Король Этельберт сидел в своем кабинете, уронив голову на руки. Стучала в его голове мысль, что решение нужно принимать срочно, что промедлив, он потеряет все. Однако волны отчаяния захлестывали его, и тексты трех документов, лежавших перед ним на столе, расплывались перед глазами.

Трех документов, загонявших его в западню.

«Не смей плакать, щенок», — звучал в его голове голос отца, короля Беортхельма Сурового, — «Не смей плакать! Слезы — удел простонародья. Удел слабаков. Ты будущий король! Ты должен быть сильным — всегда! Проявишь слабость, и тебя просто сожрут. Тебя и твою страну!»

Да. Не сметь плакать. Быть сильным. Демонстрировать всем и каждому, что в любой ситуации ты можешь найти выход.

Если бы еще это как-то помогало и вправду это сделать!

На левом краю стола лежало официальное послание от короля Трирского Ар’Зигфрида Непоколебимого. В этом послании король решительно осуждал агрессию Аскании в адрес Данаана, многочисленные жертвы среди мирного населения при захвате Исцены и в ходе рейдов по столице, нарушения договоренностей и атаки во время перемирий в священные дни. В то время, когда Аскания была сильна, когда по всей стране праздновали победу над Данааном, Трир не смел высказывать что-то подобное. Победителей не судят. Ради Истинной Веры, ради победы над семибожниками допустимы любые средства.

Но сейчас ситуация изменилась, и добрые соседи более не желали знаться с завоевателем, утратившим силу. Как по волшебству благородная решимость обратилась звериной жестокостью, а военная хитрость и стратегический ум — немыслимой, шокирующей подлостью.

Причину тому описывал документ, лежавший по центру стола. Эдлинг Ар’Иммед, владетель Тивона, рассказывал о разгроме войск маршала Ар’Кенвала, о предательстве кесера Ар’Эсквина, — и о том, что его собственный замок взят в осаду многотысячной армией мятежников. В своей депеше эдлинг заверял Этельберта в своей решимости сражаться до последнего вздоха, но между строк так и сквозило понимание безнадежности этой борьбы. Бессмысленно держать оборону, когда каждый убитый пополняет армию врага. С каждым сражением, независимо от исхода, победа мятежников приближалась, если только не уничтожить их всех одним ударом. Сил же на это Иммеду бы совершенно точно не хватило. Именно поэтому он просил короля о спасении. Он просил созвать знамена и бросить на подавление мятежа объединенную армию королевства.

И вот здесь взгляд короля падал на третий документ. Официальное прошение королю, первому среди равных, заверенное печатями тридцати четырех из сорока шести владетелей исконных земель. Высшая знать Аскании, её основа и костяк, просила призвать к ответу кесера Ар’Ингвара Недостойного, лишить его земель, заключить в темницу и предать справедливому суду за его преступления.

И хоть звучало это как нижайшая просьба, но между строк читал Этельберт:

«Если вы не выполните наши требования, то войск для борьбы с мятежниками мы не дадим».

Королевский домен и те из феодалов, кто не поставили свою печать на прошении, в общей сложности могли выставить на поле боя едва ли шесть тысяч человек. Один из трех маршалов страны уже пал в сражении, а другой перешел на сторону мятежников, оставшийся же эдлинг Вин’Элле уступал им и в опыте, и в мастерстве, но даже командуй армией Аскании Святой Эормун собственной персоной, расклад был бы аховый.

И вывод из этого получался печально очевидный.

«Жизнь?» — звучало в голове его отцовское напутствие, — «Ты говоришь о жизни? Простые люди ценят жизнь, Этельберт, но для короля она ничего не стоит. Король должен стоять выше жизней отдельных людей. Он должен быть готов казнить неугодных. Избавляться от опасных. Готов развязать войну, где люди будут гибнуть тысячами, и готов бросать на прорыв самых верных своих солдат, зная, что почти все они погибнут. Он должен быть готов к тому, что жена его умрет родами, — и если она подарит ему наследника, то он должен считать это выгодным разменом. Он должен быть готов узнать, что даже родной брат однажды может позариться на его корону, — и тогда один из них должен будет умереть, дабы другой мог править. Если ты не можешь помыслить о чем-то из этого, то какое право ты имеешь звать себя королем?!»

Этельберт тяжело вздохнул. Уроки отца, жестокие, безжалостные, но столь правдивые, плотно отпечатались в его памяти. Он знал, что нужно делать. Знал, как поступить правильно.

Но это не значило, что так поступить легко.

От тяжких раздумий его оторвал голос слуги:

— Ваше Величество, патриций Бей’Кутред просит вас о неофициальной аудиенции.

Король почувствовал, что ему хочется высказаться совершенно несоответствующе дипломатическому протоколу. Как наяву увидел он ехидную ухмылку брата, предлагающего подсказать подходящие слова.

Возможно, в последний раз в жизни.

— Передайте ему, что я занят государственными делами и не могу уделить ему время, — сказал он вместо этого.

Однако вернуться к своим делам надолго ему так и не удалось. Посетитель оказался на удивление упорным.

— Ваше Величество, патриций Бей’Кутред утверждает, что вы захотите его выслушать. Он говорит, что его дело касается дипломатических взаимоотношений Аскании с Торговым Альянсом и возможного решения ваших проблем.

Подобные слова совсем не внушали ни доверия, ни оптимизма. И все-таки…

— Пригласите его, — вздохнул король.

Надо хотя бы выслушать.

Едва Кутред вошел в кабинет, как Этельберт ощутил исходящую от него неуловимую ауру уверенности. Что-то изменилось в том, как патриций держался, как говорил. То тонкое ощущение, что сопровождает людей, знающих, что полностью контролируют ситуацию. Что у них на руках все козыри.

На этом фоне то, что он осмелился не снять шляпу перед королем, как-то даже немного терялось.

— Ваше Величество, — поклонился патриций.

— Давайте пропустим церемонии, — поморщился Этельберт, — Если вам есть что сказать по делу, говорите сразу.

— Я вижу, вы опечалены, Ваше Величество.

Только вот по легкой улыбке патриция совершенно невозможно было даже на секунду предположить, что королевские печали его хоть сколько-нибудь расстраивают.

— Я могу понять вас, Ваше Величество. Ваше положение действительно… крайне тяжело.

Кутред выразительно покосился на три государственных документа на столе. Несомненно, приходя сюда, он уже знал содержание всех трех.

В конце концов, Голос Короля был его младшим братом. Кстати, даже странно, что его печать не стояла на прошении дворян.

И король Этельберт не испытывал по этому поводу ложного оптимизма.

— Если вы пришли, чтобы выразить сочувствие, вы можете сделать это в письменном виде, — холодно ответил он, — И не тратить ни мое, ни ваше время.

— Ну что вы, Ваше Величество! — взмахнул руками патриций, — Я ни за что не посмел бы тратить ваше время на подобную ерунду. Я пришел с чем-то более… материальным.

Он вновь посмотрел на прошение дворян и депешу от Ар’Иммеда.

— Вы ведь разрываетесь, правда? Вы не можете сделать выбор. Не знаете, как поступить правильно. Страх потерять поддержку знати и страх осудить человека без должных оснований вступают в конфликт, заставляя вас колебаться.

Такая постановка вопроса показалась немного нетипичной, но странно успокаивающей.

— Допустим, — ответил Этельберт, — А теперь вы постараетесь склонить мое мнение в сторону выгодного вам варианта? Не так ли?

— Склонить?..

Бей’Кутред задумался.

— В каком-то смысле, и да, и нет. Я не собираюсь убеждать вас в чем-либо, Ваше Величество; хоть Торговый Альянс и заинтересован в исходе борьбы за власть в Аскании, но официально я не уполномочен влиять на внутреннюю политику чужого для меня государства. Однако что я намерен сделать, так это представить вам кое-какие детали головоломки, которые вам необходимо увидеть для правильного её решения.

— Вы говорите загадками, — поморщился Этельберт, как будто от речей патриция у него заболели зубы.

— Ах, простите. Торговля вырабатывает привычку к определенной деликатности, которой не приемлет война. Вот. Взгляните.

Жестом фокусника достав из широкого рукава небольшой розовый камень, Бей’Кутред положил его на стол перед королем.

— Что это? — любопытство пересилило осторожность, и король склонился над диковинкой.

— Чудотворная реликвия, принадлежавшая когда-то самому Эормуну, — пояснил Бей’Кутред, — Некогда покойный отец Бернар вел с нами переговоры о передаче этой реликвии асканийской Церкви; однако все, до чего ему удалось договориться и сойтись в цене, это временная аренда. Этот камень был при нем в момент его смерти. Он хранит в себе картины… Образы… Воспоминания…

— Откуда он у вас? — спросил Этельберт несмелым голосом мальчишки, завороженного сказкой.

За последнее время он слишком много видел чудес от Зверя, чудес демонского колдовства.

И очень хотел поверить, что в мире есть и светлые чудеса.

— Позвольте мне не раскрывать всех секретов того, как Торговый Альянс добывает уникальные находки, — тонко улыбнулся Кутред, — Скажу лишь, что за полторы сотни лет, прошедшие со времен Правления Зверя, эта реликвия проделала долгое и причудливое путешествие, сменив множество хозяев, прежде чем оказаться в наших руках.

Молчал Бей’Этельберт, глядя на вещь, принадлежавшую его предку. Его богу.

И гадая, считать ли её появление сейчас милостью Эормуна или же проклятьем, которое разрушит все окончательно, ввергнув его королевство во мрак.

— Возьмите этот камень, Ваше Величество, — сказал Кутред, — Он принадлежит вам по праву, как единственному истинному потомку Эормуна.

— Я не единственный, — вяло возразил король, — Священная кровь Эормуна течет также в моем дяде и старшем брате.

— Ваше Величество… — мягко ответил патриций, — При всем моем несомненном уважении к асканийской знати… Не может зваться потомком бога тот, кто рушит его наследие. Примкнув к мятежникам, желающим уничтожить Асканию, Ар’Эсквин отрекся от своей божественной крови. И когда его голову насадят на пику, это не будет голова потомка Эормуна или особы королевского рода. Это будет просто голова еще одного мятежника.

Этельберт постарался не выдать, насколько четко патриций попал в то, что он хотел услышать. Против своей воли король слегка смягчился, — но разумом понимал, что опытный в интригах собеседник мог не думать искренне того, что говорил от расчета.

Тех слов, что были ключиком к нехитрому замку его души.

— А что же Ингвар? — спросил он.

В ответ Бей’Кутред печально улыбнулся:

— Сожмите этот камень в ладони, Ваше Величество. И сами получите все вожделенные ответы.

И чуть помедлив, король так и сделал.

Золотистое сияние, озарившее полумрак кабинета, неприятно напомнило о происшествии на казни Ар’Бранда. Прекрасное, величественное, оно казалось каким-то странно теплым. Оно побуждало довериться ему — и в то же время покориться ему.

А затем оно будто раскрылось, открывая глазу картины совершенно иного помещения. Келья в одном из храмов Эормуна; по мелким деталям Этельберт мог понять, что принадлежит она священнику высокого ранга, — впрочем, имеющему определенный стыд и не предающему обеты нестяжательства открыто.

Когда изображение немного сфокусировалось, Этельберт увидел двух человек. В одном из них несомненно узнавался бесследно исчезнувший недавно отец Бернар. Второй стоял к нему спиной и был одет в поношенную мантию священника с капюшоном…

Но почему-то глядя на него, король терзался самыми недобрыми предчувствиями.

К сожалению, камень передавал лишь образы, но не звук, и о чем говорили Бернар с темным гостем, разобрать не представлялось возможным. Однако глядя на кинжал, приставленный к горлу предстоятеля, сложно было предположить, что они заняты светской беседой.

Вскоре кадр сменился. Перешагнув порог кельи, предстоятель и его гость оказались в совершенно незнакомом королю месте.

Месте, один взгляд на которое наводил ужас.

Бескрайние синие пустоши. Темное небо, на котором не светит Солнце, — и почему-то Этельберт точно знал, что никогда оно там не светило. Вихри темного дыма, кружащиеся вокруг, искажая перспективу.

И явно намеренно собирающиеся вокруг смертной плоти.

Темный гость уже не держал кинжал у горла отца Бернара, но кажется, слова его причиняли ему не меньше боли. Старик вцепился обеими руками в свою голову, и из-под ногтей потекли струйки крови. Казалось, эта кровь привлекает темный туман еще сильнее; в его извивах можно было различить омерзительные щупальца и алчущие пасти проклятых теней.

Проклятых теней, которых что-то не подпускало к святому отцу.

— Что вы показываете мне, Бей’Кутред? — хрипло спросил Этельберт, — Что вы хотите, чтобы я увидел во всем этом?

Но в глубине души он уже знал ответ.

Знал, но не хотел признаваться в этом даже самому себе.

— Терпение, Ваше Величество, — улыбнулся патриций, и как он ни старался сделать эту улыбку мягкой и доброжелательной, в голосе слышались победные нотки, — Скоро вы все увидите. Скоро все станет кристалльно ясно.

Отец Бернар и его гость продолжали разговор, и впервые в жизни Этельберт пожалел, что не умеет читать по губам.

Может быть, понимание, о чем они говорят и что происходит, сделало бы не таким мучительным ожидание неизбежного финала.

Вот поднял глаза предстоятель эормингской Церкви, и огонь отчаянной решимости отразился в них. Смотрел он на собеседника, и не был это взгляд человека, верящего в божественную защиту, человека, убежденного в своей победе.

Это был взгляд человека, готового умереть за то, во что верит.

Сверкнуло в его ладони лезвие клинка, до поры до времени прятавшееся в рукаве, и король понял, что сейчас произойдет, за мгновение до того, как предстоятель эормингской Церкви вонзил кинжал себе в грудь. И тут же как будто взбесились проклятые тени. Со всей отчаянной, истинно демонической яростью и жаждой крови обрушивались они на барьер, окружавший двух людей, сошедших в Бездну.

Их становилось все больше, и очень скоро барьер не выдержал. Проклятые тени хлынули сквозь него неостановимым потоком. Они обрушивались на еще теплое тело, из которого изливалась столь желанная ими смертная кровь. Это было ужасное зрелище.

Но только Этельберт смотрел отнюдь не на него. В тот момент, когда демонов стало слишком много, не сумевший остановить их лжесвященник, жестокий безумец, что осмелился притащить живого человека за грань Бездны, не удержал слетевший капюшон. С болезненной четкостью священная реликвия отражала его лицо.

Знакомое лицо.

Слишком хорошо знакомое лицо.

— Что же ты наделал, брат… — прошептал Этельберт, чувствуя, как рвется последняя ниточка надежды.

Ниточка надежды, разрубленная демонским клинком.

Закончилось видение, наведенной священным камнем Эормуна. Развеялся божественный золотой свет. А король все так же невидящим взглядом смотрел перед собой.

Как будто часть его надеялась, что сейчас бог-предок Эормун лично явится и скажет: «Я пошутил».

— Надеюсь, теперь вы все понимаете, Ваше Величество, — подал голос Кутред, — Я понимаю, как вам тяжело, мне не хуже вас известно, что такое братская любовь. Я знаю, что такое боль потери. Но у короля есть долг, и вам придется исполнить его до конца.

— Не забывайтесь, Бей’Кутред, — холодно ответил Этельберт, — Не вам говорить мне о долге короля. Не вам.

— Простите, Ваше Величество, я забылся, — склонил голову патриций, — Просто среди знати давно ходят слухи… что ваше попустительство к действиям вашего брата выходит за рамки допустимого. Что вы не в силах контролировать его. Я никогда не верил этим слухам, Ваше Величество. Вы сильнее, чем думают ваши придворные. Я верю в вас.

— Я поступлю так, как сам сочту правильным, — процедил король, — И не нуждаюсь в советах Торгового Альянса, как мне править моей страной.

«Я поступлю правильно», — мысленно повторил он, — «Как бы ни было больно».

— В таком случае, не смею больше отнимать ваше время, Ваше Величество, — ответил патриций, — Я оставлю вас наедине с вашими думами.

Он спрятал священный камень обратно в рукав, и в этом жесте Этельберт уловил еще один намек. Хотя это видение они смотрели наедине, он не был единственным, кто его видел. Наверняка он не был даже первым. Даже если прямо сейчас он набросится на патриция вопреки законам гостеприимства и отберет реликвию, это ничего не изменит.

Разговоры о том, как Ингвар затащил отца Бернара в Бездну и там скормил демонам, будут множиться и распространяться, обрастая все новыми и новыми подробностями. И попытки пресечь их, объявить их ложью, будут смотреться нелепо и жалко.

В этот раз брат пересек черту.

— Что же ты наделал, Ингвар… — повторил Этельберт.

В иной ситуации можно было бы выкрутиться. Они бы вместе подумали, как решить проблему.

Но не сейчас. Сейчас и время, и обстоятельства загоняли их в западню.

Выход из которой был лишь один.

— Приказ короля. Немедленно отправьте людей в Гиатан. И арестуйте кесера Ар’Ингвара Недостойного.