«Не плакать… Во имя святого Эормуна, только не плакать! Не должны видеть плачущим!»

Снова и снова повторял себе эти слова Этельберт. Не может полководец, ведущий в поход многотысячное войско, рыдать, как девчонка.

Не может король плакать над смертью государственного преступника. Не может наследник святого Эормуна рыдать над смертью отродья Зверя.

И никому нет дела, что он не только полководец, не только потомок бога, не только король, но еще и брат, потерявший брата.

Что он, Зверь побери, всего лишь человек!

«Не плакать! Не плакать! Что бы ни случилось, не плакать!»

В пути у него совершенно не было возможности остаться наедине с собой. Наедине с собой он мог бы выплакаться. Но приходилось демонстрировать уверенность. Приходилось произносить заученно возвышенные речи, вздымать над головой священное копье и провозглашать фамильные девизы перед толпой солдат и праздными зеваками. Приходилось вести светские беседы с вассалами, слушать их похвальбы, бравады и насквозь лицемерные заверения в их неизбывной преданности.

«Если вы такие верные, то почему же не готовы были предоставить войска без условий? Почему готовы были оставить меня один на один с мятежниками?»

Король Этельберт слегка улыбнулся, отдавая должное шутке эдлинга Ар’Кенвала, и улыбаться оказалось почти физически больно. Как будто выдавливал он из своего лица улыбку в то время, как больше всего хотелось рыдать.

Оплакивать брата, сослужившего последнюю службу своей стране.

И никто вокруг не замечал его боли. Они торжествовали. Они готовились покрыть себя неувядаемой славой в битве с демонами.

Как будто эта слава была для них всем.

Как будто этого хотел божественный прародитель: вечной войны без начала, конца и смысла.

— Эормун с нами, Ваше Величество! Не сомневайтесь, нечестивцам-семибожникам и данаанскому полукровке не по силам противостоять нам! Мы поднимем Асканию с колен и сделаем её вновь великой!

Соединенная в единый кулак, армия Аскании составляла чуть больше восемнадцати тысяч человек, среди которых почти тысяча конных. В сравнении с теми силами, что водил в бой Этельберт во время войны с Данааном, это была лишь жалкая горстка, но чтобы набрать больше войск, потребовалось бы время, — за которое мятежники подошли бы еще ближе к столице и набрали бы в свои ряды еще больше живых мертвецов.

Этельберт не мог этого допустить. У него была лишь одна попытка, одна возможность победить. Необходимо было как можно быстрее навязать предателю Ар’Бранду генеральное сражение — и обезглавить восставших одним ударом. Очистить скверну мятежа раз и навсегда.

Только тогда он сможет сказать, что Ингвар погиб не напрасно.

Еще десять тысяч человек должны будут присоединиться у самых полей Леован. В последнем письме король Ар’Риардайн Данаанский обещал по просьбе зятя и в знак вечной дружбы прислать подкрепление, что поможет одолеть золотых демонов, общего врага обоих королевств. И хоть роптала асканийская знать, роптали верующие эорминги, но Этельберт своей властью решил, что ему понадобится любая помощь, какую он только сможет заполучить.

И грызла сердце бритвенно-острая мысль.

«Даже в последний день своей жизни Ингвар сделал все, чтобы помочь тебе удержаться на троне»

И казалось ему в тот момент, что стоило лишь чуть повернуть голову, и он бы увидел Ингвара едущим бок о бок с ним. Живой и здоровый, старший брат улыбнулся бы своей непередаваемо-нахальной самоуверенной улыбкой и философски заметил, попивая любимое красное вино:

— Любой танец однажды заканчивается. И иногда все, что мы можем, это выбрать, под чьи фанфары нам умирать. Я выбрал твои, так что не подведи меня, братец.

Но разумеется, оглянувшись, Этельберт наткнулся лишь на пустоту.

Он остался один. Один против всех.

И казалось, смеялся ехидно в фамильном склепе отец, прекрасно зная, что он не справится. Что идти против всех мог старший сын, но не младший. Старший, но не младший умел танцевать на лезвии, с улыбкой смакуя и кровь врагов, и яд предательства, и порчу Бездны.

Этельберт же никогда не оправдывал его ожиданий. В конечном счете, это он, а вовсе не Ингвар, был в действительности недостойным наследником. Именно его, а не Ингвара, следовало лишить трона и сослать в Гиатан. Почему же не сделал этого отец?

Почему же Ар’Беортхельм Суровый поверил злым слухам?

Почему они все верят слухам?

Почему ради этих слухов все они готовы убивать?

Вопросы стучали в голове, не получая ответа. Почему… Почему… Что толку от всех этих «почему»? Все, что мог сейчас делать Бей’Этельберт, это плыть по течению, идти на поводу у знати, чтобы не обречь королевство на гибель. Вновь и вновь ублажать чужую жажду крови, чтобы следующей кровью не стала его собственная.

Его прозвали Милосердным, так почему же не дали ему шанса проявить милосердие к родному брату?

Измученный тяжелыми мыслями, король не смог сдержать вздоха облегчения, когда настало время останавливаться на ночлег. Поля Леован, столь ровные, открытые и удобные для тяжелой конницы, начинались в двадцати милях южнее. Завтра армии Аскании и Данаана достигнут их и соединятся между собой.

Завтра они вступят в решительный бой с мятежниками.

А пока настало время отдыхать. Им не приходилось разбивать лагерь и расправлять шатры: захолустная деревня стала им приютом. И хоть брошенная жителями, бежавшими в страхе перед живыми мертвецами, она казалась мертвой, пустые дома защищали и от холодного ветра, и от накрапывавшего унылого дождя.

От скупой слезы, что проливало Небо.

Скрывшись в самом большом доме, принадлежавшем наверняка деревенскому старосте, Этельберт отослал от себя всех слуг. Даже сейчас, наедине с собой, он не смел плакать. Нельзя. Вдруг кто-то войдет, придет со срочным делом или же с глупой попыткой завоевать его расположение. Вдруг кто-то услышит сдавленный звук рыданий. Вдруг заметит кто-то завтра его покрасневшие глаза.

В преддверие генерального сражения с лже-Избранным нельзя было допустить даже малейшего ослабления боевого духа, даже малейшей тени сомнения в душах верных асканийцев.

Потомок Эормуна должен был быть великим, непоколебимым героем. Даже когда сам он себя героем не чувствовал совсем.

Даже когда он был всего лишь человеком.

Послышались шаги в сенях. Кто-то пришел. Кто? Это точно не был Голос Короля: Вин’Эддиф прекрасно знал своего правителя и ни за что не посмел бы беспокоить его в такое время. Слишком хорошо он понимал, что любой, кто связан с Торговым Альянсом, поминутно рискует пробудить в Этельберте не короля, прозванного Милосердным, но истинного потомка Беортхельма Сурового.

Того, кто никогда не позволил бы посторонним обречь на смерть члена своей семьи.

Невысокий и субтильный воин был одет в зеленое сюрко, скрадывающее фигуру, и закрытый шлем с маской-личиной. Кто перед ним, Этельберт не знал, но не сомневался, что этот воин был очень молод, едва ли шестнадцати лет от роду.

Кто-то из вассалов не посмел явиться лично и прислал вместо себя оруженосца или пажа?

«Оруженосец» снял шлем, и со все возрастающим удивлением Этельберт увидел перед собой… собственную жену.

— Ханна? Что ты тут делаешь?

— Прости меня, Этельберт, — повинилась девушка, — Я не могла оставаться в стороне. Я должна была последовать за тобой.

Юноше лицо её было бледным, как мел, но в глазах пылала отчаянная решимость с легким оттенком безумия.

— Уходи, — немедленно откликнулся король, — Тебе не место на войне. Ты не должна рисковать собой.

— Мое место рядом с тобой, — серьезно возразила Ханна, — В жизни или в смерти, но я должна разделить твой путь.

Король покачал головой.

— Не надо, Ханна. Пожалуйста. Я не хочу чтобы еще кто-то умирал. И так слишком много…

Он замолчал, не в силах продолжать. Горло скрутило болезненным спазмом. И шагнув к нему ближе, королева положила руку ему на плечо. В мягком, ненавязчивом жесте нежности и поддержки.

— Ты скорбишь по нему.

Это был не вопрос, это было утверждение. Все-таки она понимала его лучше, чем кто бы то ни было в этом мире.

Лучше, чем кто-либо из оставшихся в живых.

— Скорблю, — послушно подтвердил Этельберт, — Он был моим братом. И моим другом. Он защищал меня всегда. А я… я не смог защитить его, когда ему потребовалась моя защита. Какой из меня король? Какой король, Ханна? Я слаб. Я слишком слаб. Поэтому уходи, Ханна. Пожалуйста. Я… я боюсь, что не смогу защитить тебя. Ингвар защищал Вин’Линетту даже перед всем двором. Но я не он.

Серьезно смотрела на него девушка.

— Ты боишься, что меня схватят мятежники? — спросила она наконец, — Или же боишься своих собственных людей?

Этельберт задумался над ответом. На вопрос, которым он не задавался толком, но который терзал его долгие годы.

Кто худший враг? Тот, кто потворствует демонам? Или тот, по чьей вине подобным демону становишься ты сам?

— И того, и другого, — признался он наконец, — Но больше всего я боюсь нашей судьбы. Предопределенности. Бессилия. Я боюсь, что уже не могу ни на что повлиять. Ни на мятежников. Ни на своих людей. Я не смогу удержать их в узде, контролировать их. И потому не смогу защитить тебя.

На какое-то время воцарилось неловкое молчание. За окном послышался раскат грома; мелкий моросящий дождь все-таки перешел в настоящую грозу.

Как будто предвещающую грядущие трагедии.

— Защитить меня, — повторила королева, невидящим взором глядя в стену, — А как насчет других? Ты король, Этельберт. В твоих руках абсолютная власть над всем твоим королевством. Только ты определяешь его будущее. Разве не так?

В ответ он лишь тяжело вздохнул. И признался:

— Не так. Совсем не так. Совершенно не так. Быть королем — не значит иметь абсолютную власть, Ханна. Это значит иметь сорок шесть человек, в девяносто две руки держащих удавку, обхватывающую мою шею. Сорок шесть человек, с которыми я вынужден постоянно считаться, чтобы сохранить стабильность королевства.

По лицу его все-таки скатилась одинокая слеза. Как ни пытался он сдержаться, но сил его уже не хватало.

Слишком тяжело дались ему события последних дней.

— Даже если они потребовали от меня принести в жертву их интересам собственного брата.

— Они все хотят новой войны, — сказала вдруг Ханна, заглядывая в глаза мужа, — Они ведь не удовлетворятся кровью Ар’Ингвара, верно? Они не удовлетворятся кровью мятежников. Их жажда, жажда войны ненасытна. И ты по-прежнему будешь с ними считаться, ведь так?..

Этельберт кивнул. Глупо было теперь пытаться казаться перед ней сильнее, чем он был на самом деле. Теперь, когда она видела его слабым.

Теперь, когда факты говорили яснее ясного, кто он есть.

— Да. Я ничего не могу с этим поделать. Я не могу изменить их. Я не могу подавить их. Все, что я могу, это балансировать на грани… пока хватает сил.

Ханна кивнула в ответ. С грустью, с печалью. С отчаянием.

Неожиданным порывистым жестом прильнула она к мужу, обнимая его так крепко, как только могло её слабое тело.

Как будто в последний раз.

— Я понимаю тебя. Пойми и ты меня… мой супруг. Пойми меня, пожалуйста, и прости.

— За что?..

Король Этельберт недоуменно посмотрел на неё, — и в следующее мгновение почувствовал, как острая сталь вонзилась в его тело. Глаза его расширились от боли и удивления.

А четырехгранный кинжал в изящной руке королевы повернулся, расширяя глубокую рану в его боку. Отворяя кровь и лишая жизни.

— Прости меня, мой супруг, — повторила Ханна, — Я почти полюбила тебя. Почти полюбила тебя, Этельберт. Но… это не имеет значения. Мы с тобой не люди, Этельберт. Мы король и королева. И мы с тобой обязаны приносить жертвы. Приносить на алтарь короны и других, и самих себя.

— По… почему? — с трудом выговорил король, чувствуя, как из уголка губ стекает струйка крови.

Он не сопротивлялся и не пытался даже дотянуться до меча, в последнем смертном порыве покарать своего убийцу. В глазах его не было гнева, лишь детская обида на преданное доверие.

Горечь предательства — и какое-то тихое смирение с его неизбежностью.

— Ради Трира, — печально ответила девушка, борясь с подступающими рыданиями, — Ради своего королевства. Ведь вы не остановились бы. Ты сам это сказал. Даже если и захотел бы ты остановить завоевания Аскании, ваша знать не позволила бы тебе этого. И ты, ты один не смог бы пойти против неё. Ты подчинился бы её воле, — как подчинился в этот раз. Поэтому после подавления мятежа… вашей следующей жертвой стала бы моя страна. Все то, что случилось в Данаане, повторилось бы и в Трире.

Ручьем стекали слезы по её юному лицу. Рыдания сотрясали её тело. Голос её дрожал, но все-таки, заставила себя королева смотреть не отрываясь, как постепенно покидает жизнь светло-зеленые глаза её супруга.

Глаза мужчины, которого она почти полюбила.

— Я надеялась. Я правда надеялась, Этельберт. Я мечтала, что мы, мы вместе, найдем выход. Но выхода нет. Ты сам это признал. Мы король и королева, Этельберт, и мы обязаны приносить жертвы.

Бей’Ханна склонилась к супругу, чувствуя, как постепенно затихает биение его сердца. Это было её первое убийство, — как до того это был её первый мужчина. Но она готовилась, тщательно готовилась и к тому, и к другому.

Она готовилась к тому, чтобы идеально исполнить свою роль.

Исполнить роль жены. Исполнить роль убийцы.

— Прости меня, мой супруг… Этельберт. Прости меня и прощай. Я хотела бы, чтобы мы встретились в других обстоятельствах. Чтобы мы были не королем и королевой, а просто мужчиной и женщиной. Тогда бы мы просто любили друг друга. Вдали от политики. От власти. От трижды проклятой войны. От жертв, что мы приносим, и от выбора, что мы делаем. Может быть, в другой жизни?..

Королева невесело рассмеялась, глядя в мертвое лицо. Казалось, что-то в ней погибло вместо с этим человеком.

— Если Провожающая позволит нам с тобой родиться опять. Если даст она нам второй шанс любить друг друга в новой жизни, примешь ли ты меня? Поверишь ли ты в то, что я тебя почти любила? Или неосознанно почувствуешь памятью прежних жизней, что я совершила в этой? Осудишь ли? Забудешь? Или простишь? Мне страшно проверять это. Мне страшно. Но я проверю.

Послышались за стенами шум и голоса, короля не оставляли одного надолго. И весть о странном госте, что пришел без доклада, давно уж разошлась среди тех, кто сам жаждал воспользоваться шансом укрепить свое положение. Разумеется, верные вассалы желали знать, кто пришел к нему в столь опасный час.

Жаль, что слишком поздно.

Отправляясь совершать цареубийство, Бей’Ханна не готовила путь к безопасному отступлению. Она не готовила план спасения. В этом просто не было никакого смысла.

Она знала заранее, чем все кончится.

Когда асканийские солдаты ворвались в дом, на секунды они опешили, увидев женщину над мертвым королем. Медленно, неспешно королева Бей’Ханна извлекла кинжал из постепенно остывавшего тела супруга. Искоса посмотрела на асканийцев, на тех, на чьих душах уже оставила свою метку война. Застав её в такой момент, лишенные сдерживающего приказа Этельберта, едва ли стали бы они проявлять рыцарское отношение к убийце. Едва ли могла она рассчитывать на благородный плен или хотя бы на быструю смерть без пыток.

Но это было уже неважно.

Все было неважно.

— Куда бы ты ни отправился, я пойду за тобой, мой супруг, — вслух сказала королева, глядя в его мертвые глаза, — Как и обещала тебе. Куда бы ты ни отправился. Даже в Ад.

И одним быстрым, решительным движением вонзила она кинжал себе в грудь по самую рукоять.

Отправляясь следом за мужем на суд Провожающей.