Кириллов отложил в сторону последний лист «дела» и закрыл глаза. Усталость сразу овладела расслабленным телом. Несколько часов она не могла одолеть закаленный организм и лишь теперь, когда отключены силы противодействия, дала о себе знать головной болью и чувством голода.

Полковник снял очки и кончиками пальцев принялся растирать кожу на висках и над переносицей. Много лет назад знакомый врач-китаец познакомил его с приемами точечного массажа. Кириллов запомнил несколько точек на лице, благодаря воздействию на которые повышается работоспособность. Последнее время он старался не злоупотреблять здоровьем и в практиковании древней науки нужда не возникала. Однако коричневая папка, лежащая перед ним на столе, выбила старика из сложившегося ритма жизни. «Дело» состояло из трех частей:

1. Присвоение инспектором Голубевым самородного золота.

2. Драка в ресторане гостиницы «Узбекистан».

3. Злоупотребление служебным положением.

Документы были собраны и разложены таким образом, что не оставляли сомнений относительно вины Владимира Голубева по всем трем пунктам. И все же Кириллова не покидало чувство, что в подборке документов скрыта фальшь. Именно в подборке. В папке не было ни одной лишней писульки. Материал словно бы урезан чьей-то рукой. На основе многолетнего опыта Кириллов знал, что любое мало-мальски серьезное дело обрастает огромным количеством бумаг, не имеющих непосредственного отношения к следствию. В данном случае можно допустить, что некий составитель «дела» просто не придал значения документам, которые прямым образом не относятся к обвинению. Однако в результате терялась объективность, чувствовалась подтасовка и злонамеренность.

Наиболее тяжелое обвинение — присвоение самородного золота — строилось на основании протокола осмотра машины гражданина Маматова, акта о передаче в бухарское УВД вещей и ценностей, найденных в машине, и рапортов двух сотрудников УВД. В них сообщалось, что лейтенант Голубев отказался сдать золотой песок «под предлогом проведения экспертизы в городе Москве». На самые естественные вопросы — кто такой гражданин Маматов и зачем понадобилось обыскивать его машину — ответов не оказалось.

Инцидент в ресторане был освещен несколько ярче — записями бесед с жителями Ташкента Анной Черенковой и Анваром Хайдаровым, составленными самим Голубевым, рапортом рядового милиции, дежурившего в гостинице, и заявлением бухгалтера овощной базы. Показания были противоречивы. Хайдаров признавал, что драку начал он. Черенкова не сказала ничего определенного. Постовой и бухгалтер заявляли: первый удар нанес Голубев. При таком раскладе Владимиру несдобровать. Два свидетеля против него, а Хайдаров при первой же возможности изменит показания и скажет, что оговорил себя под нажимом следователя. В папке отсутствовала запись беседы с администратором гостиницы. О существовании такого документа Виктор Иванович знал от самого Владимира. Во время их встречи в сентябре прошлого года инспектор часто ссылался на показания сотрудницы отеля, видя в них подтверждение своей версии о провокации. Кириллов смутно помнил, о чем рассказывала администратор, но сам факт исчезновения документа снова наводил на размышления о подтасовке.

К третьей группе обвинений относились рапорты двух работников милиции из города Зарафшана. Они рассказывали о «захвате обманным путем» служебной машины и о «попытке лейтенанта Голубева провести незаконный обыск дома» одного из жителей поселка Навруз. Фамилия жителя в рапортах не указывалась.

Кириллов вышел из-за стола, прошелся по кабинету. Он вспомнил, как впервые взял в руки измятое письмо из исправительно-трудовой колонии. Мог ли он в тот момент подумать, что признание бывшего карманника положит начало веренице странных событий, участниками которых станут десятки людей. До сегодняшнего дня Кириллов находился в стороне, но теперь начальство толкало его в самый центр дьявольской круговерти, поручив подготовить заключение для ходатайства о возбуждении уголовного дела в отношении инспектора Голубева. Вспомнился и сам Голубев, пришедший на инструктаж. Как-то по-детски он вел себя в тот раз, всеми способами стараясь открутиться от командировки. Не понравился Кириллову настрой молодого работника, и никак нельзя было предположить, что лейтенант развернет в Узбекистане столь активную деятельность.

Кириллов подошел к столу и начал складывать бумаги в коричневую папку. Головная боль отступила, но есть хотелось по-прежнему. «Не хватало только обострения язвы», — с тревогой подумал полковник. Он посмотрел на часы — без пяти одиннадцать. Пора. Он знал, что, вернувшись домой, еще долго не сможет уснуть и, лежа в постели, будет анализировать полученную информацию.

Ульяна Тихоновна, седая сухонькая старушка в очках с круглыми стеклами, сидела в углу дивана возле старинного, с позолотой, торшера, положив на колени журнал «Нева». Она уже давно не воспринимала смысла прочитанного, хотя продолжала скользить взглядом по строчкам. Еще двадцать минут назад старушка позвонила мужу на работу — никто не снял трубку. Наверное, он в пути, идет домой, но вдруг что-нибудь случилось. Старушка волновалась. Виктор Иванович предупредил, что задержится в министерстве, но чтобы до такого времени… Гулко, торжественно, на всю квартиру начали бить настенные часы. Ульяна Тихоновна вздрогнула, стала считать удары. Один… Два… Три… Да что там! И так понятно: полночь. Старушка отложила журнал и натянула на плечи сползший пуховый платок.

Наконец хлопнула входная дверь. Ульяна Тихоновна вышла в коридор.

— Витенька, что же ты так поздно?

Кириллов вздохнул.

— Накладка получилась. Вначале собрание устроили — часов до восьми, потом работа задержала.

Ульяна Тихоновна покачала головой.

— Нельзя же так. В твои-то годы. Ведь не ужинал?

— Не ужинал, — признался Кириллов, расстегивая шинель.

— Разве так можно? Забыл про свою язву?

Виктор Иванович не спеша надел шинель на плечики, стряхнул с погона снег.

— Молчишь? Прямо как нашаливший мальчишка.

Кириллов устало посмотрел на жену.

— Один раз можно.

— Что? — не поняла Ульяна Тихоновна.

Кириллов, не ответив, повесил шинель на вешалку.

Необычное поведение мужа обеспокоило Ульяну Тихоновну. Однако на основе многолетнего опыта она знала, что бесполезно приставать к Виктору Ивановичу с расспросами.

— Ты китель сними и приходи на кухню. Весь не переодевайся. У меня все готово.

Кириллов пережевывал блинчики, не замечая их вкуса. Смотрел в окно. Выпавший снег изменил привычный облик улицы, и сейчас в стерильной белизне холодного покрывала Виктор Иванович вдруг совершенно ясно увидел госпиталь, сияющие хирургические инструменты, грустные глаза врача, марлевую повязку на его лице. До боли отчетливо ощутилось прикосновение холодной стали, как раз в том месте на груди, где до сих пор виден уродливый шрам…

— Коленька звонил, — сказала Ульяна Тихоновна. — Просил тебя прийти к ним на пионерский слет. Он так гордится тобой. По-моему, вся школа знает, что его дедушка служит в Министерстве внутренних дел.

Виктор Иванович усмехнулся.

— Гордится? Да-да, наши внуки гордятся нами. Только как бы потом не осудили.

Он повернулся к жене и неожиданно громко заговорил:

— Не знаю… Не могу понять, что происходит. Или я действительно выживаю из ума, или вокруг все сбесились. Это же надо! На своих плечах поднимаем на пьедестал мерзавцев, а потом поклоняемся им, как черт знает кто… язычники какие-то… Топчем им на потеху свою честь, гордость, нравственность. Детей тащим за собой на их жертвенник, как раньше тащили бы в языческий костер…

Он умолк, опустил голову.

— У тебя неприятности на службе? — спросила Ульяна Тихоновна после небольшой паузы.

— Пока нет. Но, возможно, будут, — так же тихо ответил Виктор Иванович.

Секретарша генерала Орловского поплевала в коробочку с тушью и косметической кисточкой принялась растирать свои слюнки, готовя благодатную смесь для подкрашивания ресниц. Левый глаз она уже привела в порядок, а правый, по ее мнению, был еще недостаточно красивым. Появление полковника Кириллова помешало ее занятию. Она опустила коробочку под стол и посмотрела на часы. Рабочий день начался одну минуту назад.

— Орловский у себя? — спросил Кириллов.

— Доброе утро, Виктор Иванович. У себя.

— Один?

— Один.

Кириллов открыл дверь кабинета. Среди всех сотрудников инспекции он был единственным человеком, которому без доклада разрешалось входить к генералу. Секретарша проводила его сердитым взглядом — Кириллов забыл поздороваться. Она обиженно фыркнула, передернула плечиками и снова извлекла из-под стола коробочку с тушью.

При появлении Кириллова Орловский встал из кресла.

— Здравия желаю, Виктор Иванович. Что-то вы выглядите плоховато.

Кириллов ничего не ответил, пожал протянутую ему руку и положил перед генералом коричневую папку.

— Что это у вас? — поинтересовался Орловский.

— Голубев, — сухо произнес Кириллов.

— Уже готово? — в голосе Орловского послышалось недоумение.

Кириллов бессознательно потер ладони друг о друга, отодвинул стул, сел. Орловский тоже сел и, раскрыв папку, перебрал листочки.

— Виктор Иванович, я не понимаю, что вы мне принесли.

— Голубев, — по-прежнему сухо ответил Кириллов.

— А где заключение?

— Я его не написал.

— Почему?

Виктор Иванович почувствовал, что у него подергивается веко. Он резко, с напряжением моргнул. Дрожь не проходила. Чуть ли не впервые за годы службы в органах внутренних дел он сознательно отказывался выполнить поручение начальника. Он знал порядки, установленные в министерстве. Он догадывался, что попадает под гнев руководства, еще более высокого, чем генерал Орловский. Однако страшило его не взыскание. Пугало другое. Он разрушал порядок, на укрепление которого потратил свою жизнь. Не всегда поручения начальства были ему по душе. Иногда он возражал, спорил, но, получая более жесткое требование, подчинялся. Строгая дисциплина казалась ему единственно возможной формой общения между сотрудниками органов внутренних дел. Это убеждение годами въедалось в сознание, и поэтому то, что он делал сейчас, не могло вписаться в его собственные представления. Он сам себе казался предателем.

— Я считаю, что представленный мне материал недостаточно полон.

Орловский вобрал в легкие большую порцию воздуха и с шумом выпустил его через почти сомкнутые губы, — Почему вы так считаете?

— Я разговаривал с Голубевым после его возвращения из Узбекистана. И знаете, Петр Сергеевич, у меня еще тогда создалось впечатление, что он действовал достаточно грамотно.

— В чем его грамотность? В недоверии к Ишанкулову? На каком основании Голубев наврал ему про санкцию на обыск? Или, может быть, он грамотно поступил, когда вместе с бухгалтером овощной базы отправился в ресторан и ввязался там в драку? Виктор Иванович, объясните, что вы имеете в виду под грамотностью?

— Действия Голубева в целом. У него были просчеты, но они не настолько серьезны, чтобы против него возбуждали уголовное дело.

Орловский выдвинул один из ящиков письменного стола, достал большой конверт и потряс его за угол. Перед Кирилловым рассыпались черно-белые фотографии.

— Ознакомьтесь, Виктор Иванович. Вы это еще не видели.

Кириллов внимательно изучил фотографии и вернул их Орловскому.

— Не видел, хотя знаю об их существовании. Их непременно следует отдать на экспертизу. Пусть там установят, что здесь правда, а что вымысел.

Генерал засунул фотографии в конверт и спрятал его в стол.

— А представьте, Виктор Иванович, если здесь все окажется правдой. Как будет выглядеть наша инспекция в глазах хотя бы тех же экспертов?

Глаза полковника удивленно расширились.

— Что значит «если окажется правдой»? А если нет? Уж коли мы собираемся возбуждать дело, надо собрать полную информацию. Я знаю, что была составлена запись беседы с администратором отеля. Куда она делась? Почему ничего не сказано об этом майоре, Маматове? Где остальные материалы по командировке Голубева? Где его отчетов конце концов?

Орловский сцепил пальцы рук и придвинулся к Кириллову, навалившись грудью на стол.

— Виктор Иванович, ваши вопросы не лишены здравого смысла, но не надо их задавать мне. Вы не прокурор и не судья. Вы мой заместитель. Инспекции поручено подготовить заключение для возбуждения уголовного дела. Я дал это задание вам и буду спрашивать лично с вас. Извините меня, но в данном случае вы становитесь простым исполнителем.

— Кто поручил подготовить заключение?

— Вам поручил я. Давайте воздержимся от лишних вопросов.

— Да, Петр Сергеевич, правильно. Но я достаточно долго проработал в органах и могу понять, объективно или необъективно ведется дело. Если вы настаиваете, я подготовлю заключение, но при этом выскажу свои соображения руководству министерства.

Генерал откинулся на спинку кресла.

— Я вас понял, Виктор Иванович. Можете идти. Папку оставьте у меня. Я сообщу вам свое решение.

Едва Кириллов вышел, Орловский от злости ударил кулаком по столу. Не ожидал он такой строптивости от всегда исполнительного чинуши. Если Кириллов действительно поднимет шум, Бродов спустит с него, генерала Орловского, семь шкур. «Подставит ведь, Страус проклятый, — подумал Петр Сергеевич. — Черт дернул отдать ему документы. Пень старый…» Он вынул из стола конверт с фотографиями, сунул его в папку. Потом придвинул к себе телефон и полминуты с напряжением смотрел на него, словно ожидая звонка. Наконец снял трубку, набрал номер.

— Александр? Это Орловский. Павел Егорович может меня принять?.. Позвоните мне, пожалуйста, когда он освободится. Мне надо с ним встретиться.

Он решил пойти к Бродову. Лучше самому рассказать о выходке Кириллова, чем ждать, когда это сделают другие.

Бродов был не в духе. Петр Сергеевич почувствовал это сразу, как только переступил порог кабинета. Он передал смысл разговора с Кирилловым и с тревогой ждал решения начальника. Бродов, нахмурившись, смотрел на свои руки. Когда он поднял голову, Орловский, сам того не заметив, вытянулся по стойке «смирно».

— Что же ты своих людей не знаешь, — укоризненно сказал Бродов. — Сам бы написал заключение, раз с подчиненными справиться не можешь.

— Павел Егорович, никак не ожидал от него такого. Исполнительный старик. Я два года с ним работаю — ничего подобного не было. И что на него нашло?

— Переработался, что ли?

Орловский не был уверен, что слово «переработался» относится к его заместителю, но быстро согласился:

— Наверное, вправду переработался. В нашем управлении Кириллов самый старый сотрудник.

— Дебилы, так вашу…

На этот раз Орловский не сомневался, что выражение начальника выпущено в их общий, с Кирилловым, адрес. Однако обиду стерпел.

Бродов лениво выполз из-за стола. Багровая шея толстой складкой нависла над белоснежным воротничком сорочки. Он подошел к замеревшему Орловскому и, поднеся кулак к его подбородку, процедил сквозь зубы:

— Счастье твое, что отменены физические наказания. Отвел бы вас обоих на конюшню и вкатил бы по двадцать горячих.

Он вернулся к столу и нажал на кнопки переговорного устройства.

— Да-да, — на всю комнату прозвучал чей-то голос.

— Бродов говорит.

— Слушаю, Павел Егорович, — произнес тот же голос.

— Ну-ка, ответь мне, почему ты старперов пригреваешь?

— Кого вы имеете в виду?

— Кириллова из инспекции кадров.

— Вы правы. Ему пора в отставку.

— Так действуй, не спи. Работать не могут и молодым расти мешают.

— Понятно, Павел Егорович. Еще указания будут?

— Хватит.

Бродов отключил собеседника и повернулся к Орловскому.

— С Голубевым сам справишься?

— Так точно, Павел Егорович. Сегодня же подготовлю заключение.

— К черту твое заключение. Подготовь приказ об увольнении.

— Уголовное дело возбуждать не будем?

— Тьфу ты, — возмутился Бродов. — Да вы отупели в вашей инспекции. Я же сказал, что не будем. Пусть убирается куда хочет.

— Ясно, Павел Егорович. Разрешите идти?

— Иди.

Орловский направился к двери.

— Постой, Петр Сергеевич, — остановил его Бродов. — Ты бумаги-то эти не потеряй. Отнеси их Воронкову. И пусть он без моего разрешения папку никому не отдает. Она может еще пригодиться.