— Это. Было. Тупо.

Именно так звучала первая фраза, которую произнес Килиан после того, как Лана исцелила его от последствий контузии. Ученый не прекращал бросать испепеляющие взгляды на капитана, неосмотрительным приказом поставившего их в столь неприятное положение, — хотя и был вынужден признать, что тот сам же и спас их.

Когда пламя охватило палубу, Аксион Тойнби сориентировался мгновенно. Тушить пожар он отправил пассажиров. Своим же людям он приказал направить корабль в сторону берега с максимально возможной скоростью.

В нескольких местах камни и рифы пробили обшивку, добавив течи к повреждениям от взрыва. Но несмотря на все преграды, своей главной цели капитан все-таки добился.

«Стремительный» не затонул в открытом море, а на одном честном слове добрался до мелководья, где экипаж смог выбраться на берег. И после того, как Лана оказала помощь раненым, заняться извечными вопросами — кто виноват и что делать.

— Почему, прекрасно зная о наличии у врага брандеров, вы не дали себе труда хоть немного подумать, прежде чем палить из всех орудий?.. Ну вот хоть немножечко…

— Кили, хватит ворчать, — поморщилась девушка, — Это нам не поможет.

Ученый бросил еще один неприязненный взгляд на капитана и одним текучим движением перебрался с прибрежного песка на поваленный ствол гигантской пихты.

Так странно было видеть воочию, что земли, которые все привыкли звать Пустошами, походили на что угодно, только не на пустошь. Несомненно, участники экспедиции прекрасно знали об этом: Килиан делился сведениями еще в то время, когда решался вопрос о путешествии к Восточной Империи. Но знать и видеть — вещи совершенно разные.

В действительности за парой метров прибрежного песка следовали густые и дремучие леса. Громадные дубы, сосны, пихты, буки и ели. Ветви деревьев переплетались, как руки влюбленных, а верхушки терялись в вышине, подобно дворцовым башням. Ниже, на уровне людского роста, кустарники образовывали сплошные зеленые стены, сквозь которые даже не удавалось различить источник многочисленных звуков дикого леса.

— Теперь, стараниями некоторых, у нас две задачи вместо одной, — язвительно заметил учёный, — Во-первых, нам все еще нужно опередить черных на пути в Гмундн… что непросто, когда у них фора. Во-вторых, необходимо еще и починить корабль, чтобы потом можно было вернуться домой… Ну, или захватить корабли халифата, но как мне кажется, это будет гораздо сложнее.

Тэрлу хватило одного взгляда, чтобы задать вопрос Аксиону.

— Чтобы спустить корабль на воду, достаточно залатать пару пробоин, — ответил капитан, — Но надежнее будет, если вы дадите мне несколько дней для укрепления каркаса: тогда мы сможем дотянуть до самого Идаволла. Материалов тут хватит; вопрос лишь в количестве рабочих рук.

Путешествие к берегам Восточной Империи, стычка с регенераторами и пожар на палубе не дались им даром. Аксион потерял половину матросов. Что же касается Тэрла, то под его началом оставалось всего пятеро солдат.

— Майлс, Хоук, на время ремонта поступаете в его распоряжение, — приказал командующий гвардией, — Остальные с нами. У нас есть возможность определить направление?

Килиан отцепил от своего рюкзака кожаный футляр, предохранявший от намокания свиток со старой картой. Роль стола исполнило то же самое поваленное дерево, а края карты удачно придавили несколько камней.

Лана села рядом с ученым, вместе с ним рассматривая образы Дозакатных континентов. Тэрл остался стоять, но тоже заглядывал им через плечо.

— Мы должны были высадиться вот здесь, — ученый ткнул пальцем в точку на карте, почему-то не на берегу, а чуть повыше, — Но мы совершенно точно оказались где-то западнее. Насколько… Хм… Тэрл, заберись-ка вон на то дерево. Оглядись и найди самую высокую горную вершину. Запомни направление на нее и укажи мне.

С ловкостью, делающей честь иной лисобелке, командующий гвардией полез на дерево, а Килиан тем временем обратился к Лане:

— Может быть, все-таки останешься у корабля? Если ты повторишь то заклятье, что использовала в трюме, то ремонт пойдет быстрее, и…

— Кили, ты прекрасно знаешь, что вам моя магия понадобится не меньше, — прервала его девушка, — Кроме того, если черных возглавляет Мустафа, то я должна в этом участвовать. Так нужно. Я не могу этого объяснить, я просто чувствую. Я должна быть там, иначе будет хуже.

Килиан лишь вздохнул. Он не особенно надеялся переупрямить ее.

Да и как бы он рассказал, почему на самом деле он так отчаянно не хочет, чтобы Лана шла с ними в Гмундн?

Не прошло и нескольких минут, как Тэрл спустился. Не говоря ни слова, он махнул рукой в сторону леса.

— Так, посмотрим… — забормотал ученый, склонившись над картой, — Север у нас… Вот там вот, правильно? Дай-ка компас. Ну да… Значит… Ага… Мы вот здесь. Не обращайте внимания, что на карте до берега несколько миль: при Закате уровень воды поднялся. И значит, теперь нам… Вот туда.

Найдя нужное направление, учёный убрал карту обратно в футляр и достал саблю. Если честно, металла он носил на себе куда больше, чем привык: новая пара шпаг, халифатская сабля, медная кольчуга, винтовка Дозакатных, большой запас свинцовых и медных безделушек для Повышения. И это на считая провизии и прочих припасов в заплечном рюкзаке.

Не менее нагружены были и солдаты. Ярких, заметных гвардейских мундиров они в этот поход не надели: для маскировки в лесу люди Тэрла переоделись в зеленые накидки с нашитыми листьями. Из-под накидок виднелись кольчуги, — с гвардейцами Килиан тоже поделился соображениями про клетки Фарадея. Головы закрывали кожаные шлемы с маской, защищающей лицо и как будто обезличивавшей своего носителя, превращая Стефана, Вэлента и Палмера в абстрактных «трех солдат». В этих масках их легко было перепутать, но Тэрла до сих пор не составляло труда опознать по тому, что он единственный был вооружен здоровенным полуторником. Прочие предпочитали шпаги и палаши. Кроме того, каждый располагал винтовкой Дозакатных, фосфорными гранатами, тесаком и пистолетом. Кто-то даже сохранил в целости мушкетон с магниевой дробью.

Лана несла столько же припасов, как и остальные, но вооружена была значительно легче. Она наотрез отказалась от винтовки, меча также не носила. Как неожиданно выяснилось, единственным оружием, которым чародейка хоть немного владела, был короткий охотничий лук. Для того, чтобы быть по-настоящему грозной боевой единицей как лучник, ей недоставало ни выучки, ни физической силы, но это лучше, чем остаться совсем безоружной. Кроме того, по настоянию Килиана она закрепила на бедре длинный и тонкий стилет. Пришлось, правда, взять с нее обещание, что она использует его против врага, а не против себя: рабства, пыток и насилия девушка боялась куда больше, чем смерти.

А вот кольчуга, которую девушка до сих пор не могла носить постоянно из-за телесной слабости, потонула во время пожара на корабле. И хоть и был довольно плотным зеленый костюм для верховой езды, не только от магии, но и от оружия защитить он её не мог.

— Тесаки, — коротко приказал Тэрл, — Расчистим дорогу.

— Подождите, — Лана выступила вперед, — Это ни к чему. Мы сможем пройти, не причиняя вреда деревьям.

Командующий гвардией закатил глаза, явно не без труда удерживаясь от уничижительного комментария в адрес девушки.

— Это всего лишь деревья. Мы зря потеряем время.

Чародейка раздраженно мотнула головой.

— Смотрите.

Подойдя к зарослям, она положила руку на ствол ближайшего дерева и тихо запела. Килиан в очередной раз попытался понять, что и как она делает, но у него опять ничего не вышло. Он смог различить закономерность в вибрациях голоса, резонировавших с лесом, и отметить некоторое сходство с теми энергиями, что передавали электронный сигнал мозга при общении с животными, но и только. Это было внешнее, наносное. Самое главное скрывалось внутри, и оно было от него скрыто.

Потому что Иоланта творила чары, руководствуясь не разумом, но сердцем.

В первые секунды ничего не происходило, но стоило Тэрлу вновь раскрыть рот, как растительность пришла в движение. О, нет, деревья не выкорчевывались из земли. Просто как-то так вдруг оказалось, что среди них виднеется четко различимая тропа, которой раньше не было, да и кустарник был вовсе не таким густым, как могло показаться на первый взгляд.

— Ну, что встали? Пошли! — торжествующе сказала девушка.

Кажется, ей потребовалось немало усилий, чтобы удержаться и не показать язык.

Перемещение по волшебной тропе оказалось гораздо удобнее, чем прорубание пути с помощью тесаков. Отряд продвигался лишь немногим медленнее, чем по настоящей дороге. Идти даже было, в каком-то смысле, комфортно, — для диких зарослей это больше, чем можно было даже надеяться.

Пели птицы и стрекотали насекомые. Тянулись к небесам вершины деревьев. Казалось, сама природа говорит:

«Смотрите, люди, смотрите. Вот что я могу без вас. Думайте в гордыне своей, что способны меня разрушить; на самом деле все, что вы можете, это разрушить самих себя. А я буду существовать и процветать, даже когда кости последнего человека на земле сгниют и рассыплются прахом. Потому что в конечном счете вы — лишь мимолетное воспоминание, мелкое пятнышко на странице моей истории»

Лес словно издевался. Люди называли эти земли Пустошами. Они никогда не были здесь, ибо боялись заходить во владения Порчи. Но опираясь лишь на свою фантазию, они уверяли друг друга и самих себя, что там, где они жить не могут, невозможна никакая жизнь. Что Пустоши — царство смерти.

Что ж, интересно было бы посмотреть на реакцию тех, кто это придумал, доведись им побывать в этих зарослях, исполненных жизни. Торжествующей жизни. Жизни без людей.

Килиан хмыкнул. Сперва он берег дыхание. Но часу ко второму атмосфера дикого леса сделала свое дело, и ученый стал негромко декламировать:

— Будет ласковый дождь, будет запах земли,

Щебет юрких стрижей от зари до зари,

И ночные рулады лягушек в прудах,

И цветение слив в белопенных садах.

Огнегрудый комочек слетит на забор,

И малиновки трель выткет звонкий узор.

И никто, и никто не вспомянет войну —

Пережито-забыто, ворошить ни к чему.

И ни птица, ни ива слезы не прольёт,

Если сгинет с Земли человеческий род.

И весна… и весна встретит новый рассвет,

Не заметив, что нас уже нет.

— Красиво, — оценила внимательно прислушивавшаяся Лана, — Это ты написал?

— Шутишь? — фыркнул юноша, одновременно смущенный и довольный тем, что она услышала и оценила, — Из меня поэт, как из вола иноходец. Это стихи Дозакатной поэтессы Тисдейл. Люди предсказывали на протяжении многих веков, что рано или поздно их бесконечные войны приведут к уничтожению прежнего мира. Но Закат все равно грянул внезапно, как снег в декабре.

— Понятно… — со странной интонацией ответила девушка.

Килиан потихоньку учился разбираться в нюансах за пределами сказанного.

— Ты хочешь что-то спросить.

Это был скорее не вопрос, а утверждение.

— Почему ты даже здесь продолжаешь об этом думать? — спросила девушка, — То есть, конечно, Дозакатная культура — это интересно. Я не отрицаю этого. Мне интересно бывает иногда про нее послушать. И пользы твои знания нам уже принесли немало. Но порой мне кажется, что у тебя каждая мысль на эту тему. Почему?

Почему… Это был сложный вопрос. Неожиданно сложный. Хотя бы уже потому что та причина, которую учёный называл самому себе, в действительности не лежала в первооснове его мотивов.

Он понимал это достаточно хорошо, чтобы не отрицать, но недостаточно, чтобы проанализировать все с полной беспристрастностью исследователя.

— Просто история — это то, что у меня хорошо получается, — пожал плечами Килиан, — Я многое знаю о Дозакатном мире и легко узнаю новое. Поэтому я…

— Чувствуешь свою ценность, — закончила за него Лана, — Чувствуешь, что только тогда ты имеешь право существовать, когда оправдываешь это своими знаниями.

Килиан вздохнул. От этих слов становилось больно. И это было верным признаком того, что по крайней мере крупица истины в них есть.

Даже если ему не очень хочется её признавать.

— Но все равно, — заметила девушка, — Думать только об этом одном — это ненормально. Это нездорово.

— Я не только об этом одном думаю, — глухо ответил юноша, чувствуя, что слова задели его за живое.

— Вот как? — взгляд Ланы стал каким-то испытующим, — А о чем же еще?..

— Ну, например…

Повинуясь внезапному порыву, Килиан резко повернулся и поцеловал ее. Впоследствии, оглядываясь назад, он сам не мог понять, что подтолкнуло его к этому. Несложно было догадаться, что это… крайне тупо.

Тупо, но приятно. Губы девушки мягкостью напоминали тончайший шелк. Едва коснувшись их, ученый вдруг как будто утратил здравомыслие и самоконтроль. Какая-то часть его испугалась этого, но большая — даже обрадовалась. На секунды он позволил себе забыть обо всем, включая и их цель, и неотвратимо приближающееся будущее, и наблюдавших за ними солдат… и даже собственные страхи. Он просто наслаждался этим странным ощущением, отдавшись магии момента.

Считанные секунды длился этот внезапный поцелуй. А затем чародейка резко отстранилась, и щеку ученого обожгла хлесткая пощечина.

— Извини, — повинился Килиан, потирая лицо, — Сам не знаю, что на меня нашло.

И на какое-то мгновение возникло у него странное ощущение, будто эти слова разозлили ее даже больше, чем сам поцелуй.

— Ну да, конечно, — фыркнула девушка, ладонью вытирая губы, — На тебя что-то нашло, ты не виноват, оно само. Твой язык вдруг зажил своей жизнью и сам собой полез ко мне в рот. Хоть бы уж ответственность взял за свои действия, вот честно. А то противно стало.

Каждое слово причиняло ему боль, но Килиан сознавал, что все сказанное, в общем-то, им заслуженно. Да, он действительно поступил глупо. Бессмысленно, смешно и, если честно, позорно. Он понимал, что между ним и Ланой ничего нет. Да и не может быть, — по тысяче разных причин.

Как бы ни хотелось ему обратного.

— Я полностью принимаю ответственность за свои действия, — ровным голосом ответил учёный, — Но это не мешает мне пытаться объяснить их мотивы. Не оправдываться, просто объяснить.

— Да-да, именно принятие ответственности всегда выражала фраза «не знаю, что на меня нашло», — закивала Лана, — Да-да, я верю. Какая я дура, что сразу не догадалась, да-да.

— Не хочу прерывать вашу милую семейную ссору, — вдруг вмешался Тэрл, — Но за нами следят.

Ни стрекот цикад, ни пение птиц, ни тихое позвякивание кольчуг не прекратились. Но по контрасту с недавним разговором на повышенных тонах действительно могло показаться, что наступила тишина.

— На два часа, — шепотом пояснил командующий гвардией.

Ученый пытался рассмотреть наблюдателя, но заросли были слишком густыми. Зато он понял, что именно насторожило Тэрла: пробивавшееся сквозь них еле заметное синее свечение. Странное и неестественное для живого существа.

Похоже, что они столкнулись с тварью Порчи.

— Держите оружие наготове, — распорядился Тэрл, — Если оно проявит агрессивность, стрелять без команды. Заходите с левого фланга.

Его солдаты нацелили на заросли винтовки, но сам Тэрл взял в одну руку меч, в другую — фосфорную гранату. Сделав знак Килиану и Лане следовать за ним, комнадующий гвардии направился к источнику свечения.

Шаг, еще шаг. Они не видели тварь, но тварь видела их. Это раздражало и пугало, заставляя подрываться на каждый подозрительный шорох.

Аккуратно, лезвием меча Тэрл отвел в сторону ветки, и тогда путешественники наконец увидели лицо твари.

Именно так, лицо, а не морду. До сего момента Килиан не встречал Тварей Порчи, похожих на людей, и даже не слышал о них. Но несомненным было, что именно к роду людское принадлежали предки этого существа до того, как Порча исказила его черты.

Исказила она их, впрочем, более чем заметно. Кожа Твари имела землисто-серый оттенок и текстурой своей напоминала сухой пергамент. Низкий, скошенный лоб без каких-либо следов волос придавал лицу неправильную форму. Маленькие поросячьи глазки горели лихорадочным огнем, как у безумца или одурманенного. Щеки ввалились, вызывая непрошенную мысль о том, сколько времени не ел этот несчастный, а открытый рот демонстрировал гнилые, но очень острые зубы.

Против своей воли Килиан подался назад. Краем глаза он заметил, что даже невозмутимый Тэрл не смог сохранить хладнокровие, глядя на это странное существо. Дело даже не в том, было ли оно опасно: судя по размерам головы, ростом оно не превышало полутора метров, а весом едва ли килограммов шестьдесят; но весь вид его пробуждал дремучий, первобытный страх — тот страх, что подсказывал предкам сторониться больных чумой или проказой. Страх перед хрупкостью, уязвимостью людского тела и разума.

Существо смотрело настороженно, переводя взгляд с Ланы на Тэрла и обратно. В этом взгляде не было осмысленности: то был взгляд не человека, но зверя.

— Не приближайся, — с тихой угрозой сказал Тэрл, выставляя перед собой меч.

В тот же самый момент Лана потянулась своим волшебством к сознанию Твари, и это было ошибкой.

Тварь Порчи сорвалась с места. Гвардеец рубанул мечом ей навстречу, но казалось, что это странное существо совершенно не боялось получить рану. Оно не отшатнулось и даже не вскрикнуло, когда лезвие вонзилось ему в живот.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что синий свет исходил из прожилок на теле Твари. Сеть сияющих линий напоминала трещины. Существо было абсолютно голым, очень худым и каким-то вытянутым; волос у него не было как на голове, так и на теле, а длинные и грязные ногти вполне могли претендовать на гордое звание когтей. Когда клинок Тэрла пронзил его плоть, из раны вместо крови выплеснулся белесый гной.

Блокировав меч собственным телом, тварь Порчи врезалась в противника, сбивая его с ног. Рефлексы опытного воина спасли ему жизнь: упершись в горло твари, Тэрл не дал ей сомкнуть челюсти на своей шее. Несмотря на сходство с человеком, серокожий сражался зубами, как зверь.

Загрохотали винтовки, но пули испугали тварь не больше, чем клинки. Лишь слегка пошатнувшись от попаданий, раненное существо кинулось на Лану.

— Не стрелять! — крикнул Килиан, сообразив, что сейчас девушка превратится в живой щит.

Впрочем, спас ее не этот выкрик, а заранее наложенные заклинания. Зная, что в этом путешествии они могут попасть в беду в любой момент, чародей настроил множество «триггеров» на различные вероятности, защитив ими и себя, и Лану. У него были вероятности на случай попадания в зону обстрела, на случай преследования, на случай, если оружие сломается в бою…

Жаль только, что едва проговоренное событие происходило, очередное заклинание развеивалось.

Одна за другой винтовки дали осечки, когда их пули должны были попасть в чародейку. Несмотря на не слишком-то большую разницу в росте и весе, Тварь Порчи с легкостью закинула сопротивляющуюся девушку на плечо и бросилась бежать с добычей. Силы ей было не занимать; непохоже, чтобы такой груз хоть как-то ограничивал ее.

Нужно было что-то делать, и делать срочно. Превосходя преследователей как в скорости, так и в знании местности, существо с легкостью оторвалось бы от них и затерялось в зарослях. Наивно было бы надеяться догнать его только за счет быстрых ног.

Поэтому вместо того, чтобы сразу пускаться в погоню, Килиан торопливо Повысил медную цепочку до никеля и сделал жест, будто мешал карты.

— Споткнисьиупадистопроцентовдабудеттак.

Навряд ли в сказанном можно было разобрать осмысленную фразу, так быстро он тараторил. Но характерное ощущение в висках, как будто через псионические центры в его мозгу пропустили ток, четко дало понять, что заклинание сработало.

Секундой позже похититель попытался перескочить через какую-то корягу, но Лана неожиданно лягнула его в спину. Прыжок вышел ниже ожидаемого, и Тварь Порчи зацепилась ногой за препятствие. Килиан бросился за ней, но Тэрл опередил его.

С боевым кличем воин сократил дистанцию. Всю массу своего тела он вложил в один рубящий удар мечом сверху вниз. Существо даже не попыталось заслониться, и клинок раскроил ему череп.

Подоспевший следом Килиан держал наготове фосфорную гранату, памятуя о возможностях регенераторов, но этого не потребовалось. Тварь Порчи была совершенно однозначно и несомненно мертва.

— Лана, ты не пострадала? — тут же протянул руку девушке учёный.

— Ничего страшного, — слабо улыбнулась она, — Синяки.

Помощью, однако, воспользовалась. Килиан улыбнулся ей, — как он надеялся, хоть немного успокаивающе.

А еще он почувствовал определенную неловкость. С одной стороны, он опасался, что если сейчас переключит фокус внимания, это будет расценено как черствое отношение к Лане, только что пережившей подобный ужас.

С другой, его разум исследователя заметил кое-что очень интересное.

— Обратите внимание на его мозг, — озвучил он все-таки.

Лана сглотнула.

— Давай ты лучше просто расскажешь, что увидел.

Смотреть на труп она избегала.

Ученый же подошел к останкам твари и аккуратно, кончиком шпаги, расширил отверстие, оставленное мечом Тэрла.

— Не сказать чтобы анатомия была моей специальностью, — заметил он, — Я лучше разбираюсь в истории, механике, химии и физике. Ну, и в магии. Но в данном случае различие очевидно даже мне. Мозг этого существа гораздо… проще человеческого. Как будто целые его отделы атрофированы.

И в ответ на это Тэрл задал роковой вопрос:

— Примерно как у Джавдета от твоего заклятья?

— ЧТО?! — пораженно воскликнула Лана, враз забыв о странностях убитой Твари.

Она была отнюдь не глупой девушкой, и вполне могла сделать выводы из услышанного. Тем более что о мотивах, из которых Джавдет предал своих и помог ей бежать, она раздумывала не раз и не два и даже интересовалась у остальных.

— Нет, тот отдел как раз в относительной норме, — поморщился Килиан, силясь вернуть разговор к своим наблюдениям, — Что позволяет предполагать существование других подобных существ и наличие у них хоть какой-то социальной структуры: центр подчинения используется. Атрофированы отделы, отвечающие за психическую деятельность: эмоции, интенции, абстрактное мышление. Как будто оно живет чисто на порывах от базовых инстинктов: питание, размножение, возможно, какие-то зачатки самосохранения. Восприятие боли, кстати, также практически отсутствует: поэтому-то оно и игнорировало пули. Со временем раны убили бы его, но до тех пор — даже не мешали…

— Это все, конечно, интересно, — голос чародейки стал неуловимо похож на льды мифического Севера, — Но я все-таки хочу услышать развернутый ответ на свой вопрос.

Килиан молчал. Когда он рассказывал о своих исследованиях Тэрлу, он ощущал гордость. Это было гениальное открытие, позволявшее выбраться из непростой ситуации благодаря его интеллекту. Но сейчас…

Под взглядом Ланы он ощущал себя совсем иначе.

— Я жду. И я не сдвинусь с места, пока ты мне все не расскажешь.

Килиан вздохнул. Он понимал, что сейчас будет тяжело. Лана не Тэрл. Для командующего гвардией важна была только практичность; ради военного преимущества он обратился бы хоть к магии Владык, хоть к самому Дьяволу. Девушка же во всем руководствовалась собственными моральными принципами и никогда не пошла бы против них даже ради собственного спасения. Это, конечно, привлекало его в ней, но местами уж очень сильно осложняло жизнь.

Зато уж по упрямству чародейка могла с легкостью обойти и Тэрла, всю идаволльскую гвардию вместе взятую.

— Пойдем в мое сознание, — сказал ученый наконец, — Там все объясню.

Переход был быстрым и уже почти привычным, — хотя гораздо чаще они с Ланой общались сознаниями без полного погружения. Ассоциативно Килиан подумал, что надо будет когда-нибудь попробовать научиться инициировать ментальный контакт самостоятельно. Хотя бы уже потому что «гость» получал преимущество перед «хозяином», имея возможность многое узнать о нем через образы окружения. Ведь эта субреальность была отражением души.

Например, учёный не сомневался, что субреальность сознания Ланы была прекрасна. На мгновение мелькнула глуповатая мысль, что если бы он это озвучил, то мог бы номинироваться на самый своеобразный комплимент в истории.

— О, Господи… Что с ними?!

Мягким, осторожным жестом Лана провела ладонью по кристаллам, испещренным сетью крупных трещин. Сейчас не заметить это было уже невозможно, — как и не задуматься о причинах.

Килиан поморщился. Он думал, что сейчас удобный момент, чтобы пояснить это… но почему-то вдруг почувствовал, что выставит себя таким образом слабым и жалким. Он не хотел быть таким. Тем более перед ней.

Особенно перед ней.

— Давай лучше перейдем к делу. Чем скорее мы покончим с этим, тем лучше.

Эти слова заставили ее недовольно нахмуриться. Вновь обнаружившиеся секреты не укрылись от чародейки.

Но вопрос о судьбе Джавдета действительно волновал её больше.

— Тогда рассказывай.

Какое-то время ученый молчал, раздумывая, с чего начать. Он хотел объяснить все так, чтобы она поняла, что при всей своей кажущейся моральной сомнительности его исследования действительно полезны и в ряде случаев могут быть меньшим злом. Но, к сожалению, в моральных вопросах, не говоря уж о вопросах эмоциональной оценки, Килиан Реммен никогда не чувствовал себя уверенно. Поэтому он начал с того, к чему привык — с сухой теории.

— Человеческий мозг представляет собой природную машину, работающую на направляемых в нужные участки электрических импульсах. От них зависит все: мышление, память, эмоции. Импульс направляется в один участок, и мы испытываем страх. В другой — покорность. В третий — любовь.

Ученый предостерегающе поднял руки:

— Сразу уточню, это вовсе не означает обесценивания всех этих чувств или чего-то в этом роде. Те, кто слышат о таком подходе, часто начинают возмущаться: мол, как же так, человека низводят до какой-то машины, а как же душа? Тем не менее, электрическая природа разума и чувств вовсе не отрицает ни души, ни их значимости. Так же, к примеру, как от того, что мы знаем, что звезда представляет собой гигантское облако водорода, естественным образом Понижаемого до гелия, звезды в небе не прекращают быть источником всей жизни во Вселенной. Или…

— Я поняла, — хмуро перебила его девушка, — Ближе к сути и меньше занудства.

— Первое постараюсь, а вот вторая задача кажется трудновыполнимой, — хмыкнул чародей, — В общем, человеческий мозг — одна из самых совершенных машин в этом мире. Но даже на нее можно повлиять извне. Нервный импульс в мозгу — это электричество. И разряд молнии, выступающий моим основным оружием, — точно такое же электричество. Они могут взаимодействовать между собой; собственно, псионика представляет собой то же самое, но только в противоположную сторону. Грамотно направив разряд, можно искусственно простимулировать те или иные отделы мозга, заставив человека думать, чувствовать и воспринимать не то, что он бы думал, чувствовал и воспринимал в противном случае.

Килиан развел руками:

— Конечно, процесс довольно хаотичен. Но я упорядочиваю его, добавив контроль вероятностей, чтобы воздействие проявилось именно так, как мне надо. Именно это я проделал с Джавдетом: я простимулировал центр подчинения в мозгу, заставив его воспринимать меня как вожака, волю которого нельзя оспорить или не подчиниться ей. Только благодаря этому он помог нам проникнуть в крепость, и только поэтому мы успели тебе на помощь до того, как халиф приступил к изнасилованию.

Лана сверлила его взглядом и не говорила ничего. И чем дольше она ничего не говорила, тем сильнее Килиан нервничал. Он чувствовал себя преступником на суде.

В ожидании неизбежного смертного приговора.

— Скажи хоть что-нибудь, — не выдержал ученый.

— Поправь меня, если я что-то не так поняла, — голос чародейки звучал холодно, как льды мифического Севера, — Ты искалечил разум человека, превратив его в безвольного раба, и теперь имеешь наглость утверждать, что в ЭТОМ есть что-то хорошее? Что ЭТО может быть хоть чем-то оправдано?!

— С одной-единственной поправкой, — поморщился Килиан, — Я искалечил разум врага. Врага, которого в любом случае пришлось бы убить в ходе боевых действий. На войне нет недопустимых средств.

С тихим звоном треснул еще один кристалл. Подобно погребальному звону колоколов по его душе, это напоминало о том, о чем Килиан предпочел бы забыть. Ведь тот солдат не был первым подопытным. К началу войны Килиан уже имел в своем распоряжении испытанную методику. И не все, на ком он ее испытывал, были для него настоящими врагами.

Жертва во имя науки. Тогда она казалась ему оправданной.

— Это неважно, — покачала головой Лана, — И знаешь, почему? Для них мы сами — точно такие же враги. Как бы ты отреагировал, если бы так поступили с тобой? Или со мной?! Это ты тоже оправдаешь, потому что «ну, это ж враг»?!!!

— Не оправдаю, — серьезно ответил юноша, — Но не удивлюсь.

— Не удивишься, — передразнила девушка, — Потому в мире и творится черт знает что, что вы сами делаете то, что осуждаете, когда это делают другие. Ты не хочешь, чтобы причиняли вред твоим близким, но думаешь ли ты о том, что каждый человек — чей-то близкий? И что неплохо бы тогда перестать делить людей на важных и неважных и понять, что важен ЛЮБОЙ человек?

— И что ты предлагаешь? — контратаковал Килиан, — Не сражаться с тем же Халифатом? Пусть творят с нами что хотят, зато мы сами останемся чистенькими? Это так не работает, Лана.

— Хватит извращать мои слова! — возмутилась чародейка, — Да, я понимаю, что это война. Я понимаю, что на войне подчас приходится убивать. Но есть граница между тем, что делать приходится, и тем, что делать недопустимо. Даже на войне. Или ты хочешь сказать, что если мы одержим победу, ты пойдешь насиловать женщин Халифата? А что, враг же! Горе побежденным!

— Не сравнивай, — поморщился учёный, — Все-таки здесь есть принципиальная разница…

— Конечно, есть! — перебила его девушка, — То, что сделал ты… Это еще хуже, чем насилие над телом. И мне жаль, если ты этого не понимаешь. Это значит, что я ошибалась в тебе, Кили.

Ладонь ее легла на собственные губы, будто пытаясь стереть с них след его поцелуя.

— И мне противно, что такой человек, как ты, поцеловал меня.

— Прости, — вздохнул юноша.

— Не прощу. Пока ты не поймешь, за что именно нужно извиняться.

— Лана, послушай…

— Я не собираюсь ничего слушать! Я ненавижу тебя, ясно? Ненавижу!

И с этими словами чародейка разорвала связь.

Тэрл не знал, о чем разговаривали колдуны, но из поведения эжени Иоланты вывод был очевиден. Не договорились.

— Идем, — даже не глянув на остальных, девушка направилась прочь.

Если честно, здесь Тэрл был здесь на стороне Килиана. Наивная ведьма попросту не понимала всей серьезности сложившегося положения. Он — понимал. Командующий гвардией ясно видел, что нынешняя война серьезнее всех, происходивших со времен Заката. В этой войне им потребуется любое преимущество, а у исследования учёного был огромный потенциал. Солдаты, которые не рассуждают, не ставят под сомнения приказы и без страха идут на смерть, — и все это не за счет долгих лет муштры, а за счет одной короткой процедуры. И это не говоря уж о возможности вербовки пленных без страха, что враг зашлет своего диверсанта. Воспользовавшись этой технологией в полную силу, можно было выиграть любую войну.

К сожалению, ведьма была, на взгляд Тэрла, слабым звеном их группы. Ее идеализм, ее ранимость, — все это делало ее уязвимой. Вынуждало полагаться на защиту таких, как он, готовых стрелять не задумываясь.

По мнению гвардейца, это отчетливо отдавало лицемерием.

Её характер был проблемой. Потому что для командующего гвардии очень важно было иметь возможность в полной мере полагаться на всех своих людей. Недопустимо, чтобы кто-то оказался неспособен выстрелить, упал в обморок или попросту не был готов использовать любые доступные средства для победы.

Иоланта должна была измениться. И если она не готова была сделать это сама, её следовало сломать и сложить заново.

Однако во время перехода заговаривать об этом с ней или с кем-либо еще Тэрл не собирался. Нужно было преодолеть как можно большее расстояние за дневной переход, и только полный дурак стал бы растрачивать дыхание на праздную болтовню.

То, что они шли через земли Порчи, воина не волновало. Он понимал, что Порча может представлять для них опасность, но понимал также, что ничего он с этой опасностью не сделает. С невидимой угрозой пусть разбираются чародеи, а не солдаты.

Твари Порчи — это уже ближе. Но единственная пока что встреченная тварь, которую Килиан окрестил Дозакатным словечком «зомби», не особенно устрашала. Нечувствительность к боли стала неожиданностью, но удар в голову обезвредил зомби без особых проблем.

Пару часов спустя путешественники столкнулись еще с одной тварью. Выглядела она грозно: пятиметровое сегменчатое тело, десять паучьих лап, вытянутая голова с впечатляющими жвалами, напоминающими жвалы жука-оленя.

Однако это было единственное, что она делала грозно. Едва показавшись, тварь с громким шипением поднялась на дыбы, но солдаты в ответ вскинули винтовки. Шквальный огонь разнес на части коричневатый панцирь, разбрызгивая во все стороны белесую жидкость, заменявшую этому существу кровь.

Килиан присвоил ему имя «инсектоид».

А вот от стаи чешуйчатых птиц, в которых ученый с непонятным восторгом опознал «псевдоархеоптериксов», было решено укрыться под густыми ветвями громадной ели. Уж очень большая была стая, да и существа, атакующие с воздуха, всегда были крайне неудобными противниками.

Солнце уже постепенно клонилось к закату, когда ученый вдруг остановился.

— Подождите, — сказал он.

Внимательно оглядевшись, он подошел к корням огромного дуба. Дубу этому было явно не меньше нескольких веков; ствол его не смогли бы обхватить все они, выстроившись вокруг него и взявшись за руки, а ветви уже не могли держаться на весу.

Но не сам дуб интересовал ученого. Торопливо раскопав землю у корней, он продемонстрировал окружающим ржавую железную табличку с какими-то непонятными письменами.

— Вот оно. Это один из Дозакатных языков. На нем говорили в Восточной Империи, соседней с ней Народной Земле и нескольких государствах поменьше.

— И что тут написано? — осведомился Тэрл, сильно сомневавшийся, что находка имеет какую-то ценность, кроме исторической.

— Гмундн, пятьдесят километров. Похоже, это дорожный знак. До Заката тут была автострада… Ну, нечто вроде дорожного тракта для скоростных перевозок.

Тэрл огляделся. На дорожный тракт это место не походило совершенно. Такой же лес, как и везде вокруг. Поистине, самым страшным и разрушительным оружием было и оставалось время.

— Грядет рассвет, — послышался низкий, рокочущий голос, напоминавший грохот камнепада.

— Кто это сказал?! — воскликнул Тэрл, внезапно почувствовав непонятный, противоестественный страх.

Нет, он, конечно, боялся чудовищ Порчи. Тот, кто не боится реальной опасности, — не храбрец, а всего лишь дурак. Но этот страх отличался от всего, что Тэрл когда-либо испытывал. Он был многократно сильнее, это во-первых. И во-вторых, воин не мог четко сказать, чего именно он боится.

Ведь вокруг них никого не было.

Перепугались и остальные. Резкими, отчаянными движениями паникеров прошедшие не одну битву солдаты водили стволами винтовок, выискивая источник голоса. Тихо запела Лана, накрывая их куполом щита. Один лишь Килиан, хоть и тоже боялся, но не спешил предпринимать что-то для защиты.

— Прекратить панику! — команда ученого звучала бы более убедительно, если бы его собственный голос не дрожал, — Этот голос. Он слишком низкий. К нему примешаны нотки инфразвука. Именно это пугает вас, действует напрямую на нервную систему.

— Откуда он исходит?! — спросил Тэрл с твердым намерением, найдя источник этого «интразвука», разрядить в него весь магазин.

— Откуда-то сверху…

— Грядет рассвет, — повторил голос.

И на этот раз отследить источник звука не составило труда. Собственно, догадаться можно было еще в первый раз, — но слишком уж невероятна была догадка.

— Это дерево… — озвучила общую мысль Лана.

Складка на стволе древнего дуба шевелилась, как будто рот, и голос раздавался именно из нее:

— Грядет Рассвет. Время Владык и время рабов. Время искалеченных тел и время искалеченных душ. Время погасших звезд в отражении моря. Время трех великих предательств. Предательство сердца расколет мир. Предательство крови обрушит империи. Предательство веры сожжет Небеса. Грядет Рассвет. Время рабов и время Владык. Так и станет.

— Ты понимаешь меня? — спросил Килиан, голой рукой потянувшись к древнему дубу, — О чем ты говоришь?

Но дерево не слышало его. Игнорируя вопросы, игнорируя нацеленное на него оружие, оно твердило:

— Грядет Рассвет Владык.

— Что такое Рассвет Владык?!

— Грядет Рассвет…

— Оно не слышит тебя, — голос Ланы по-прежнему звучал холодно и колюче, но в первый раз с момента стычки с зомби она решила обратиться к ученому, — Ты чувствуешь? Оно просто повторяет то, что знает. Повторяет, даже зная, что его никто не станет слушать…

— Это не только ему свойственно, — ядовитым голосом заметил он.

— А ваша способность общаться с деревьями? — торопливо спросил Тэрл, пока колдуны, чего доброго, не затеяли новую ссору. Гражданские…

— Уже пробовала, — ответила девушка, — Но это… не совсем настоящее дерево. Оно передает то, что получает, но получает оно это откуда-то извне. Как будто принимает чей-то сигнал. Собственного разума у него нет.

— И такое людям бывает свойственно, — прокомментировал Килиан, — В любом случае, нам нельзя здесь задерживаться. Длительное воздействие инфразвука чревато последствиями для нервной системы. Нам нужно двигаться дальше.

Возражающих не нашлось. Тэрл, однако, заметил:

— Мы не успеем пройти пятьдесят километров до темноты. Идти через этот лес в потемках — самоубийство. Нужно где-то разбить лагерь на ночь. Эжени, ваши растения смогут показать нам путь к какой-нибудь поляне?

— Они не мои, — хмуро ответила чародейка, в последние часы особенно мнительная к любому пренебрежению в свой адрес.

— Хорошо, НЕ ваши растения смогут найти нам поляну?!

— Смогут.

Они не понимали, просто не понимали!

Внешне Лана старалась сохранять спокойствие, но внутри ей хотелось рыдать и биться в истерике. Все эти взгляды… Они не понимали, что она чувствовала! Тэрл и остальные солдаты считали, что она вела себя неадекватно; они ничего не говорили об этом, но она чувствовала их отношение.

Они не понимали, как ей больно.

Лана чувствовала себя одинокой и непонятой. Не сказать чтобы она не привыкла к такому ощущению: хотя чародеи в Иллирии пользовались почетом и уважением за те силы, что им подвластны, в каждодневном общении их все равно предпочитали сторониться. Кто пожелает общаться с человеком, который говорит о странных и непонятных вещах, видит то, чего не видят другие, разговаривает с хомячком и плачет над «умершей» чашкой? Эжени всегда тонко чувствуют весь мир вокруг, чего никогда не понять людям, не умеющим или не желающим чувствовать подчас даже других людей. Даже Лейла, с которой Лана дружила с самого детства, могла не считать её сумасшедшей, но никогда по-настоящему не понимала. Они были хорошими подругами, но смотрели они на мир слишком по-разному.

Да, Лана привыкла быть одинокой среди людей. Гадким утенком, которому никогда не найти свою лебединую стаю. Но с Килианом, как ей казалось, все было совсем по-другому. Он не видел мир так, как она, но он хотел его увидеть. Стремился понять. Возможно, потому что сам он был столь же одинок.

Два одиночества встретились. Два замерзающих в холоде безразличия силились согреть друг друга.

Именно поэтому она назвала его другом и именно поэтому так сильно этой дружбой дорожила. Она дорожила этой дружбой… А он, казалось, делал все, чтобы дружбу разрушить. Сперва этот глупый поцелуй. Ну зачем, зачем он стал приплетать чувства, которым не было места? Зачем? Конечно, Лана понимала, что сама некогда поцеловала его первой. Но тогда это был просто выплеск эмоций, радость от того, что они остались живы. Она думала, что это понимает и Кили, что он не будет делать из этого далекоидущих выводов и питать ложные надежды. Ведь он пытался ее понять. Ведь она же рассказывала ему, кого любит на самом деле. Неужели он решил, что она может любить одного, а целоваться с другим? Или что его поцелуй заставит ее вдруг забыть о недоступном «принце»?

Когда же вскрылся обман с его экспериментами, Лана поняла, что Кили не понимает ее вообще. Он не понимает, что творит чудовищные вещи, — но вместо того, чтобы хотя бы попытаться понять это, он пытается убедить ее, что ничего плохого не сделал. Как ребенок, накалывающий бабочек на булавки и даже не пытающийся задуматься, что бабочкам тоже больно. Да, ребенок тоже просто не понимает. Но бабочкам больно. И точно так же больно было и Лане.

Она чувствовала себя преданной. Чувствовала, что ее открытостью, ее доверием цинично воспользовались против нее.

Вот почему нельзя открываться. Даже тот, кто кажется другом, кого она считала другом, все равно может причинить боль. Не со зла. Просто потому что даже он не поймет, чем именно причиняет ее. И именно поэтому после того разговора Иоланта Д’Исса вела себя холодно и отстраненно. Так легче.

Так безопаснее.

Путь продолжался. Ноги чародейки уже гудели от усталости, но она не жаловалась. Изо всех сил старалась не жаловаться. Еще утром она сказала бы о своей боли, но не теперь. Не показывать слабости. Та самая черта, которую она всегда так ненавидела в мужчинах, как бы иронично сие ни звучало.

Обещанная поляна, — одна из немногих в окрестностях, — обнаружилась через двадцать минут. По указаниям Тэрла солдаты принялись разбивать палатки и собирать хворост. Килиан занялся разведением костра, а Лана — приготовлением пищи. Вообще-то готовить чародейка всегда умела и любила. Она верила, что если вкладывать в это правильные чувства, то и тот, кто будет есть, станет капельку лучше. Сейчас, однако, это вызывало немало затруднений: сложно вкладывать те чувства, которых не испытываешь сама. Тем, что она сейчас чувствовала, ее спутников можно было скорее отравить. Но Лана постаралась собраться и сделать все как должно.

Следить за своими эмоциями — первое, чему учатся эжени. Выявить негатив и преобразовать его в нечто поистине прекрасное и гармоничное. Нельзя просто подавить его: рано или поздно любая плотина рухнет, и поток эмоций просто смоет наивного дурака, решившего, что жаркое пламя не будет обжигать, если дотрагиваться до него с закрытыми глазами.

После ужина отряд разошелся по палаткам. Большинство палаток были двухместными; только Лане, как единственной девушке, досталась отдельная. Вероятно, по той же причине, распределяя время вахты, Тэрл с самого начала сбросил ее со счетов. А может, просто потому что был о ней не очень хорошего мнения. В любом случае, Лана не имела ничего против этого. Сидение на страже, как и любое другое длительное монотонное занятие, вызывало у неё мрачные и тяжелые мысли.

Первым часовым стал немногословный солдат по имени Стефан. Вторая вахта досталась Килиану. Самую сложную, перед рассветом, Тэрл оставил за собой.

И хотя обычно Лана могла подолгу ворочаться в постели, в этот раз она едва успела завернуться в спальник, прежде чем провалиться в сон.

Килиан вызвался нести вторую вахту по собственной инициативе. Хотя учёный ненавидел просыпаться среди ночи и потом засыпать обратно, но еще больше он ненавидел продолжительное присутствие рядом посторонних людей. Килиан предпочитал проводить хотя бы часть времени каждый день или в полном одиночестве, или хотя бы в окружении немногочисленных самых близких людей. На протяжении перехода то и другое было равно невозможным.

В этом плане вахта была самым настоящим подарком судьбы. Знай себе поддерживай костер, поглядывай по сторонам и думай о своем. Сейчас это было ему особенно остро необходимо. Отбросить маски, перестать взвешивать каждое слово и сосредоточиться на том, что действительно гложет. Сейчас его мысли — только его.

Все сильнее приближался учёный к достижению своей цели. И чем ближе она становилась, тем сильнее подтачивали его душу сомнения и колебания. Как же прежде все было просто! Тогда, в самом начале. Как же все было просто тогда и как усложнилось сейчас.

Сейчас он уже не знал, что делать. Килиан знал, что когда встанет на место последний кусочек мозаики, многие из тех, кто сейчас сражался с ним бок о бок, обернутся против него. Они не поймут его мотивов, просто не поймут. Можно было попытаться объяснить, но он не верил в объяснения. Он не смог даже объяснить Лане, что его «чудовищные эксперименты» спасли ее от страшной участи. Ведь он прекрасно знал, что творил со своими рабынями Первый адепт.

Как легко было тогда, когда все они были лишь фигурами в его игре. Теперь же Килиан отчаянно пытался удержать это отношение: именно потому не желал он запоминать имен и лиц идаволльских солдат. Они были всего лишь солдатами, функцией, орудием, которое позволит ему одержать верх над адептами Лефевра. Так было бы гораздо проще…

…если бы не Лана.

Чародейка не была фигурой, и не была ей уже давно. В тот самый момент, когда она спряталась за его спиной от регенераторов, что-то в нем неуловимо поменялось. Она поверила в него, и он просто не мог предать эту веру.

Просто не мог. Даже зная, что тем самым рискует совершить еще более страшное, еще более невозможное предательство. Даже зная, что загоняет себя в ловушку, из которой нет и не может быть выхода.

Море и небо. Море и небо…

Килиан повторял эти слова, как мантру. Он подбросил дров в костер, просто чтобы хоть чем-нибудь занять руки. Не таким уж благословением оказалась при ближайшем рассмотрении эта вахта. Тяжелые мысли рвали его душу на части. В какой-то момент ученый поймал себя на том, что с надеждой ждет знакомого чувства проникновения в свой разум. Но этого не происходило, — и не должно было произойти сегодня. Его мысли принадлежали только ему. Он был один. Совсем один.

Всегда один.

Чародей обхватил себя руками, как будто вдруг ему стало холодно, — хотя объективно огонь горел жарко, да и ночи в этих широтах были еще вполне теплыми. Одиночество. Он смеялся над этим словом. «Организованному разуму возможность без помех пообщаться с самим собой только приятна», любил говаривать он. Но лишь теперь, благодаря Лане, он понял, что смеялся над одиночеством только потому…

…что был одинок всегда.

Он вспомнил глаза, похожие на бездонное небо. А потом в памяти всплыла улыбка Ланы. Улыбка, видеть которую было ему столь приятно. Улыбка, право видеть которую он потерял навсегда. Из-за того, что сделал… И из-за того, что еще только предстояло сделать.

Повинуясь внезапному порыву, чародей поднялся на ноги и откинул полог единственной в лагере одноместной палатки. Чародейка спала на боку, завернувшись в спальник и прижав колени к животу. Её лицо было напряжено: неприятное что-то ей снилось. А Килиан так надеялся, что хотя бы во сне она улыбнется.

И все-таки, даже хмурая, она была прекрасна. Не потому даже что у нее было такое утонченное лицо или безупречная фигура. Нет, в другом была настоящая причина. Её чувства — вот что привлекало его. Или даже скорее способность чувствовать, — в полной мере, целиком отдаваясь и радости, и печали. Как будто Килиан находил в ней то, что сам он утратил давным-давно.

Как много бы отдал Килиан, чтобы она была с ним! И дело было даже не в обычном сексуальном влечении, хотя и его глупо было бы отрицать. Он хотел, чтобы их судьбы слились воедино. Хотел вместе смеяться и вместе плакать. Хотел пройти весь жизненный путь рука об руку с ней.

Вот чего он хотел. Но вместо этого неумолимая река Времени несла их к неизбежному порогу, преодолеть который дано не всем. Он сделал почти все, что мог, чтобы ей не пришлось с этим столкнуться, но все впустую.

Почти все, что мог.

Чародей почти удивился, когда на кончиках его пальцев без какого-либо внешнего источника сил заискрил разряд энергии. Так просто. Потянуться к Лане сейчас, пока она спит. Пока она беззащитна. Прикоснуться к ее виску и изменить ее разум. Он захочет, чтобы она пережила Рассвет Владык, — и она будет жить. Он захочет, чтобы она осталась с ним, и она останется с ним. Он захочет, чтобы она его любила, и она будет его любить.

И все снова станет просто. Не будет никаких сомнений, никаких колебаний. Не придется ему совершать страшный выбор. Просто делай то, что считаешь правильным, и любимая женщина всюду последует за тобой.

«Как рабыня?»

Эта мысль слегка привела его в чувство. Рука, уже потянувшаяся к голове девушки, замерла, будто наткнувшись на невидимую стену.

Рабыня… Не такой судьбы он желал для Ланы. Когда Килиан спасал ее из лап адептов Лефевра, он делал это не потому что хотел занять их место. Он хотел ее любви, но он хотел настоящей любви, а не результатов электрической стимуляции соответствующего отдела мозга.

А по-настоящему любить она смогла бы, только будучи свободной. Только сейчас Килиан в полной мере осознал, почему Лана заявила ему, что его эксперименты для нее еще страшнее изнасилования.

Для нее, живущей чувствами и волей, лишение свободы личности было поистине ужаснейшей участью, какую только можно себе представить.

«Более ужасной, чем смерть?»

Коварный червячок сомнения снова стал пожирать его душу. Да, Килиан никогда не позволил бы себе изменить разум Ланы только ради того, чтобы сделать ее своей любовницей. Но сейчас ведь вопрос стоял не об этом. Уже завтра они достигнут Гмундна. И если он сейчас ничего не сделает, то скорее всего, она умрет.

Скорее всего. А если нет? Что, если он ошибается? Ведь он же не всеведущ. Может быть, все обойдется?

Может быть, все обойдется. Килиан НЕНАВИДЕЛ эту фразу. Такие слова были для него воплощением отказа от контроля над собственной судьбой. Чародей не мог принять этого, поэтому-то одной из первых форм магии, которой он овладел, оказался контроль вероятностей, безмолвное послание ко Вселенной: «Моя судьба в моих руках». Но чтобы изменить будущее, нужно было знать, как должны развиваться события, чтобы случилось именно то, чего он хотел. А Килиан… не знал этого. Все триггеры вероятностей готовил он для того, чтобы выиграть битву с адептами Лефевра, и мог лишь с ужасом думать о том, что случится, когда раскроются ворота Тюрьмы Богов.

— Килиан. Что ты делаешь?

Это был голос Тэрла. В своих раздумьях чародей пропустил момент смены вахты, но опытный воин без труда проснулся и сам.

Проснулся в самый неподходящий момент.

— Прошу прощения, — ответил учёный, — Слегка… увлекся. Не беспокойся, я продолжаю наблюдать за обстановкой.

— Я вижу, — в голосе гвардейца прорезалось нечто похожее на сарказм, — Главное, чтобы твоя «обстановка» не проснулась.

Спина ученого загораживала пальцы рук, поэтому того, что действительно внушало бы беспокойство, Тэрл не видел. Но все же Килиан торопливо впитал энергию заклинания, болезненно обжегшую пальцы. Еще не хватало, чтобы «обстановка» и вправду проснулась.

Тем временем командующий продолжил:

— Мне отнюдь не хочется, чтобы ваши неуставные отношения помешали успеху дела. Хоть вы и не входите в армию Идаволла, но в этом походе вы под моим командованием.

— Между мной и Ланой нет никаких отношений, — ровным голосом ответил юноша.

— Но ты хотел бы, чтобы они были, — безжалостно констатировал Тэрл.

— Чего я хотел бы — не твое дело, — вот это Килиан сказал гораздо резче, чем планировал, — Я держу свои чувства в узде. Они не помешают успеху дела.

Кого он пытался убедить в этом? Командующего? Или себя?

— Надеюсь на это, — медленно кивнул воин, — Надеюсь, что ты будешь в состоянии сделать все, что от тебя потребуется, не отвлекаясь на сантименты.

Ученый обернулся и внимательно посмотрел на него:

— А ты сам? Ты сможешь сделать все, что потребуется от тебя?

— Моя верность и… исполнительность несомненны, — с легким удивлением ответил гвардеец, — Я мог допустить ошибку, но я всегда исполнял приказы, принимал решения и следовал им до конца.

— Тогда ответь мне, Тэрл, — с вызовом продолжил Килиан, — Тебе ведь был отдан приказ вонзить мне нож в спину, если у тебя возникнут сомнения в моей благонадежности?

— Нет, — невозмутимо сказал воин, после чего так же невозмутимо пояснил:

— Метод убийства оставлен на мое усмотрение. Если тебе так интересно, то я предпочел бы всадить тебе пулю в голову.

— Что ж, — хмыкнул чародей, — Я учту это.

— Ты намекаешь, что оружие в моих руках даст осечку? — заинтересовался Тэрл.

— Разумеется.

Они усмехнулись синхронной, одинаковой усмешкой, исполненной взаимопонимания. Такое понимание характерно для давних друзей… Или не менее давних врагов. Врагов, изучивших все ходы друг друга, но всегда готовых продемонстрировать друг другу новые. Не ради победы. Ради наслаждения самим поединком.

Килиан вдруг почувствовал, что если Тэрл сейчас выхватит меч и атакует, то он не успеет произнести заклинание, а опоры палатки не дадут уклониться в сторону. Единственным вариантом будет выхватить шпагу и принять удар на жесткий блок. Но если удар будет нанесен сверху, то куда более тяжелый клинок запросто переломит тонкое лезвие шпаги.

Однако в эту игру можно играть и вдвоем. И Тэрл, хоть и не обладал познаниями в колдовстве, почувствовал, что Килиан уже учел возможность потери оружия в вероятностях, скорректированных для боя с армией Халифата. Если противник переломит его клинок своим, то обломок клинка попадет прямо в глаз переломившему. В результате ранены будут оба, и еще вопрос, кто сильнее.

— Твоя вахта уже закончилась, — напомнил Тэрл.

— Я помню об этом, — кивнул Килиан, — Четыре часа, все спокойно.

Вернувшись в свою палатку, чародей отправился спать. Как забавно: в детстве он воспринимал сон как маленькое путешествие во времени. Ты закрываешь глаза в настоящем — и перемещаешься на несколько часов в будущее.

Только вот теперь это будущее было исполнено неизбежных потерь и предательств.