— Аршак Акопович, я вам все-таки настоятельно рекомендую лечь в больницу, — сказал доктор, укладывая инструменты в большой чемодан-«дипломат». — Поймите, что оставаться в таком состоянии без квалифицированной медицинской помощи более чем легкомысленно. Я не хочу вас излишне запугивать, но возможен рецидивный приступ.

Казарян лежал на кровати и смотрел в потолок, казавшийся сферическим в результате игры света двух настенных ламп. Он слышал слова доктора, но сознание не реагировало на них. Высказанное предложение было неприемлемо. Доктор, обнадеженный молчанием больного, продолжал настаивать на госпитализации.

— Долго я вас в больнице держать не стану. Работа работой, но нельзя же настолько не щадить себя. Не забывайте, что нам не по двадцать лет. Как ваш лечащий врач, я вправе требовать от вас повиновения.

— Нет, — ответил Казарян, очнувшись. — Я не поеду. Я не могу.

Доктор вздохнул.

— Ну что с вами делать? Примите, по крайней мере, снотворное. Хороший сон поможет вам восстановить силы.

Казарян недоверчиво покосился на круглую таблетку, протянутую ему на чайной ложечке.

— Когда я проснусь?

— В десять часов утра или немного позже. Я вам гарантирую восемь часов чудесного целительного сна.

Казарян отвел в сторону руку доктора.

— Спасибо, Леонид Дмитриевич. Я засну сам.

Доктор развел руками. Таблетка вывалилась на ковер.

— Извините, Аршак Акопович, но такого несговорчивого пациента мне до сих пор встречать не приходилось.

Он захлопнул свой чемодан, щелкнул замочками.

— Отдыхайте, набирайтесь сил. Вам нужен абсолютный покой. Завтра я вас обязательно навещу. Спокойной ночи.

Доктор направился к выходу.

— Тома! Тома! — позвал Казарян жену, затаившуюся в углу комнаты. — Посмотри там в ящичке… Предложи Леониду Дмитриевичу.

Доктор протестующе замахал рукой.

— Нет! Не возьму! Если вы поедете со мной в больницу, приму ваш подарок. А так — нет.

Он вышел в коридор. Тамара последовала за ним.

Казарян прикрыл веки. Неприятная, обезоруживающая слабость ощущалась во всем теле, но сердце больше не болело. Ничего. Так держаться можно.

Он открыл глаза и увидел над собой лицо жены. Тамара укрывала его одеялом.

— Спи, Аркашенька, — ласково промолвила она. — Леонид Дмитриевич сказал, что сон для тебя лучше всякого лекарства.

Казарян погладил жену по щеке. Если бы не Тамара, сегодняшняя ночь стала бы, наверное, последней в его жизни. Что заставило ее проснуться? Ведь приступ начался так неожиданно. Он не сумел ни вскрикнуть, ни пошевелиться. Сердцем услышала беду.

Чувство бесконечной признательности вдруг нахлынуло на него, вытеснив все другие чувства и мысли. Казарян улыбнулся, и на его глазах выступили слезы.

Подобное состояние он испытывал дважды, когда в период обострения болезни имел возможность убедиться в преданности и нежности своей супруги. Каждый раз он не исключал летального исхода и, подсознательно готовясь к смерти, проходил своеобразное мысленное причащение. Его «священником», символом святости и добродетели становилась Тамара. Аршак Акопович начинал сознавать колоссальную вину за страшный обман, которым он ежедневно опутывал жену. Глядя на нее печальными глазами, он словно просил извинения за многочисленные измены, которые в это время проносились в его памяти. В такие минуты, сам того не замечая, он переоценивал многие убеждения, всегда казавшиеся бесспорными.

Но именно эти размышления гнал от себя Казарян, стараясь поскорее забыть о них, когда окончательно поправлялся после приступов. Он не мог сойти с наезженной дороги. Снова засыпала совесть, разбуженная экстремальной ситуацией.

«Узнать бы, — подумал Казарян, — что ей известно о моей настоящей жизни. Как она объясняет стремительный рост благосостояния нашей семьи? Она ничего не знает про аферы на базе, но ни разу не поинтересовалась, откуда взялось все это. Ведь понятно, что мы живем не на одну мою зарплату. Может быть, она просто боится задуматься над этим?»

Тамара лежала поверх одеяла, укутавшись в байковый халат. Казарян слышал ее дыхание с жалобными, как у щенка, всхлипываниями. Лицо жены растворялось в темноте, и он не столько увидел, сколько представил выражение тревоги, застывшее на нем.

Казарян сел на кровати, ногами нашарил тапки, встал, достал из шкафа клетчатый плед, осторожно, чтобы не нарушить хрупкий сон, накрыл жену, подойдя к окну, приоткрыл форточку.

Свежий воздух влился в комнату. Казарян несколько раз глубоко вздохнул и приложил руку к левой стороне груди.

В мокром асфальте отражался свет уличных фонарей. Черными дырами смотрели окна дома напротив. Тишину нарушал только шелест листвы старого тополя, росшего под их окнами.

Казарян посмотрел вверх.

Рваные облака, переползая серебряный диск луны, сливались с черным небом. Утро еще не подошло к Москве.

Он задернул штору и полез под одеяло.

Аршак Акопович познакомился с Тамарой в гостях у институтского приятеля. Оставался один день до сдачи сопромата, самого страшного экзамена за всю учебу в вузе. Он сидел тогда в полуобморочном состоянии на продавленном диване, а умница Андрей без остановки сыпал формулами и что-то чертил на грифельной доске. И вот… Вот тот момент, оставшийся в памяти на долгие годы: открывается дверь — и появляется Судьба.

Казарян видит ее сейчас так отчетливо, как будто это произошло вчера. В ту секунду в комнату заглянул соседский мальчишка. Он стерся во времени. Если бы Тамара не рассказала недавно, что комнату Андрея в огромной коммунальной квартире помог отыскать стриженый паренек, Казарян не вспомнил бы о нем. Да, мелькнула чья-то физиономия, но теперь он не видит ее. Перед глазами стоит только Судьба, в розовом платьице и белых носочках.

Не было, наверное, времени лучше, чем те безмятежные дни, когда каждый из них имел лишь по одной «ценности» — любимому человеку. Общим богатством была молодость, но ее удалось оценить лишь многие годы спустя.

Остались в прошлом длинные лабиринты коммуналки, серые котлеты из столовки, скрипучая тахта. Их сменили просторные холлы шикарной квартиры, заморские деликатесы, инкрустированные гарнитуры, дача, машина, магнитофоны. Росло количество мишуры, но одновременно таяло то самое главное богатство, а чем меньше оставалось его в запасе, тем сильнее осознавалась его подлинная ценность.

Зачем золото старику, стоящему на последней ступени жизни? Кому легче умирать — нищему в пустыне или богачу на кровати из слоновой кости? Сколько стоит год жизни? Сколько стоит молодость?

Казарян забрался рукой под пижамную куртку, постарался уловить биение сердца. Печальные мысли навеяли страх перед смертью.

Но согласен ли он променять свое нынешнее положение на молодость с условием переезда в так называемый «рай в шалаше»? — задал себе вопрос Аршак Акопович. Вряд ли. Слишком сильно возросли потребности. Не втиснуть их в убогую комнатушку коммунальной квартиры.

Время до неузнаваемости изменяет людей и внешне, и внутренне. Казарян не раз мог убедиться в этом на примере своих знакомых. Да и сам он, бесспорно, стал совсем другим. И потому казалось забавным, что практически не претерпели изменений жизненные принципы его жены. Тамара оставалась такой же бескорыстной и преданной, по-своему наивной, какой была в первые дни их знакомства. Она оказалась единственным примером нравственности, который был известен Казаряну. Он неоднозначно относился к такому феноменальному явлению. При разных обстоятельствах оно то радовало, то огорчало, то смущало Аршака Акоповича. Но чаще всего Казарян был все же удовлетворен, как он выражался, «состоянием прострации» своей супруги. Во-первых, он оказался застрахованным от семенных ссор; во-вторых, он всегда мог положиться на Тамару, не опасаясь удара в спину; в-третьих, она поддерживала в нем слабую веру в людское благородство, не давая возненавидеть человечество в целом.

«С другой, пожалуй, тридцать лет прожить не смог бы», — подумал Казарян, засыпая.

Звонок будильника оборвал сон.

Казарян, кряхтя, стал выбираться из-под одеяла. Приподнявшись на локте, Тамара встревоженно поглядела на Аршака Акоповича.

— Куда ты так рано?

Казарян направился к двери.

— Спи, спи.

Тамара скинула плед, подбежала к мужу.

— Аркашенька, ты что? Куда-то собираешься поехать?

— Все хорошо. Я скоро вернусь, — ответил он, выходя в коридор.

Тамара всплеснула руками.

— Леонид Дмитриевич сказал, что тебе нельзя двигаться. Ты весь желтый…

Казарян перебил жену:

— Ничего, ничего, не волнуйся. Лучше завари чайку.

Он скрылся в ванной комнате.

Черная «Волга», пробежав по шумному проспекту, свернула в переулок, остановилась возле большого серого дома. Казарян выбрался из машины, мелкими шажками прошел во двор и открыл дверь одного из парадных.

— Вы к кому? — поинтересовался вахтер.

— В семнадцатую квартиру.

— К Вере Николаевне? — уточнил вахтер.

— Да.

— Как прикажете доложить?

— Казарян.

Вахтер нажал на какие-то кнопки, запрашивая семнадцатую квартиру по переговорному устройству.

— Проходите, — наконец произнес он и учтиво наклонил голову.

Вера Николаевна Астахова захлопнула дверь, мельком осмотрела Казаряна.

— Плоховато ты выглядишь, — заключила она.

— Опять сердце барахлит. Ночью… — принялся было объяснять Аршак Акопович, но хозяйка не дослушала.

— Подожди здесь. Я по телефону договорю.

Она прошла в комнату, а Казарян присел на диван, стоявший в прихожей.

Квартира Веры Николаевны походила на выставку антиквариата. Правда, не был выдержан стиль, но по количеству экспонатов, по-мещански плотно заполнявших огромную площадь, она могла бы соперничать с музеем.

Казарян редко приходил в гости к Астаховой, и, хотя их отношения носили дружеский характер, чаще всего они встречались на нейтральной территории у кого-нибудь из общих знакомых. Однако в этот раз он счел необходимым просить Веру Николаевну назначить ему время визита.

Обещание Бродова уладить дело по возвращении Голубева в Москву не смогло полностью удовлетворить Казаряна. Исчез Каипбергенов. После разговора в среду он больше не объявлялся, а дозвониться до него оказалось невозможно. Через доверенных людей в Ташкенте удалось узнать о крупной проверке в его хозяйстве. Злосчастные вагоны так и не дошли до овощной базы. Уже другие доверенные люди сообщили, что в Москве начато расследование истории арбузов-оборотней по линии ОБХСС. Арестовали ташкентского экспедитора с фальшивыми накладными. Какими воспоминаниями он сейчас делится со следователем, сидя на казенном табурете, пока неизвестно.

Казарян не мог оставаться в спокойном ожидании, когда враг действовал в его стане. Чем больше успеют разнюхать сыщики из разных ведомств, тем труднее будет вырвать дело из их лап. Очагом опасности по-прежнему оставался Узбекистан.

Аршак Акопович рассматривал горный пейзаж, изображенный на картине в золоченой раме, и слушал, о чем Вера Николаевна разговаривает по телефону.

— Ты вообще мне нравишься своей наивностью. Ты всерьез думал, что он туда поступит? — доносился до него голос хозяйки. — Да перестань ты. Он не проходит по конкурсу родителей. При чем тут его способности?.. Ну и что, что у него фамилия матери? Ты как будто вчера родился. Прямо смешно… Успокойся, успокойся. Позвоню ректору. Примут твоего сына без экзаменов. Не помрут…

Закончив разговор, Астахова вышла в прихожую. Казарян встал.

— Ну что там у тебя, Аршак? Извини, у меня мало времени.

По внешним признакам, возраст хозяйки не превышал сорока пяти лет, что, правда, в значительной степени являлось заслугой обильного слоя косметики, замаскировавшего несколько лет жизни. Синий брючный костюм намертво стягивал ее формы. Из-под пиджачка выглядывала яркая загранмайка со смелым рисунком. Хозяйку окутывало густое амбре импортных духов.

Казарян приступил к сути дела без дипломатической обработки собеседницы.

— Помнишь, ты просила достать золотой песок для Бориса? — Вера Николаевна кивнула. — Его раздобыл мой хороший знакомый, Султанмурат Каипбергенов, директор овощной базы в Ташкенте. В прошлую среду его арестовали из-за фруктовой путаницы. Что-то он там неправильно подписал, какая-то мелочь, но если его начнут трясти, нет гарантий, что не всплывет история с золотом. Он может указать на Бориса… — Казарян сделал красноречивую паузу. — Ему надо как-то помочь.

Астахова слушала, скрестив руки на груди.

— Он знает, по чьей просьбе ты просил его найти золото для Бориса?

— Нет, не знает, — уверенно заявил Казарян, не желая излишне нервировать свою подругу.

— Ты-то сам давно с ним знаком?

— Года четыре наберется.

Вера Николаевна облокотилась спиной о резной шкаф, начала покусывать указательный палец.

— Я помню, Боря жаловался, что твой Султан никак не соглашался снизить цену. А теперь я должна вытягивать его из тюрьмы.

— Ну, Верочка, во-первых, он не знал, что покупатель — твой жених. Я его предупрежу, чтобы в следующий раз был посговорчивей. А во-вторых, если он погорит, то может влететь и Борису.

Вера Николаевна снова скрестила руки. На ее лице просматривалось недовольство.

— Ну хорошо. Позвоню этому прохиндею.

Она ушла в комнату и вернулась с записной книжкой. Найдя нужный номер, быстро набрала его на кнопочном телефоне, стоявшем на одноногом столике в прихожей.

— Алло! Алло! Говорит Астахова. Соедините меня с первым секретарем.

Казарян облегченно вздохнул. Так вот кого мадам Астахова называет прохиндеем! Он представил себе круглую физиономию среднеазиатского босса с узенькими глазками и хитрющей улыбкой. Теперь за исход дела можно не волноваться.

Казарян внимал каждому слову, сказанному Астаховой. Ее собеседник, не ожидавший подобной чести, разболтался не на шутку. Вера Николаевна коротко удовлетворяла его любопытство, обращенное в основном на ее собственное здоровье, а также на здоровье ее отца. Аршак Акопович истомился слушать чушь. Пришла в голову ехидная мысль: «Толстяк, наверное, встал, когда услышал фамилию Астахова».

Наконец Вера Николаевна перешла к делу.

— Я тут узнала, что прокуратура… или кто там?.. МВД затеяли ревизию на овощной базе. Они уже успели арестовать директора… э-э…

— Каипбергенова, — подсказал Казарян.

— Каипбергенова, — повторила Астахова. — Нашли у него какое-то нарушение. Я знаю, что Каипбергенов честный человек. Уверена, что здесь ошибка. Я прошу вас взять дело под контроль. Мне кажется, ваши органы слишком придирчивы.

— Там у них московский следователь работает. Голубев. Скажи, чтобы его назад отправили, — нашептал Казарян.

Астахова тут же подхватила:

— К вам приехал следователь из Москвы, Голубев. Пусть он назад возвращается. Нечего ему там делать.

Что еще? — спросила она у Казаряна, прикрывая трубку ладонью.

— Все! — выдохнул тот.

Вера Николаевна поблагодарила невидимого собеседника за предстоящие хлопоты, выслушала на прощание еще одну длинную тираду и повесила трубку.

В руках Казаряна появилась сафьяновая коробочка.

— Верочка, разреши мне вручить тебе небольшой сувенир. Так сказать, в знак признательности за твою отзывчивость.

Астахова открыла крышку коробочки. На свету вспыхнул прекрасный перстень — крупный изумруд, окруженный бриллиантами.

— Спасибо, — очень просто поблагодарила Вера Николаевна и вдруг нанесла гостю невинный поцелуй в щеку. Глубоко тронутый Казарян чуть не прослезился от умиления.

Звонок в дверь нарушил трогательную сцену. В квартиру вошел смуглый красавец с роскошными черными волосами.

Казаряна словно ужалили. Он узнал Бориса Горского, ездившего в Узбекистан за золотым песком. Легок на помине. Однако ж вырос, вырос бывший комедиант. Совсем недавно на посылках был, а теперь, вон пробился в женихи «принцессы». Даже вахтеры его не задерживают.

Аршак Акопович вышел на улицу в самом приятном расположении духа. Узбекистан, по всей видимости больше не будет представлять опасности, а в нейтрализации московского ОБХСС он обладал богатым опытом.

Бодрым шагом он прошел в переулок, где его ждала машина, впорхнул на переднее сиденье и сказал пропел шоферу всего одно слово:

— База!

Шел понедельник, тридцать первое августа.