чем твое семя или твои деньги. То, чего нам ты дать не мог.

Грозный Герцог Идаволльский, властитель одной из крупнейших держав Полуострова, казался сломленным и поникшим.

— Да, я влюбился в неё, — признал он, — В Ванессу Реммен. Я помню ее имя до сих пор. И твоего брата я узнал сразу, как увидел, хоть он и не подозревает об этом. Это было моей ошибкой, — ошибкой, которую я осознал. И я вернулся. К своей стране… и к вам.

— К своей стране и к нам, — повторил Амброус, — Ты заметил, нет? Мы с мамой всегда были для тебя на втором месте. Всегда… На втором…

Он резко замолчал и опустил голову. Наследник престола плакал почти беззвучно. Лицо его скрывалось под длинными светлыми волосами, что выбились из идеальной прически, и лишь по вздрагивающим плечам можно было прочитать раздиравшие его чувства.

Прочитал их и Леандр. Поднявшись с кресла, Герцог подошел ближе к сыну.

— Наверное, я очень плохой отец. Раз оба моих сына считают меня предателем. Наверное… Наверное, это были величайшие мои ошибки. И с Килианом… И с тобой.

В тот момент Лана даже не обратила внимания на разгадку вопроса, которым она задавалась с памятного разговора в Гмундне. Все ее внимание было сосредоточено на этой семейной сцене. На вскрытии старых ран души, давно уже гнивших и отравлявших обоих изнутри.

— Именно я подтолкнул тебя в ее руки, — продолжал Герцог, — Своей холодностью. Своим небрежением. А когда пришла пора пожинать плоды своих ошибок… Я испугался. Испугался и совершил последнюю ошибку, которая едва не стала фатальной. Я попытался разрубить узел… Который нельзя было разрубать. Хорошо, что у меня ничего не получилось.

И тогда он сделал то, чего никто, знавший его хоть немного, никогда не стал бы от него ожидать. Хладнокровный и бесчувственный Герцог Идаволльский раскрыл свои объятия.

— Прости меня, сын. Прости меня за все.

Амброус пораженно уставился на него. Видно было, что поступок правителя удивил до глубины души даже его. Впрочем, долго он раздумывать не стал.

— И ты прости меня… отец.

Шагнув навстречу отцу, маркиз порывисто обнял его за плечи. Казалось, что хочет он в один момент получить все то душевное тепло, что недополучил за двадцать с лишним лет…

За двадцать лет холода и одиночества.

На пол Убежища просыпались крупицы серебристого порошка. И Лана опознала в нем иридиевую пыль лишь за мгновение до того, как поняла, что это значит.

— …и прощай.

И в следующий момент тело Герцога пронзили разряды молний.

Разряды колдовских молний, срывавшиеся с пальцев его сына.

Старик трясся и содрогался, но не мог даже закричать: челюсти свело судорогой. Его одежда источала едкий дым, отвратительно пахло паленой плотью. Это продолжалось лишь считанные секунды, после чего властитель Идаволла осел на пол. Амброус отпустил его, размыкая объятие.

— Ты не смог дать мне то, в чем я нуждался, — сообщил он уже мертвому отцу, — А вот Ильмадика смогла.

Лана не обратила внимания на эту фразу. Сработали инстинкты целителя: чародейка бросилась к Герцогу, естественным образом сбрасывая завесу отведения глаз и пытаясь исцелить его раны…

…и именно поэтому не успела заметить, как Амброус раскрыл дверь Убежища.

— Стража! На помощь! Проклятая ведьма убила моего отца!