Последующие три дня были крайне насыщенными. Герцог поставил целью отвоевать море, и спасательной команде пришлось присоединиться к этому в добровольно-принудительном порядке.

Первоначально высокое военное командование рассчитывало сделать ставку на молнии Килиана, но на дистанциях морского боя они показали себя совсем не с лучшей стороны. Его чарам нашлось иное применение: за счёт контроля вероятностей учёный обеспечивал желаемую погоду, направляя попутный ветер в паруса идаволльских кораблей и насылая шторма и мертвый штиль на эскадры халифата. Также время от времени он присоединялся к Тэрлу и Амброусу в абордажной команде: тут его боевая магия была куда как более эффективна.

Что до Ланы, то для неё очевидная работа нашлась сразу. Стоило ей хоть немного прийти в себя после полета, как Герцог велел направлять к ней тяжелораненых. И если вначале молодая целительница вызвала нездоровый ажиотаж среди оголодавших по женской ласке моряков, то после первой же демонстрации колдовской силы Килиана внимание к ней ограничилось взглядами. Как быстро поняла девушка, из-за обстоятельств их появления на борту многие прочно уверились, что между ними роман, и попасть под горячую молнию не хотелось никому. Да и Килиан подливал масла в огонь, держась рядом с ней, всячески опекая и зачастую ввязываясь в ссоры. Лану это злило до крайности, но она не вмешивалась и не возражала вслух. Во-первых, чувствовать себя под защитой его репутации было гораздо спокойнее, чем оставаться один на один с мужской похотью. А во-вторых… в главной причине, по которой ее так возмущала эта игра, чародейка не призналась бы даже себе самой.

Амброус с ней больше не заговаривал. Да и когда на второй день Лана попыталась сама завязать беседу, изящно и вежливо уклонился. Чародейка объясняла себе это тем, что маркиз был сильно загружен делами, которые поручил ему отец…, но все равно было больно.

Слишком ясно она понимала, что на самом деле причина гораздо проще. В конце концов, и Килиан, и даже Тэрл, не менее занятые в походе, все же находили для неё время.

Тэрлу, кстати, Лана слегка завидовала. Командующий гвардией видел за их маневрами четкий рисунок военной кампании, понимая в каждый момент, что происходит, что и зачем они делают. Ни в один момент времени он не чувствовал, что идет вслепую за повадырем. Для чародейки же морские сражения очень быстро слились в единую неразличимую массу, и даже где они вообще находятся, понимала она отнюдь не всегда. Что-то ей пытался объяснять Кили, но… Кили и объяснения — это та ещё трагедия с элементами комедии. В большинстве случаев все, чего он таким образом добивался, это ее головная боль. Впрочем, Лана все равно его слушала. Это был редчайший случай, когда учёный готов был рассказать хоть что-то по собственной инициативе.

Все, что поняла девушка: они побеждали. Эскадры халифата становились все меньше и все быстрее обращались в бегство. Почти перестали попадаться брандеры, да и до абордажа дело доходило уже не каждое сражение. Все реже поступали раненые… да и ранения были уже не столь серьезны. Как Лана узнала впоследствии, первоначально Герцог разрешил обращаться за исцелением только тем, чьи раны действительно угрожали боеспособности. И только когда таких не осталось, к ней допустили остальных.

На третий день вдали показалась суша. Это не были знакомые берега Полуострова: герцогский флот вышел к Черному континенту.

Высаживаться не стали: вместо этого эскадра разделилась на две части. Половина кораблей отправились вдоль берега на север, вторая же на юг. И хотя Лана всегда была существом крайне теплолюбивым, очень скоро она почувствовала, что ей ужасно жарко. Пот заливал глаза. Хотелось убраться с палящего солнца, но любопытство всё-таки пересиливало. Как ни странно, немного помогало взятое в крепости для маскировки одеяние: хотя казалось бы, в нескольких слоях черной ткани жара должна была стать непереносимой, одежда черных была скроена до того хитро, что скорее наоборот, охлаждала.

Плыли они долго. Похожие друг на друга песчаные берега вскоре успели наскучить своим однообразием, но Леандр продолжал внимательно всматриваться в пейзаж. Он никак не комментировал увиденное, но каждый увиденный прибрежный форт заставлял его хмуриться. Не не радовался он и тогда, когда укреплений не встречалось на протяжении более чем часа пути. Наконец, Герцог махнул рукой, отдавая команду к отступлению. Несколько горячих голов, призывавших обстрелять побережье, он остудил одним лишь взглядом, вызвав тем самым зависть Килиана и Амброуса.

— Ты что-нибудь понял? — шепотом спросила Лана у ученого, когда корабли удалялись от берегов.

— Его Светлость хотел вернуть черным их любезность, — пояснил юноша, — Блокировать их в портах, лишив возможности вести торговлю и морские поставки. Но оказалось, что он не представлял себе в полной мере протяженность их побережья. Цепь вышла бы слишком редкой, и прорвать ее массированным ударом не составило бы труда. Ну, это в лучшем случае. Вообще же, судя по Дозакатным картам, едва ли нам вообще хватит кораблей блокировать все их берега.

Иоланта задумчиво кивнула. Странно было думать, что они воюют с жителями целого континента. Ведь общеизвестно было, что после Заката жизнь осталась только на Полуострове, на крошечном клочке суши с едва ли двадцатью миллионами жителей.

Похоже, что нет ничего более лживого, чем общеизвестные вещи.

А между тем, к беседовавшим чародеям подошел Герцог Леандр Идаволльский. Проигнорировав Килиана, он сходу обратился к Лане:

— Следуйте за мной. Немедленно.

Переглянувшись, учёный и чародейка направились на нижние палубы, едва поспевая за размашистым шагом правителя. Хотя Килиана никто не знал, напрямую ему никто присоединиться не запрещал. А отпускать Лану одну юноша явно не собирался, за что она где-то в глубине души была ему очень благодарна.

Пройдя мимо кают и орудий, троица спустилась в трюм. И едва они вошли, как чародейка скорее даже не услышала, а ощутила всем телом слабый болезненный стон.

— Тут кто-то есть? — удивлённо спросила девушка.

Кили ничего не сказал, но судя по приподнявшимся бровям, он тоже слышал. А Леандр уже вел их дальше.

За бочками с порохом и запасами провианта обнаружился топчан, на котором лежал израненный, изможденный человек. Блеснули в полумраке стальные цепи, надёжно сковывавшие его руки и ноги.

«Пленник? Ещё один воин халифата?»

Нет… Когда ее глаза немного привыкли к освещению, Иоланта поняла, что его кожа все же светлее, чем у солдат. Такой оттенок она уже видела…

Точно. Это был один из рабов с потопленной галеры. Лане даже показалось, что она узнала его лицо, хотя как раз в этом не была полностью уверена. Глаза гребца были закрыты, и он болезненно метался в горячечном бреду. Многочисленные раны его были наскоро перевязаны, но и только; струившийся пот выдавал лихорадку.

— Мы выловили его вскоре после спасения моего сына, — пояснил Герцог, — Сможете исцелить его?

— И вы позвали меня только сейчас?! — негодующе воскликнула девушка.

Страшно было даже представить, какую боль испытывал несчастный гребец все это время. Три дня сущего Ада из-за того, что ему не оказали своевременную помощь.

А если бы он умер за это время?

— Это было менее приоритетно, чем раны моих людей, — невозмутимо ответил Леандр.

Чародейка смотрела на него испепеляющим взглядом, но Герцога это, казалось, совсем не трогало.

— Приступайте, эжени, — спокойно приказал он.

Разозленно вздернув подбородок, Лана обернулась к раненому и запела, направляя живительную энергию сквозь его тело. Можно сказать, что в каком-то смысле иноземец был счастливчиком: несмотря на огромное количество ранений, ни одно из них не угрожало его жизни сама по себе. Он потерял много крови, и раны его воспалились, но внутренние органы оказались по большей части целы.

Гнев отступил: понятия «гнев» и «исцеление» для эжени несовместимы. Энергии, пропускаемые через израненное тело, были окрашены заботой и состраданием. Когда Лана только начинала изучать искусство исцеления, самым сложным для неё было, исцеляя чужие раны, не перенимать их на себя. Со временем, однако, чародейка приучилась держать в памяти: она ощущает боль другого человека, но она не этот человек. Сострадать — не значит страдать.

С болезненным хрустом встали на место сломанные кости. Исчезли синяки и кровоподтёки, придававшие смуглой коже раба пятнисто-желтоватый оттенок. Затянулись шрамы, как свежие, от картечи и осколков, так и застарелые, от плети надсмотрщика. Наконец, пройдясь напоследок ещё раз по внутренним органам, чародейка направила остаток своей творческой силы на простую подпитку измученного тела, наделяя его ресурсом для того, чтобы поскорее восстановиться самому. Раб уже не стонал; его дыхание стало размеренным. Правда, теперь он ужасающе храпел.

— Пусть поспит, — с лёгкой улыбкой сказала Иоланта, — Я исцелила его раны; все, что необходимо ему сейчас, это самый обыкновенный отдых.

— Благодарю вас, эжени, — чуть поклонился Леандр, — Когда мы сможем расспросить его?

— Примерно через пару часов, — поморщилась девушка.

Это откровенно потребительское отношение Герцога к людям злило его до крайности. Он как будто спрашивал мастера, когда будет готов его заказ.

И как будто не думал о том, что этот заказ — живой человек.

— Боюсь, что гораздо позже, — как-то сумрачно усмехнулся Килиан.

Оба взгляда скрестились на нем. Юноша развел руками:

— Что вы так на меня смотрите? Мне, конечно, лестно, что вы столь высокого мнения о моих лингвистических талантах, но изучить новый язык за два часа, не имея возможности ни прочитать тексты на нем, ни побеседовать с носителями языка? Боюсь, что это слишком даже для меня.

Лана досадливо поморщилась. Могла бы и сама сообразить: ведь и на корабле Кили пришлось объясняться с рабами жестами. Герцог же лишь спросил:

— Вы уверены, что эти люди не говорят на языке Дозакатных?

— Нет, — беспечно бросил учёный, — Но на тех четырех из них, которые более-менее знаю я, точно не говорят. А чтобы проверить остальные, мне потребуется доступ к книгам и опять же время.

На суровом лице Герцога появилось едва уловимое выражение неудовольствия… Точнее, то, что для обычного человека казалось бы неудовольствием.

Для невозмутимого Леандра Идаволльского это была скорее крайняя степень бешенства.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы изучить их речь?

— При условии возможности регулярно общаться с носителем языка и доступа к столичной библиотеке… — Килиан задумался, — Полагаю, пара недель на составление базового понятийного набора и чуть меньше полугода на изучение деталей. Быстрее, если мне заранее дадут список вопросов, чтобы я мог составить необходимый вокабуляр, не отвлекаясь на ненужное.

— Меня другое интересует, — глаза Ланы опасно сузились, — Все это время вы собираетесь держать его в цепях, как пленника?!

Когда в её голосе появлялись такие нотки, даже двухкратно превосходящие её весом мужчины предпочитали поостеречься. Но Леандр спокойно выдержал ее взгляд.

— Он будет пленником до тех пор, пока мы не уверимся в его полной и однозначной безопасности.

— Он был рабом наших врагов! — возмутилась девушка.

— Да, это правда, — кивнул Герцог, — И это делает его вдвойне опасным. Черни свойственно пьянеть от запаха свободы. Даже восставшие крестьяне творят зверства, чтобы уверить себя, что они больше не чья-то собственность. Страшно представить, на что способны получившие свободу рабы.

— Лана, мне жаль, но он прав, — негромко, нехотя отметил Килиан, — История знала такие случаи. Почти всегда это заканчивалось большой кровью.

Чародейка перевела взгляд с одного на другого и коротко спросила:

— Тогда чем мы лучше халифата?

Герцог ничем не выдал своей реакции. Он не дрогнул, не отвел глаза. Но каким-то десятым чувством Лана поняла, что этим простым вопросом ей все же удалось его задеть.

— Я сделаю вид, что не слышал этих слов, в знак признательности за спасение моего сына. Но на этом разговор окончен. И еще одно. Ваше награждение состоится по возвращении в столицу. Постарайтесь заранее решить, чего хотите в награду. Не люблю чувствовать себя должником.

В Идаволл они возвращались героями.

Хотя война ещё не была окончена, разрушение базы на островах и убийство халифа, проходя через десятки пересказов, превращались в эпический штурм темной цитадели и победу над самым настоящим властелином Тьмы. Как вскоре стали рассказывать в народе, Первого адепта сразил в поединке лично Амброус, которому остальные лишь принесли меч и исцелили раны. Килиан был возмущен до глубины души, упрямо повторяя, что это заслуга Ланы, но сама чародейка не желала об этом говорить. Она не хотела, чтобы массовое убийство, столькими людьми принимаемое за подвиг, хоть как-то связывали с ней.

Она хотела бы забыть эту историю как можно скорее.

Увы, такой возможности им никто не давал: какое-то время после возвращения все четверо оказались в центре всеобщего внимания. Вокруг Килиана все время увивались какие-то девицы, включая как простолюдинок, так и дворянок из достаточно низких родов, чтобы обратить свой взор на безродного алхимика. Учёный забавно смущался, злился на себя за это смущение и пытался скрыть его за образом загадочного и порочного гения. Отчего, по мнению Ланы, смотрелся ещё забавнее. Девушкам, впрочем, нравилось.

А вот кто совершенно не смущался, так это Тэрл. Невозмутимо, как нечто само собой разумеющееся, он принимал свою порцию славы и, Лана точно знала, неоднократно пользовался возникшим интересом к себе. Впрочем, ему, герою многих войн, уж наверное было не привыкать.

Как реагировал Амброус, принимал ли он свою славу или благородно рассказывал правду, Лана не знала. Она не видела его толком на протяжении почти недели.

До тех пор, пока не настало время официального чествования.

Очередная официальная церемония. Вообще, Иоланта Д’Исса никогда не имела ничего против приемов, балов и светских раутов. Стереотип об их мучительности казался ей смешным и нелепым. Но одно дело — появиться на балу в качестве ученицы чародея и компаньонки маркизы, а совсем другое — вот так вот, идти к трону Герцога через расступающуюся толпу под прицелом сотен глаз, ловящих каждое её движение и будто ждущих её ошибки.

Будто готовых растерзать её насмешками и пересудами.

Зал ей, кстати, не понравился. Тронный зал идаволльской столицы был роскошен, но ему недоставало изящества. Дубовая отделка и маленькие окна создавали давящее впечатление; света хватало, чтобы видеть, но не для того, чтобы чувствовать себя комфортно. В довершение прочего, развешанные на стенах идаволльские знамёна с языками багряного пламени вызывали постоянное ощущение, что дворец горит. В общем, самое то для успокоения нервов, да…

Скосив глаза вправо, Лана посмотрела на Килиана, ища успокоения в его ироничной уверенности, но оказалось, что он нервничал точно так же. В какой-то момент девушке даже показалось, что он нервничал еще сильнее. Казалось, он вообще не обращал особого внимания на толпу: мысли его были сосредоточены на чем-то другом. На чем-то неприятном.

Хорошо хоть Тэрл сохранял спокойствие. По-военному четко он двигался на шаг впереди, задавая темп их маленькому отряду. Именно он первым подошёл к трону и плавным движением опустился на одно колено. Парой секунд позже его примеру неловко последовал и Килиан. От женщин обычаи Идаволла преклонять колени не требовали, поэтому Иоланта сделала книксен.

— Сегодня, — разнесся над тронным залом гулкий бас Великого Герцога Леандра Идаволльского, — Мы собрались здесь, чтобы чествовать героев, нанесших сокрушительное поражение нашему чудовищному врагу и спасших жизнь моему сыну. В это темное время такие люди, как они, вселяют надежду в меня, мою страну и весь Полуостров.

Наверное, это должно было быть приятно, но Лана слишком четко видела, что речь заучена и отрепетирована заранее. Искренности в ней не было никакой, и как любое лицемерие, она откликалась в сердце лишь глухой злобой.

— Сэр Тэрл Адильс, — продолжил Герцог, — Высокое собрание хорошо знает тебя. Ты верный защитник Идаволла, десять лет возглавлявший мою личную гвардию. Поведай же мне: чего ты хочешь в награду за нынешний свой подвиг.

— Лучшая моя награда — возможность служить своей стране, — скромно ответил воин.

Лана, впрочем, поняла, что это была лишь дань вежливости и неписанным традициям. Леандр ни за что не оставил бы Тэрла ненагражденным.

— Твоя верность восхищает. Ты сможешь служить своей стране… в качестве господина Миссены.

Мысленно Лана зааплодировала. Изящное решение. С одной стороны, Миссена была большой территорией, и никто не посмел бы сказать, что эта награда мала или недостойна проявленной доблести. А с другой, располагалась она на юго-западе и омывалась двумя морями, представляя собой удобный плацдарм для закрепления на Полуострове. Нападение на нее кораблей Халифата было лишь вопросом времени.

Наверняка это понимал и Тэрл. И уж он-то готов был приложить все силы, чтобы нападение Миссена встретила во всеоружии. Чтобы день, когда Халифат решил вторгнуться туда, стал самым кошмарным днем в жизни его солдат.

От этих размышлений Иоланту оторвал голос Герцога. Обычно что в Иллирии, что в Идаволле женщин награждали уже после мужчин, но по какой-то причине Леандр перешёл сразу к ней.

— Эжени Иоланта Д’Исса. Хотя вы не входите в число моих подданных и служите дружественному герцогскому дому Иллирии, я не могу оставить без внимания ваших заслуг перед Идаволлом. Если бы не ваше волшебство, мой сын был бы мертв. Знайте же, что отныне и вовеки, как бы ни складывались отношения наших стран, в Идаволле вы желанная гостья.

— Благодарю вас, Ваша Светлость, — склонила голову девушка.

— Поведайте же мне, чего вы хотите в награду.

Чародейка глубоко вздохнула. Всю эту неделю она раздумывала над этим вопросом и в итоге пришла к решению. Может быть, не самому разумному, но… все-таки самому правильному.

— Ваша Светлость, я прошу о том, чтобы вы пересмотрели свое решение в отношении того человека, о котором мы говорили на корабле. Я полагаю, что он заслуживает шанса на жизнь и свободу.

Ещё тогда Герцог предупредил, чтобы они не смели упоминать, что один из рабов с корабля халифата выжил. Поэтому она выбрала самую нейтральную и обтекаемую формулировку, не уточняя ни слова о личности того, за кого просила. Но что-то подсказывало, что Леандр Идаволльский не станет ловить ее на неоднозначности, чтобы обмануть с наградой. Это было бы для него слишком… мелочно, что ли.

— Вы могли бы попросить о чем угодно для себя, но вместо этого вы просите за другого, — в его голосе послышалось лёгкое удивление с оттенком уважения, — Поистине, у вас доброе сердце, эжени. Что ж, пусть будет так. Я пересмотрю дело этого человека.

От Ланы не укрылось, что ничего конкретного правитель ей не обещал. Пересмотреть — еще не значит прийти в итоге к иному решению. Но на большее рассчитывать она едва ли могла.

Настаивать сейчас — верный способ все испортить.

— Килиан Реммен, — продолжил тем временем Леандр, — На вашей совести поступки, которые сложно не осудить. И все же, вы сделали очень многое для нас. Взгляните все: оружие, сделавшее возможным это, было создано его рукой и его знанием.

По его сигналу слуги сорвали алую занавесь, демонстрируя прибитые к стене над самым троном, как охотничьи трофеи, обгорелые головы чудовищ-регенераторов.

Безмолвное свидетельство мощи Идаволла.

— Поведайте же мне. Какой награды вы просите за свои заслуги?

Килиан молчал. Странно. Насколько успела его узнать Иоланта, учёный был не из тех, кто в принципе может не решить заранее, о чём попросить. Да и в первую их встречу он обмолвился, что у него уже есть идея… Чуть подумав, Лана пришла к выводу, что сейчас он скажет что-то, от чего уже окружающие в изумлении замолкнут.

И Кили не подвёл:

— В награду за свои заслуги я прошу лишь о возможности переговорить с вами наедине. Место и время — на ваше усмотрение, но я хочу, чтобы наш разговор не слышал никто, кроме меня и вас. Включая как вашу личную охрану, так и тех людей, что вы отправили присматривать за мной втайне от меня.

На мгновение мелькнула мысль, а только ли за ним «присматривают» (следят, иными словами). Мелькнула и пропала: в очередной раз Кили подкинул головоломку. Зачем ему это? Каким бы хитроумным он ни был, интриган из ученого был, как из виверны оперная дива. Дипломатичности ему недоставало. И он не сказал «я попрошу награду в отсутствие свидетелей». Нет, как будто… этот разговор и был для него наградой.

— Вы заинтересовали меня, — заметил Герцог, оглядывая его изучающе.

И почему-то Лане подумалось, что понимает он гораздо больше, чем она.

Гораздо больше.

— Разумеется, я готов оставить оружие, — торопливо заверил учёный.

— Нет необходимости. Я прекрасно понимаю, что если бы вы хотели меня убить, то сделали бы это не клинком. Пойдёмте в мой кабинет: лучше разрешить все вопросы сразу, чем бесконечно откладывать. Господа, прошу простить нас: мы вскоре вернемся.

В кабинет Герцога Килиан шел, как на эшафот. С большим трудом подавлял он в себе малодушное и недостойное желание идти чуть помедленнее… И ещё чуть помедленнее… И ещё немного…

Его мозг ученого, привыкший подвергать все сомнению, не щадил и его самого. Чем ближе становился судьбоносный разговор, тем больше Килиан сомневался в себе. Что, если он поступает глупо? Что, если в его действиях нет никакого реального смысла? Если это всего лишь каприз мальчишки, упрямо считающего, что мир вращается вокруг него?

Ведь в сущности, что могло случиться? Даже при самом худшем раскладе — не казнит же его Герцог за дерзость. Что он теряет?

Килиан знал, что он теряет. Всего одну вещь. Ту самую вещь, которую терять больнее всего, но которую подчас необходимо потерять, чтобы, освободившись от драгоценного груза, с новыми силами двигаться дальше.

Он терял иллюзии.

— Присаживайтесь.

Опустившись в свое кресло, Леандр указал юноше на стул для посетителей. Учёный, однако, остался стоять.

— Ладно. Так о чем вы хотели поговорить со мной?

О чем он хотел поговорить…

Долгие четырнадцать лет Килиан представлял этот разговор. Он думал, что он скажет. Пытался просчитать, что ответит Герцог Леандр Идаволльский. Иногда с удовольствием представлял, как меняется в лице гордый герцог, поняв, кто перед ним. Как начинает, на глазах теряя достоинство, оправдываться, но Килиан обрывает его холодными, жестокими словами, напоминающими приговор. Иногда, напротив, в его воображении Герцог контратаковал. Завязывалась словесная игра, напоминающая поединок.

Поединок, в котором Килиан победил бы, — а иначе какой смысл. Поединок, в котором он отплатил бы за все.

Теперь он понимал, что был идиотом. Все то, что он напридумывал себе, не стоило выеденного яйца. Отрепетированная речь пропала втуне: учёный вдруг понял, что она будет звучать смешно, нелепо и жалко. Да и есть ли слова, в которые можно облечь горечь и обиду, сжигавшие его изнутри долгие годы?

Как рассказать, каково это — быть сыном парии? И что ещё ужаснее — сознавать, что парию из своей матери сделал ты сам, самим фактом своего рождения? Одинокая женщина с ребенком неизвестно от кого… Да, для всех соседей именно неизвестно от кого. Она не желала ничего рассказывать им. Да и кто бы ей поверил? Только сам Килиан, и больше никто.

Как передать, как она умирала? Эпидемия в нижних кварталах. До Идаволла она не дошла, а иллирийскую знать защищала магия эжени. Страдало только простонародье. Килиан тогда не заболел по случайности. Чудом, говорили некоторые; ведь он до последнего сидел рядом с матерью и держал ее за руку. Он видел, как жизнь покидает ее тело.

Как рассказать, что ее последние слова были «Леандр…»? Что даже перед смертью она звала того, кого полюбила, несмотря ни на что?

Никак. Все было бесполезно. Он приложил столько усилий для этого разговора… и теперь понимал, что все это время лишь бессмысленно гонялся за болотным огнем. Что бы он ни сказал, Герцог просто не поймет.

И именно поэтому говорить он ничего не собирался.

— Я слушаю, — напомнил о себе собеседник.

— Прошу прощения, Ваша Светлость, — чуть поклонился Килиан, — Я передумал. Мне не нужно ничего вам сказать. Простите, что отнял у вас время.

«Трус! Слабак! Тряпка!»

С трудом сохраняя спокойное выражение лица, чародей развернулся к выходу. Провожаемый удивлённым взглядом Герцога, он повернул ручку двери. И лишь ступив на порог, Килиан услышал вопрос:

— Прежде, чем вы уйдете… развейте мое любопытство. Вы не аристократ. С купеческими династиями вы тоже не связаны. И даже мои осведомители в окружении Братства Теней, некоронованных королей столичных улиц, ничего о вас не слышали. Как же так вышло, что вы получили столь престижное и дорогостоящее образование?

Килиан сбился с шага. Вопрос казался издевательским.

«Он сам об этом заговорил. Неужели так сложно сказать всего пару слов?»

— Я бастард, милорд. Моя мать — портная-простолюдинка, но отец — высокородный аристократ. По его приказу нам выплачивалось содержание вплоть до ее смерти и моего восемнадцатилетия. А там уже я мог обеспечить сам себя за счёт познаний в колдовстве.

Смысла прятать свои знания за хитрыми формулировками не было уже давно.

— Вот как… — задумчиво протянул Леандр, — Должно быть, эта женщина была ему очень дорога.

Чародею вдруг очень сильно захотелось ему вмазать.

— Ему было на нас плевать. Он лишь делал то, чего, как ему казалось, требует его честь.

— Это он вам сказал?.. — осведомился Герцог.

— Я никогда его не видел, — ответил маг, — Он никогда не интересовался моей судьбой. Наводит на определенные рассуждения, вы не находите?

Леандр покачал головой:

— В таком случае, не стоит судить, не зная точки зрения другой стороны. В мире аристократов есть много сложностей, о которых вы едва ли даже подозревали.

— Если вы хотите сказать, что он тут жертва, а мама сама виновата, — агрессивнее, чем следовало бы, оборвал его юноша, — То считайте, уже сказали. И я вас не послушал; можете считать, что это свидетельствует о моей глупости или ограниченности, мне все равно. Я могу идти?

— Идите, — невозмутимо кивнул Герцог.

Килиан ушел. Следовало, наверное, вернуться в тронный зал и присоединиться к продолжению праздника, но ему не хотелось этого. Хотелось побыть одному. Люди раздражают. Они громкие, они надоедливые, они в большинстве своем тупые. Где один человек, вскоре находится ещё несколько. И все это роится и копошится, как кучка насекомых. Отвратительно.

Да. Дело в отвращении. А вовсе не в том, что гордый чародей не хотел, чтобы кто-то видел его слезы.

Килиан шел, не разбирая дороги и чувствуя разливающуюся горечь поражения. Его идеи оказались всего лишь наивным бредом глупого мальчишки. Эта цель, которую он преследовал, не была нужна никому, включая его самого.

О, нет, он не жалел о том, что некогда хитростью и волшебством обеспечил себе место в рядах спасательного отряда. Он узнал немало интересного и потенциально полезного, а также, что ещё приятнее, познакомился с Ланой. Да и спасая жизнь единокровного брата, он испытывал некое извращённое удовольствие.

А главное, у него оставалась ещё одна цель. Более важная, чем все остальные. И эта цель уж точно не окажется всего лишь иллюзией.

Не должна оказаться. Не имеет права.

Мельком подумав, что герцогской наградой можно было бы распорядиться более осмысленно, Килиан остановился и огляделся, пытаясь понять, куда его занесло и как пройти в библиотеку. Нужно было поработать с Дозакатными картами. С той картой, что была у него, Координаты Гмундн не соотносились: цифр в них больше, чем в используемой форме координат. Учёный хотел сравнить данные с теми картами, что найдутся в столичной библиотеке.

Он уже сделал шаг, когда услышал сдавленный всхлип.

Лана сама не знала, на что надеялась. Что «принц» проникнулся глубоким и искренним чувством к спасшей его «ведьме»? Что сейчас возьмёт и признается в любви? Да еще, чего доброго, разорвет помолвку, от которой зависит высокая дипломатия? Смешно же. Смешно и вдобавок — жалко и нелепо.

И все-таки, зачем-то она постаралась пересечься с Амброусом на балу в их честь. Зачем? Девушка и сама не знала. Просто чувствовала, что так надо.

— А, эжени, — чуть поклонился маркиз, — Рад видеть вас.

Он приложился губами к ее запястью, и Иоланта мигом почувствовала желание убраться отсюда подальше. Она поняла, что с самого начала идея пообщаться с Амброусом на балу была крайне неудачной.

Потому что в этом приветствии и в этом поцелуе было столько фальши, столько лжи, столько притворства, что казалось, она ими сейчас отравится.

О, нет, маркиз не испытывал к ней враждебности или неприязни, ничего такого. Не оскорблял он её и не унижал. Но и чего-либо теплого не было тоже. Безразличие и холодная, «дежурная» вежливость, — вот и все, что улавливала она своими чувствами эмпата от мужчины, которого полюбила.

— Маркиз, — нашла в себе силы улыбнуться Лана, — Мы с вами не общались с того самого момента, как корабль пристал к берегу.

— Действительно, — подтвердил мужчина, — Приношу свои искренние извинения. Это было совершенно непростительно с моей стороны. Вы понимаете, государственные дела.

— Понимаю, — кивнула чародейка, хотя и Тэрл, и Килиан, нагруженные не меньше, всё-таки находили на нее хоть немного времени.

«А если я скажу ему, что люблю его, он останется так же холоден?» — пронеслась лихорадочная мысль в голове. Лана даже решила было, что попытка не пытка…

Но промолчала. Не хватило решимости сказать.

Хоть и проклинала она себя за трусость.

— Вы сегодня необычно молчаливы, — заметил маркиз.

— Это хорошо или плохо? — спросила девушка, подумав, что витая мыслями где-то далеко, наверное, производит впечатление блаженной.

Как над такой не смеяться?

— Это необычно, — ответил он, — Как правило, вы говорите гораздо больше.

Что ж, тут он был прав. Говорила она всегда много. Часто ее упрекали за это. Объясняли, что бесконечный поток слов, изливавшийся из её рта, доставляет собеседнику почти физический дискомфорт. Жаловались, что из-за этого общаться с ней бывает физически тяжело.

— Кстати, позвольте восхититься вашим певческим талантом, — продолжал свою вежливую речь маркиз, — Вы никогда не думали о том, чтобы попробовать себя на сцене?

О, она об этом думала. Порой она об этом даже мечтала. Как и, возможно, любая женщина, она наслаждалась мыслями о признании и всеобщем обожании. Но в то же время это ее и ужасало. Страшно было представить себя в центре внимания десятков людей, жадно ловящих любой промах, любое несовершенство…

Несовершество, которого в ней хватало.

— Меня всегда устраивал путь эжени, — дипломатично ответила чародейка.

Против ее желания, интонация вышла чуть резковатой.

— Я не хотел вас обидеть, — повинился Амброус.

— Вы не обидели.

Вот теперь Лана почувствовала фальшь уже от себя. Как глупо. Разве он виноват в том, что ему всё равно? Разумом она понимала, что нет. Но сердцем все равно чувствовала себя обиженной. Обесцененной. Втоптанной в грязь.

Хоть и повторяла себе, что нельзя полюбить против воли.

— Я вижу, мой жених уделяет внимание другим женщинам, — послышался справа чуть ехидный голос, — Ах, какой скандал, просто ужас.

Лейла выглядела совершенно здоровой, будто и не лежала еще недавно в коме. И небесно-голубое, под цвет глаз, платье очень ей шло. Как и золотое кольцо с красным яхонтом на безымянном пальце. Лейла составляла прекрасную пару своему нареченному. Достойную. Уж точно более достойную, чем чудачка-эжени.

Не особо задумываясь над протоколом, маркиза подошла и крепко обняла подругу.

— Спасибо тебе, Лана. Спасибо тебе за все. Я обязана тебе жизнью. Мы оба обязаны.

Прижавшись к ней в объятиях, Лейла не видела лица чародейки. К счастью. Лана не смогла бы объяснить ей выражение боли и гнева, которое, как бы она ни старалась, не удавалось ей изгнать до конца. В конце концов, Лейла уж тем более ни в чем не виновата. Нет ее вины в том, что ее подруга положила глаз на ее жениха.

Нет ее вины в том, что с самого их знакомства Лейле всегда доставалось все, о чем мечтала Лана.

— Всегда рада помочь, — ответила чародейка.

Она уже давно приучила себя не отвечать на благодарность «не за что». Чародей должен быть очень осторожен в своих словах.

Ведь Вселенная слышит его.

— Не скромничай, — засмеялась Лейла, — Ты сегодня героиня. Это твой праздник. Наслаждайся им.

Праздник, да. Ей должно быть радостно и весело. Даже если хочется плакать, она должна улыбаться, принимать поздравления и скромно опускать глазки в ответ на восхищенные взгляды толпы.

Она должна.

— Я все думаю, куда пропал Килиан, — нашлась Лана.

Разговор с Лейлой окончился отнюдь не сразу, но Лана его почти не запомнила. А уже при прощании случилось нечто такое, что испортило ей настроение окончательно. Амброус бросил на нее один-единственный взгляд.

Это уже не был взгляд, выражающий лишь холодную вежливость. Но и тепла в нем тоже не было. Взгляд, исполненный превосходства, уверенности и какой-то… властности, что ли. Ощущения того, что он крепко держит в кулаке ее разум и ее душу.

И самое страшное, что это было и вправду так.

Лана ошибалась. Амброус видел, прекрасно видел ее влюбленность в него. Он видел, что она готова прыгать вокруг него, как собачонка. А на собачонку никто и никогда не посмотрит как на равную себе.

Люди на балу перестали обращать на нее внимание: не выдержав этого взгляда, Лана набросила на себя покров отведения глаз. А потом, развернувшись, тихо ушла. Сдерживаемые слезы душили ее. Горло схватывало спазмами. Но нельзя было плакать: если заплачет, привлечет всеобщее внимание, и покров спадет. А она не желала портить Лейле ее день своими собственными печалями.

Ради Лейлы ей нужно было уйти.

На негнущихся ногах Лана шла дворцовыми коридорами. Наконец, спустя множество долгих вечностей она нашла тихий закуток, где, как ей казалось, ее никто не найдет. Усевшись прямо на пол, девушка разрыдалась. Плакала она почти беззвучно, лишь время от времени тихонько всхлипывая.

И тем больше было ее удивление, когда на границе восприятия она увидела мужскую руку, протягивающую платок.

— Что случилось? — коротко, деловито спросил Килиан.

— Ничего, — глухо ответила девушка.

Неужели тут даже поплакать нельзя спокойно?! Неужели так сложно было просто пройти мимо и оставить ее наедине со своими чувствами?

Неужели она должна отчитываться за собственную боль?

— Из-за «ничего» так не плачут, — серьезно сказал чародей, — Что случилось?

Лана упрямо мотнула головой.

— Кили, правда ничего. Я просто… немного расстроена. Это пройдет.

— Так… похоже, тут что-то очень серьёзное.

Не прислушиваясь к ее просьбам, Килиан опустился на пол, притягивая её ближе к себе и подставляя плечо.

— Скажи мне, Лана, я похож на идиота? — спросил он вдруг.

— Н-нет…

Практически вопреки собственному желанию, девушка спрятала глаза, уткнувшись лицом в ткань его рубашки. Как будто какой-то уют ощутила она сейчас.

— Тогда зачем ты пытаешься делать вид, будто тебе лучше, чем на самом деле? Поверит в это только идиот. Рассказывай!

И она рассказала. Путанно, то перескакивая с одного на другое, то срываясь в рыдания. Ей казалось, что Кили будет смеяться над ней, но он не смеялся. Не стал он и говорить чего-нибудь вроде «не плачь» или «он того не стоит». Просто молча слушал, за что Лана была ему очень благодарна. Ей не хотелось никаких успокаивающих глупостей. Ей хотелось просто выговориться. Понял ли это учёный, или просто, что за ним водилось, не знал что сказать? Лана не знала ответа. Но знала, что по мере того, как рвущиеся наружу эмоции выходили, ей становилось немножечко легче.

— Спасибо, Кили, — нашла в себе силы улыбнуться девушка, — Ты настоящий друг.