Зеленоглазая красавица в роскошной белой шубе осторожно перешагнула порог коммунальной квартиры, прислушалась. Бесшумно, как воришка, прокравшись по коридору, она вставила длинный ключ в замочную скважину одной из комнат, попыталась повернуть его против часовой стрелки. Замок не поддался. Дверь просто оказалась не заперта.

— Марьюшка, — изумленно выдохнула Людмила Семеновна, седая женщина в застиранном байковом халате и войлочных тапочках. — Доченька. Ой, радость-то какая.

Красавица от досады прикусила губу. Не хотела она встречаться с матерью. Сейчас пойдут бесконечные расспросы, оханья да причитания.

Людмила Семеновна оставила скатерть, которую расстилала на круглом столе, и засеменила к Марине. Она протянула руки, собираясь обнять дочь, но в последний момент остановилась и неуклюже попятилась назад. Чем-то чужим, неласковым повеяло от холодных изумрудных глаз, от прикушенной губы, от белой шубы, пропитанной январским морозом.

— Одна приехала? — только и смогла выдавить Людмила Семеновна.

— Одна.

Марина поставила чемодан, на стол, поверх скатерти, положила большую сумку, скинула шубу.

Мать, не двигаясь, смотрела на дочь. Десяток вопросов разом родился у нее в голове, но больше других беспокоил один, главный.

— Ты с Сережей поссорилась? — Людмила Семеновна закашлялась.

Марина, не отвечая, копалась в сумке. Предчувствуя ответ, Людмила Семеновна спросила:

— Ты к нему больше не поедешь?

Марина оттолкнула сумку, подперла кулачками бока.

— Нет, мама. Я к нему больше не поеду, и он сюда больше не приедет.

Маме стало не по себе от резкого тона дочери.

Много лет прошло с тех пор, как Людмила Семеновна впервые почувствовала отчуждение «милой Марьюшки». Казалось, совсем недавно крохотные белые ручки тянулись к ней из деревянной кроватки и малюсенький ротик, выговаривавший только одно слово — мама, улыбался при ее приближении. Почему теперь этот ротик стал так беспощаден? Сколько упреков вылетело из него в ее адрес? Людмила Семеновна не винила дочку в черствости. Она считала, что никто, кроме нее самой, не виноват в неудачах Марины. Она, только она в ответе за несложившуюся судьбу несчастного ребенка.

Старая женщина отвела глаза в сторону, закудахтала:

— Ты голодная небось. А я-то стою… Пойду обед разогрею.

Она засуетилась, выбежала из комнаты.

Марина отыскала в сумке список телефонных номеров, помеченных условными значками или инициалами. Сейчас она сама с трудом разбиралась в своих обозначениях, сделанных несколько месяцев назад.

Первым записан телефон Романа. Этот номер Марина помнила наизусть. Она уже безрезультатно набирала его из автомата. Два номера обозначены буквами СГ и Р — Света и Роза, две подруги по «фирме». Их беспокоить пока что не хотелось — Марина избегала услуг со стороны компаньонш. Далее шло шестизначное число со значком «плюс». «Кто такой? — подумала девушка. — Надо же было так запутать. Хотя не важно. Шесть цифр — номер не московский». Она просмотрела все записи и с удивлением пришла к выводу, что реальную помощь может оказать только Роман. Других абонентов вряд ли взволнуют ее проблемы. При значительном количестве знакомых у Марины практически не было друзей.

Семь месяцев назад Марина покинула Москву вместе с новым приятелем, пожелавшим сделать ее хозяйкой своего дома. Весело пролетали дни под крышей двухэтажного особняка, выстроенного на земле благодатной Молдавии. Сергей не знал счета деньгам — и жизнь превратилась в чудесный сон. Одно развлечение сменяло другое, и, наверное, поэтому Марине не хватало времени задуматься, что Сергей не знает счета ее деньгам, что за ее счет сказка становится былью. Внимание жениха иссякло одновременно с аккредитивом Марины. Нет, он не гнал невесту со двора, но даже слепой смог бы понять, что под одной крышей оказались два совершенно разных человека. Расставание было бесслезным. Сергей проводил «невесту» до контрольного пункта аэропорта.

Теперь основная задача Марины заключалась в поисках жилплощади. Мамину коммуналку она рассматривала как временное пристанище. Здесь станет совсем невыносимо, когда притащится хромой Григорий Прохорович.

Марина прошла на кухню.

— Мам, соседи дома?

Людмила Семеновна перестала помешивать щи, повернулась к дочери.

— Нет, одна я тут.

— А почему ты на работу не пошла?

— Болею я, доченька. С утра температуру смерила — тридцать семь и четыре. Уж, считай, с ноябрьских второй раз бюллетеню. На скатерть вот метку пришила. Буду теперь в прачечную отдавать. Нагибаться мне трудно, а через это стирать много не могу. Только жалко ее, скатерть-то. Повредят ее в прачечной. А она еще когда куплена. Нам с отцом твоим сестра его, тетя Клава, к свадьбе подарила. Помнишь тетю Клаву?

— Помню.

Людмила Семеновна была довольна, что дочка пришла к ней поговорить. Она хотела еще о чем-то рассказать, но Марина вышла в коридор и закрыла кухонную дверь.

У Романа опять никто не отозвался. Ох уж эта проклятая конспирация. Возможно, сидит возле телефона и специально не берет трубку — звонят, мол, во внеурочное время.

Марина нехотя набрала номер своего старого знакомого Володи Ерманенка. Единственное, что он в состоянии предложить, — перебраться в его квартиру. Не хотелось Марине связывать себя Володиными ухаживаниями.

— Ктой-та? — услышала она характерный голос дуралея.

— Привет, Вовчик, — промурлыкала девушка.

— Привет.

— Не узнаешь?

Трубка несколько секунд молчала.

— Да, в общем-то, местами узнаю. Но, понимаешь ли, дорогая, есть крупные пробелы, — ответил Ерманенок в своей любимой шутовской манере.

Девушка хихикнула и произнесла первые слоги имени:

— Ма-ри…

— Ша! — подхватил Ерманенок. — Во! Прав я! Так и знал, что ты позвонишь. Не зря мне ночью майский жук приснился.

— А что у меня общего с жуком? — Марина охотно поддержала пустомельство приятеля.

— Сам не знаю. Но как проснулся — просто прям сразу стало ясно, что жук — к твоему звонку.

— А он точно был майский?

— Да, правильно. Пожалуй, это был жук-носорог. Слушай, а может быть, навозный?

Не успела Марина выразить неудовольствие по поводу последнего вопроса, как в трубке снова затрещало:

— Хотя нет. Что я говорю? При чем тут навозный, в самом деле?

— То-то, — произнесла Марина укоризненно. — Ты не слышал, «хату» никто не сдает? У меня подруга спрашивала.

— Не слышал.

— Ясно. Ну а как жизнь? Идет?

— Да разве ж это жисть? Одни мучения.

— Неужели? Послышались всхлипы веселья.

— Не женился? — Марина осторожно прощупывала обстановку.

— Э-э, никто не берет, Кому, говорят, ты нужен? Думал, ты сжалишься. А ты на год куда-то укатила.

— Положим, не на год… Да и думала постоянно о тебе. Хочешь — докажу?

— Как?

— Приеду!

— Вот тут уан про́блем, — крякнул Владимир по-английски. — Понимаешь, вселилась ко мне одна дама. Жить ей негде было. Я ведь не муравей дедушки Крылова — на улицу не погоню. Лучше в следующий раз.

— Договорились. — Марина не дала понять, что огорчена.

Она заглянула в свой листок и набрала номер Розы. Никто не подошел к телефону. Последняя надежда — белобрысая Светлана.

— Алло, — пропищал детский голос.

— Позовите Свету Груздеву.

— Она переехала.

— Куда?

— Я не знаю. Папа сказал, что она переехала из Москвы.

— Скажите, вы снимаете эту квартиру? Где живут хозяева?

— Папа и мама — хозяева. Мы тут раньше тоже жили. Только на один год уезжали в Африку.

— Твой папа дома? Или мама?

— Нет. Они на работе.

Из кухни позвала Людмила Семеновна:

— Марьюшка, иди кушать.

Марина от досады ударила в стену носком сапожка.

Когда она вошла в комнату, Людмила Семеновна вытирала грязные следы на полу. На столе стояла тарелка со щами. Мама положила швабру, суетясь, отодвинула стул.

— Садись. Щи горячие — минута, как кипели. Мяса у меня вот нету. Сегодня пойду куплю. Завтра борщ сварю. Тебе впрок пойдет. Чтой-то ты поосунулась.

«До завтра бы куда-нибудь смотаться», — садясь за стол, подумала дочка.

Марина ела без аппетита, перебирала квартирные варианты. Неожиданно она замерла, не донеся ложку до рта.

— Мам, где вещи, которые я перед отъездом тебе занесла?

— Я их в коробку сложила. Сашка с Любкой телевизор купили, им его в большой коробке привезли. Сашка-то ее уже на двор поволок. А я у него коробку забрала и все, что ты привезла, туда уместила. Все цело.

Марина осмотрела комнату. Из-за громадного зеркального шкафа торчал край картонной коробки.

— Вон там?

— Да-да. Я ее в угол задвинула.

Подавляя желание тут же начать поиски записной книжки, Марина доела щи, придвинула тарелку со вторым. Давно забытый вкус шестикопеечной котлеты заставил ее сморщиться. Кое-как все же удалось расправиться с одной из двух котлет и картофельным пюре. Людмила Семеновна принесла компот.

У девушки защемило сердце. Она узнала свою любимую кружку с желтоносым цыпленком на боку. Папа привез ее из командировки, когда Марина собиралась пойти в первый класс. С того дня минуло семнадцать лет. Страшно подумать. Папы давно нет в живых, а хрупкая посудина уцелела. Стиснув зубы, Марина выдавила из памяти детские воспоминания. Сейчас нельзя расслабляться. Странно, что ни круглый стол, ни зеркальный шкаф, ни комната, ни даже мама не пробудили в ней никаких чувств. Катализатором памяти оказалась старая кружка.

— Мам, ты хотела сходить в магазин, — напомнила Марина.

Людмила Семеновна всплеснула руками.

— Ой, забыла. Пойду, пока народу поменьше.

— Собирайся. Я посуду помою.

Когда Людмила Семеновна ушла, Марина вытянула коробку на середину комнаты, развязала веревку. Вельветовая сумка, в которую она перед отъездом положила записную книжку с полным перечнем своих абонентов, лежала сверху. Марина отыскала номер Валеры Купцова, маклера по квартирным вопросам.

— Слушаю, — зазвучало в трубке. Марина узнала холодно-деловой голос Купцова.

— Здравствуй, Валерик. Это Мари.

— Здравствуй, — ответил Купцов. Нейтральный тон скрыл его настроение.

— Как поживаешь?

— Спасибо.

Марина хотела немного пококетничать, но почувствовала, что Купцов не настроен на длинную беседу. Она перешла к делу.

— Валер, нужна «хата» на большой срок.

— Для кого?

— Для меня.

— Сколько комнат? Район? — коротко интересовался Купцов.

— Сколько комнат — все равно. Район — лучше в центре.

— Когда?

— Да прям щас.

— Бибирево устроит?

— Где это?

— Север города. Рядом с окружной дорогой.

В такую даль Марине забираться не хотелось.

— А больше ничего нет?

— Позвони завтра после девяти.

— Утра? — с надеждой в голосе спросила Марина.

— Вечера, — поправил ее Купцов. — Как «Время» кончится, так и звони.

— Какое время? — не поняла девушка.

— Информационная программа. Не смотришь? Зря. Мне эта передача газеты заменяет. Ну все. До завтра.

Он повесил трубку. Марина набрала номер Романа. Один протяжный гудок, второй, третий…

Распахнулась входная дверь. В прихожую вошел высокий худой старик в темно-коричневом пальто и барашковой шапке фасона «пирожок». При виде рыжеволосой девицы с телефонной трубкой в руке его влажные глаза сузились, а седые усы не по-хорошему зашевелились.

— Здравствуй, красавица, — пробасил старик на весь коридор. — Знаю, что приехала. Встретил я Людмилу Семеновну. Погнала, значит, больную женщину по магазинам.

Марина замерла словно под воздействием гипноза. Девятый, десятый раз прогудела телефонная трубка. Марина не двигалась. В квартиру вошел человек, бывший для нее долгие годы образцом строгости и справедливости, незыблемым авторитетом, чьи указания расценивались наподобие приказов.

— Иди к себе, — велел старик. — Я переоденусь — поговорим.

Марина с детской покорностью удалилась в комнату. Григорий Прохорович повесил авоську с продуктами на специальный крюк возле двери, снял пальто, шапку, уселся на старый венский стул, переобулся. Не заходя в свою комнату, прихрамывая, прошел на кухню, переложил продукты из авоськи в холодильник.

— Так. — прогудел он, осматриваясь по сторонам и приглаживая усы. — Пойдем побеседуем.

Он толкнул дверь в комнату Людмилы Семеновны — дверь не поддалась.

— Открой, — властно приказал он притаившейся Марине.

Григорий Прохорович ждал. Ждала Марина, в надежде, что старик уйдет. Девушка чувствовала его присутствие. Оно подавляло волю. Марина вспомнила, как десять лет назад, уже после смерти отца, она заперлась от Григория Прохоровича в туалете, боясь наказания за какой-то проступок. Григорий Прохорович сказал лишь одно слово — открой. Марина повиновалась. У них состоялся серьезный разговор, заставивший девочку посмотреть на многие вещи другими глазами.

Необъяснимая, сверхъестественная сила принудила Марину подойти к двери. Ослабевшие пальцы повернули замок.

Сосед тяжело переступил порог и закрыл дверь. Марина отошла к окну, встала там, сложив руки на груди, потупившись.

— Что ты прячешься? Вину за собой знаешь? — громко спросил Григорий Прохорович. Трудно было предположить, что худой старик обладает таким мощным басом.

— Я хотела переодеться, — мрачно ответила Марина.

— Для чего тебе переодеваться? За мясом ты мать погнала, а спать еще рано.

Неторопливо, слегка прихрамывая на левую ногу, Григорий Прохорович подошел к столу.

— Не жалеешь ты мать. Людмила Семеновна за последние три года лет на десять постарела. Да. — Он беззвучно задвигал губами. — Мясца, значит, захотелось? Или поговорить с кем без свидетелей? Кому звонила? У тебя порядочных друзей нет. На старое потянуло? С матерью, наверное, жить не захочешь? Понятно дело, коммуналка не по твоим запросам.

В том, что Григорию Прохоровичу известно о ее похождениях, Марина винила маму. Понесло же ее делиться переживаниями к соседу, когда пришло сообщение из милиции. Ведь только после тех, трехлетней давности нравоучений дяди Гриши, Марина уехала из «родимой» коммуналки. Сами ж затюкали своими советами. Не надо было лезть в душу.

— Ох, много бы отдал, чтобы перенести тебя в будущее лет на сорок. Холодок могилы о многом подумать заставляет. Я его давно чую. Не хочется умирать. Жалко. Жизнь-то наша все лучше становится. Что у меня за плечами? Бараки Магнитки. Окопы финской, потом Отечественной. Жену мою с дочуркой в сорок четвертом схоронили. Я на фронте был. Без меня, стало быть, земле предали. Да. — Григорий Прохорович вздохнул. — Что еще? Завод. Он мне и друг, и брат, и сын. Я его после войны строил, я же на нем, считай, тридцать первый год работаю. Хошь не хошь — сроднишься. Ведь так, не вдумываясь, прикинуть — вроде жизнь-то свою впустую растратил. И войну бы без меня выиграли, и завод бы пустили. Но мне ни перед самим собой, ни перед страной, ни перед партией не стыдно. У нас наградами хвастать не принято, но для меня, старика, они как знамя, смысл жизни, может быть. В них труд, пот и кровь моя. Не ради них, а в них, заметь. — Он постучал по столу указательным пальцем. — Ты знаешь, мне квартиру отдельную предлагали. Льгот-то у меня — ого сколько. Так что? Неужто я квартиру эту в ущерб нашим заберу? Сколько наших, заводских, по углам мыкаются? В моем цеху Надя Коробова есть. С мужем, ребенком и больной матерью в одной комнате жила. Так кем же я буду, если отдельную возьму, а Надю вот так и оставлю? Как я ей в глаза смотреть стал бы? Да что там ей. Самое страшное, когда к себе самому уважение теряешь. Ничего. Я и здесь свой век доживу, зато Наде двухкомнатную получить помог.

Григорий Прохорович вгляделся в лицо Марины, и его губы скривились в горькой улыбке.

— Зачем я тебе все это говорю? Ты и слушаешь-то вполуха. Думаешь, разболтался ветхий дед, ушел бы скорей куда-нибудь. Так ведь, Марьюшка? — с сарказмом спросил старик. — Вот знай. Я не для тебя нынешней это рассказываю — для тебя будущей. Слова мои с тобой останутся. Сорок лет ждать не придется. Я ведь тебя до каждой клеточки знал. Не могла ты из себя все хорошее изжить. Будут минуты, когда о смысле жизни задуматься придется. Вспомнится мой рассказ. И пусть страшно тебе станет, что жизнь твоя пустой проходит. Погибнуть не бойся. Опасайся сгинуть, ничего после себя не оставив.

— Не беспокойтесь, не сгину, — зло ответила девушка.

— Я в этом не уверен. Я после смерти жить останусь — в Магнитке, в победе над фашистами, в тех парнишках, которых на заводе обучаю. Пусть я не сладко жил, но жил я с верой в будущее, в ленинскую идею, ради которой мы себя не щадили. А что останется после тебя? А? Ты же мне как дочь родная. Да кто бы мне раньше посмел сказать, что ты вот так вот…

Лицо Григория Прохоровича сделалось серым, губы задрожали.

В коридоре хлопнула входная дверь. Марина облегченно вздохнула. Возвращение мамы должно избавить ее от тягостного разговора.

Людмила Семеновна появилась с продовольственной сумкой в руке.

— Григорий Прохорович, вы к нам зашли? А я мясо для супа и шесть антрекотов купила. Вам не нужно?

Григорий Прохорович грустно посмотрел в напряженно-улыбающиеся глаза соседки, скользнул взглядом по сумке.

— Не нужно. Я в магазин сам сходить в состоянии.

Он тяжело встал и вышел из комнаты. Людмила Семеновна подошла к дочери.

— Что он? Ворчал?

Девушка махнула рукой.

В шесть часов вечера Марина закрылась в ванной комнате и начала приводить себя в порядок. Настроение было скверное. Идти никуда не хотелось, но еще больше не хотелось оставаться дома. Людмила Семеновна без умолку рассказывала о соседях, родственниках, о каких-то знакомых, которых Марина никогда не видела, возмущалась недовесами в магазине. Марина почти не слушала маму, думала о своем. В комнате чувствовалось присутствие Григория Прохоровича. Его голос, глаза, горькая улыбка под седыми усами как будто пропитали помещение. Марина старалась вытеснить его образ, но вновь и вновь возникало перед глазами печальное лицо с тяжелыми веками и глубокими складками возле носа. В голове вертелось предостережение: «Опасайся сгинуть, ничего после себя не оставив». Марина была готова заткнуть уши, но память уже записала пророческие слова и теперь повторяла их против воли девушки.

Специальными кисточками Марина разрисовала лицо. «Накамуфляживание» — так называла она косметические процедуры. Выполняла их всегда добросовестно, умело, используя не менее дюжины румян и кремов различной тональности. Здесь же, в ванной комнате, Марина переоделась в одно из своих лучших платьев.

При виде наряженной дочери из груди Людмилы Семеновны вырвался жалобный стон. Она прикрыла рот ладошкой, затрясла головой. Марина, не обращая на мать внимания, убрала косметику в сумку.

— Ты куда? — тихо промолвила Людмила Семеновна.

Марина засунула сумку в коробку от телевизора.

— К подруге.

Не отнимая ладошки ото рта, Людмила Семеновна прошептала:

— Когда вернешься? Ужинать…

Она замолчала.

— Я позвоню, — сказала Марина, надевая шубу.

В баре было немноголюдно. Один из столиков облепила компания ребят, самому старшему из которых на вид не исполнилось и двадцати. За другим столом шла мирная беседа между седовласым господином в строгой тройке и пожилой дамой с драгоценным колье на шее. В углу сидели две размалеванные девицы, а возле стойки, расставив ноги, стоял изрядно подвыпивший парень в кожаной куртке и потертых джинсах.

Марина подошла к стойке.

— One cocktail, please, — сказала она официанту.

Она заняла столик возле стены, усевшись лицом к входу. От внимания Марины не ускользнуло, как развернуло парня в куртке и джинсах. Он облокотился спиной на стойку и принялся беззастенчиво разглядывать рыжеволосую красавицу. Марина вынула из сумочки пачку сигарет, закурила. Выпустив облако дыма, она повернула голову в сторону парня, на секунду поймала взгляд его полупьяных глаз, отвернулась. Взорвалась смехом компания ребят. Один из них привстал и, сложив руки, начал что-то бормотать. Девушке показалось, что он пародирует священника. В бар вошел высокий мужчина с неестественно светлыми волосами. Он бегло осмотрел помещение и удалился. Парень в кожаной куртке оторвался от стойки, помахал Марине рукой, как бы прощаясь с ней, вышел в холл.

— Закурить можно? — услышала Марина женский голос.

Возле нее стояла эффектная брюнетка с толстыми, вишневого цвета, губами, одна из двух девиц, сидевших в углу. Марина протянула пачку. Брюнетка взяла сигареты, подержала их, рассматривая, положила на стол.

— Пойдем поговорим, — процедила она сквозь зубы.

Марина побледнела, догадавшись, что за тему для обсуждения предложит губастая девица. Год назад из этого же бара Марина и Света выпроводили двух малолеток. Бар был их территорией. Вторжение конкуренток не допускалось. Однако их «полномочия» давно кончились. Света уехала из Москвы. Место бармена Толи занял другой, незнакомый. Нет связи с девчонками из ресторана. Уединяться с губастой брюнеткой не хотелось, но она знала правила игры. Лучше сразу объясниться с новыми «хозяйками».

В холле брюнетка подвела Марину к мраморной колонне и впилась в нее глазами.

— Как зовут?

— Мари-царица.

Мимо девушек важно прошествовал пожилой швейцар в форменной фуражке. Брюнетка проводила его презрительным взглядом.

— Здесь не дадут поговорить. Идем, — сказала она повелительным тоном.

Она привела Марину в дамскую уборную и указала на свободную кабинку.

— Заходи сюда.

Марина повиновалась. Брюнетка тоже зашла в кабину, но прежде, чем закрыть дверку, пропустила еще одну девицу. Марина узнала особу, сидевшую в баре рядом с губастой брюнеткой.

— Что скажешь, лапонька? — спросила вторая девица. Внешне она оказалась значительно интереснее своей подруги. Высокий чистый лоб, голубые глаза и пепельные волосы, уложенные в замысловатую прическу, должны были обеспечивать ей немалый успех.

— Я здесь работала семь месяцев назад, — сказала Марина.

— Где — здесь?

— В баре.

Девицы переглянулись.

— Пашеньку знаешь? — спросила брюнетка.

— Кого?

— Бармена.

— Нет. В то время там другой работал.

— Ну и что ты хочешь? Твое время вышло, — констатировала голубоглазая красавица.

— Захотела — и пришла, — сердито ответила Марина. Переговоры над унитазом начали ее раздражать.

Голубоглазая сощурилась и защелкала языком.

— Нет, лапа, так не пойдет. Тебе здесь появляться не надо. Побереги себя.

— Посмотрим.

Марина протянула руку к двери. Брюнетка загородила замочек своим телом.

— Ты какая-то непонятливая, — проговорила она и согнула руку в локте. Между ее пальцами блеснули маникюрные ноженки. В ту же секунду голубоглазая ловко схватила Марину за запястья.

Марина попыталась вырваться. Она понимала, что «хозяйки» берут на испуг. Поддаться им — значит навсегда распрощаться с баром.

— Ух, борзая!

В руках у брюнетки появилась перьевая ручка. Она быстро открутила оба колпачка.

— Стой смирно, а то останешься без платья.

Марина замерла. Ученическая ручка напугала ее больше ножниц. Стоит брюнетке дотронуться до насоса — и по «бундесовому» платью расползется чернильное пятно. Марина отступила на шаг, с ужасом следя за руками брюнетки.

Голубоглазая освободила Маринины запястья.

— Теперь все ясно?

Марина кивнула.

— Дуй побыстрее домой, и чтобы мы тебя больше не видели.

Разговор был окончен. Ручка и ноженки исчезли в складках платья. Девицы покинули кабинку и как ни в чем не бывало продефилировали к выходу из туалета.

Марина прошла в гардероб, оделась. Несколько минут, как во сне, бродила возле гостиницы, потом направилась к остановке такси. Она возвращалась домой, к маме.