Сверкающий лакированными боками автомобиль вылетел на главную магистраль города и понесся к центру по свободной реверсионной полосе. С обеих сторон от него, в противоположных направлениях, текли серые потоки машин, но сверкающий автомобиль не примкнул ни к правому, ни к левому потоку. Он двигался по «зеленой улице», в особом режиме, вне зависимости от остального транспорта.

На заднем сиденье автомобиля мягко покачивался единственный пассажир, невысокий, плотного телосложения мужчина с зачесанными назад рыжеватыми волосами. Поза благополучия, которую он принял, вытянув ноги вперед и сложив руки на животе, давала основание допустить, что пассажир находится в состоянии полного покоя и вряд ли занят мыслями о чем-либо существенном. Однако, рассуждай он вслух, стало бы ясно, что голова его полна государственных забот.

Василий Алексеевич, так звали пассажира, размышлял над отчетом о выполнении плана за прошедший год. Область с трудом справилась с заданием. Это на бумаге. Как сложилось положение на самом деле, не ответит никто. Промышленность овладела приемами цифровой эквилибристики и пользовалась ими на удивление искусно. Заводы стонут по любому поводу, грозя сорвать план. Подводят смежники, оборудование, текучесть кадров… Десятки причин для нытья у любого из директоров. Тем не менее к концу года выводятся нужные показатели. Другого выхода нет. Даже дураку ясно, что на старых станках невозможно давать тот объем продукции, который требует центр. Никакие кадровые перестановки не помогут, если увеличение производительности труда будет вечно планироваться от достигнутого. Для этого лет тридцать назад оборудование следовало эксплуатировать вполсилы, в предвидении, так сказать, мучений потомков. Пусть не все предприятия оснащены устаревшим барахлом — все равно в промышленности забот хватает. Хотя где их нет? В строительстве? Или в сельском хозяйстве? Во многих колхозах дела идут из рук вон плохо, а у председателей всегда находятся «объективные» причины для оправданий: то засуха, то ливни, то из соседней области мор перекинулся.

Василий Алексеевич, наклонившись, помассировал себе колени, которые в последнее время отчего-то стали побаливать, и избрал для раздумий другую тему.

К Новому году младший сын прислал поздравление, где, между прочим, сообщил о намерении жениться. Василий Алексеевич сразу почувствовал неладное. Сын явно знал, что родители не одобрят его выбора, и побоялся подробно рассказать о невесте. Вряд ли она кривая или хромая. Дело в чем-то другом. В письме сказано, что летом она закончит учебу. Здесь, возможно, и прячется закавыка. Где учится его девчонка? В техникуме, ПТУ, на курсах? «Не мог подыскать какую-нибудь кралю в своем институте, — гневался Василий Алексеевич. — У них там случайных людей нет. Там уровень! А тут что?» Василий Алексеевич позвонил в деканат и добился разговора с сыном, но через минуту сам бросил трубку. На естественный вопрос о родителях невесты мальчишка заявил: я тебе ее анкету на утверждение пришлю. Наглый сопляк. Пусть живет как хочет. Ведь прибежит, прибежит прощение просить. Куда он сам-то пробьется?

Василий Алексеевич, вскипев, быстро успокоился. Не зря говорили о нем в области: строг, но отходчив.

Скоро начнутся зимние каникулы, размышлял он дальше. Сын обещал приехать. Надо сосватать ему дочку Серегина. Тот уже давно подсовывает свою Ирину. Уж лучше породниться с пройдохой зампредом, чем вообще бог весть с кем — без роду, без племени.

Автомобиль остановился возле красивого здания, построенного в стиле классицизма. Василий Алексеевич сам открыл дверцу и вышел наружу. К нему подбежал мужчина с громадной плешью. Слегка поклонившись, он произнес взволнованным голосом:

— Вас в приемной дожидается Вера Николаевна.

— Какая Вера Николаевна? — спросил Василий Алексеевич, но мозг выдал ответ раньше, чем успел уточнить плешивый человек.

Астахова!

Василий Алексеевич посмотрел на часы и вошел в здание.

Обстановка в приемной была нездоровой. На одном из стульев, развалясь, сидела женщина в расстегнутой шубе. Перед ней, выстроившись в ряд, стояли два начальника управлений, директор кондитерской фабрики и помощник Василия Алексеевича. Сзади суетился секретарь.

«На черта приперлись сюда эти дуралеи?» — подумал Василий Алексеевич, одновременно всем своим видом выражая полный восторг при виде гостьи.

— Доброе утро, Вера Николаевна. Рад видеть вас в нашем городе.

Василий Алексеевич нежно взял протянутую ему руку, соображая, уместно ли ее поцеловать в присутствии подчиненных. Он ограничился легким пожатием и указал на дверь своего кабинета.

— Проходите, Вера Николаевна. Что же вы тут-то сидите?

Астахова встала.

— Почему я? Вот товарищи к вам на прием пришли. Мы вас давно ждем. Успели познакомиться. Сейчас их очередь. Я подожду, когда вы освободитесь.

Оба начупра и директор фабрики разом загалдели, уступая свою очередь уважаемой гостье. Василий Алексеевич посмотрел на часы.

— Да нет. Мы с ними договаривались на половину десятого. Раз пришли раньше, пусть подождут.

Начупры закивали головами. Директор фабрики хотел что-то сказать, но передумал.

— Что же вам никто не предложил раздеться? — удивился Василий Алексеевич. — Давайте, я вам помогу снять шубку.

Вера Николаевна усмехнулась:

— Не знаю. Такие уж у вас кавалеры.

— Я предлагал, — поспешил заметить директор фабрики, но тут же сконфузился и густо покраснел.

Астахова прошла в кабинет, а Василий Алексеевич повернулся к своему секретарю.

— Позвони в буфет. Пусть принесут чего-нибудь пожевать.

Астахова опустилась в кресло возле небольшого инкрустированного столика. Василий Алексеевич убрал с него журналы и устроился напротив.

— Сейчас кофе принесут. Вы ведь не завтракали?

Астахова сняла с пуловера темный волос и бросила его на пол.

— Не завтракала.

— Доехали благополучно?

— Куда уж лучше?! Всю ночь не спала. Трясет, стучит без конца. По коридору какие-то все ходят. Утром умыться пошла — там уже бабки стоят. Не люблю поезда. Лучше бы на самолете полетела.

— Выглядите вы хорошо.

— Спасибо за комплимент. Сказали бы еще, что я выгляжу прекрасно. Вы, кстати, знаете? Один деятель сказал, что лучшее мое украшение — моя фамилия.

— Ну? — изумился Василий Алексеевич. — Кто же это?

Гостья махнула рукой:

— Он не думал, что я услышу.

Василий Алексеевич чуть было не рассмеялся:

— Где теперь этот деятель?

— Где? Живет, работает. Он прав: у меня действительно красивая фамилия.

Василий Алексеевич не смог сдержать улыбку.

— Вы где-нибудь разместились?

— Нет.

— Вот и хорошо. — Василий Алексеевич сделал вид, что обрадовался. — Я вас поселю в сказочном домике. Долго вы собираетесь гостить у нас?

— День или два.

— Ну что так мало? Оставайтесь на недельку.

Астахова не ответила.

— Вера Николаевна, как чувствует себя ваш папа?

— Нормально. На пенсию не собирается.

Открылась дверь. Румяный повар в белом колпаке вкатил столик, уставленный вазочками с деликатесами. Он поставил их перед Василием Алексеевичем и Астаховой и в крошечные чашечки налил кофе.

— Приятного аппетита, — радушно улыбнулся он.

— Спасибо, — сказала Астахова.

Повар поклонился и выкатил столик из кабинета.

Гостья выбрала бутерброд с черной икрой.

— А мне говорили, что у вас проблемы с продовольствием. Во как врут люди.

Василий Алексеевич промолчал, решив, что Вера Николаевна шутит.

Появление Астаховой не было для него неожиданностью. Он догадывался, зачем заехала сюда Вера Николаевна. Он ждал, что она сама заговорит о цели своего визита, но гостья не спешила, и Василий Алексеевич предположил, что по какой-то причине она предоставляет ему первое слово.

— Недавно в Москву ездил наш работник. Я через него передал вам привет. Ему удалось найти вас?

— Да, я с ним встречалась. Я же после этого вам звонила.

Василий Алексеевич кивнул. Астахова действительно звонила, но он увильнул от откровенного разговора по телефону.

— Ваш человек сказал, что кто-то арестовал Бориса, — продолжала Вера Николаевна. — Я не поняла, откуда вы это взяли?

— Об этом мне стало известно несколько дней назад.

— Этого не может быть.

— Я так же подумал вначале. Тем не менее он арестован.

— А я вам говорю: вы ошибаетесь.

— Не ошибаюсь.

Василий Алексеевич отставил чашечку.

— Вера Николаевна, я знаю, что судьба Бориса вам не безразлична. Вы считаете его своим другом. Я ни коим образом не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь, хотя все-таки осмелюсь дать один совет.

Василий Алексеевич говорил медленно, тщательно подбирая слова. Он смотрел на бутерброд, который Астахова держала в руке, но достаточно ясно видел изумление, проявляющееся на лице собеседницы.

— С Борисом я знаком не был. Не знаю, что он за человек. Мне кажется, он должен быть честным, достойным уже потому, что является вашим другом. Мне известны случаи из судебной практики, когда обвинительные приговоры выносились невиновным людям. К сожалению, даже судебная система не застрахована от ошибок. В истории с Борисом до суда еще далеко, и вообще, будем надеяться, суд не понадобится — все разъяснится, и ему принесут извинения, — но пока что, увы, он находится под следствием. Извините мне мою дерзость, Вера Николаевна, я считаю себя другом вашей семьи и вот именно на правах товарища хочу посоветовать достаточно серьезно отнестись к случившемуся. Я еще раз повторяю: надеюсь, все закончится благополучно, но если он виноват, вам придется с ним расстаться. Выходит, он вас не достоин.

Астахова положила бутерброд на тарелку.

— Откуда вы знаете, что он арестован?

Василий Алексеевич сделал неопределенное движение рукой.

— Знаю.

— Откуда? Борис звонил мне и сказал, что задерживается в командировке.

— Вера Николаевна, без стопроцентной уверенности я бы не стал вас беспокоить.

— Я узнавала: в тюрьме его нет.

— Я был бы рад ошибиться.

Гостья, задумавшись, начала покусывать ноготь большого пальца.

— В чем его обвиняют?

— Не могу сказать. Надеюсь, что любое обвинение в конце концов окажется ложным.

— Откуда вы все-таки узнали о его аресте?

— Вера Николаевна, у меня надежные источники информации, — загадочно ответил Василий Алексеевич.

Астахова вскочила.

— Собаки! Как они посмели?!

Она сжала ладони в кулаки и с силой ударила их друг о друга.

— Ну, если это правда!..

— Успокойтесь, Вера Николаевна. Сядьте, перекусите. Ведь ничего не съели.

— Мне надо сегодня улететь обратно, — твердо заявила гостья.

— Что ж это вы так мало…

Астахова перебила гостеприимного хозяина:

— Надо, надо. Время терять нельзя… Хотите что-нибудь передать отцу? — неожиданно спросила она.

— Что? — не понял Василий Алексеевич.

— Подарок к Новому году.

— Так Новый год наступил.

— Ну, к старому Новому году, — раздраженно пояснила женщина.

— А что передать?

— Сервиз какой-нибудь. У вас в городском музее их полно.

Василий Алексеевич растерялся. О каком сервизе сейчас может идти речь?

— Хотя ладно, не надо. Скажите, чтобы меня отвезли в аэропорт. Когда рейс?

Воздушный лайнер приземлился на московском аэродроме, когда бесцветный январский небосклон уже успел заметно потускнеть и взлетное поле освещалось специальными лампами. Самолет протрясся по бетонным плитам и, быстро погасив скорость, подкатил к зданию аэропорта.

Астахова одной из первых сошла с трапа и уселась в ожидавший ее серебристый «мерседес». Сопровождающий, высокий кудрявый парень, которого навязал ей в спутники Василий Алексеевич, закинул в багажник чемодан.

— Счастливо, Валера. — Она помахала парню рукой.

— Куда поедем? — спросил Эмиль, водитель «мерседеса».

— Ко мне домой.

Через сорок минут машина остановилась возле дома Веры Николаевны.

— Подожди здесь, — велела Астахова.

— Я помогу донести чемодан, — предложил Эмиль.

— Не надо. Потом.

Пока лифт поднимал Веру Николаевну на шестой этаж, она успела отыскать в записной книжке телефонный номер и, войдя в квартиру, сразу набрала его на кнопочном аппарате.

— Приемная, — отозвался мужской голос.

— Мне нужен Бродов.

— Павел Егорович уехал в другую организацию.

— Какую?

— Извините, кто его спрашивает?

— Астахова.

— Вера Николаевна, его не будет до конца дня.

Женщина рассердилась.

— Я не спрашиваю, когда он будет, меня интересует, где он сейчас.

— Ничем не могу помочь, Вера Николаевна, — сокрушенно ответил секретарь. — Поговорите с помощником Павла Егоровича. Он на месте. Вам сказать его номер?

— Знаю я номер, — буркнула Астахова.

Она позвонила помощнику генерала.

— Толя? Здравствуйте. Это Астахова. Мне срочно нужен Павел Егорович.

— Вера Николаевна, он уехал из министерства. Его сегодня не будет.

— Это мне известно. Куда он уехал? Домой?

— Нет.

— А куда?

Помощник замялся, не решаясь выдать местонахождение шефа.

— Послушайте, Толя. Я ему не жена, чтобы вы мне тут про совещания голову морочили. Раз я звоню — значит, надо.

— Вера Николаевна, вы находитесь дома?

— Да.

— Я вам перезвоню через десять минут.

Кляня несговорчивых подчиненных Павла Егоровича, Астахова скинула шубу и прошла на кухню, из холодильника достала немецкое пиво. Открыв банку, поднесла ее ко рту, но едва губы почувствовали приятную прохладу, как раздался звонок. Астахова все же сделала два глотка и сняла трубку с телефона, висевшего на стене в кухне.

— Верочка, искала меня?

Астахова узнала голос Бродова.

— Павел Егорович, где Борис?

— Какой Борис?

— Какой-какой. Горский! — раздраженно крикнула она.

— Не понял. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне сказали, что его арестовали и он попал в тюрьму.

— Кто сказал?

Астахова хотела назвать фамилию Василия Алексеевича, но Бродов перебил ее:

— Подожди. Это не телефонный разговор. Давай встретимся завтра утром.

— Я не могу ждать до утра. Где вы находитесь? Я приеду.

Возникла небольшая пауза. Затем послышался недовольный голос Павла Егоровича:

— Хорошо, приезжай. Знаешь домик на Горьковском шоссе? Ты была здесь.

— Да, помню.

— Ну, давай. Жду.

Фары освещали дорогу, покрытую грязным снегом.

Мелкие снежинки бились в лобовое стекло, но не липли к нему, а вновь уносились куда-то в темноту. По обеим сторонам шоссе возвышались могучие сосны. Их верхушки пропадали в вышине, сливаясь с мрачным небом. Астахова, не отрываясь, следила за красными огнями «Москвича», который ехал перед «мерседесом». Слева проносились белые огни встречных машин. Дорога жила обычной, размеренной жизнью.

Краешком глаза Вера Николаевна взглянула на водителя. Крупный подбородок, прямой, чуть с горбинкой нос, сжатые губы — что называется, волевой профиль. Раньше Эмиль нравился ей, но теперь, когда Борис попал в беду, об этом даже не хотелось вспоминать.

— Тут где-то должен быть поворот направо, — сказала женщина, вглядываясь в дорогу.

Эмиль, снизив скорость, перестроился в правый ряд.

— Вот здесь. — Астахова указала на сверкающую в свете фар табличку с обозначением населенного пункта.

«Мерседес» сошел с главной трассы и поехал по узкой, наезженной дороге.

— Теперь сюда, — скомандовала Вера Николаевна.

Машина повернула налево. Промелькнул и остался позади дорожный знак «Проезд запрещен». Из темноты вырос забор. «Мерседес» остановился перед ним, осветив плотно пригнанные друг к другу доски.

— Не сигналь, — попросила Астахова. Ей почему-то не хотелось нарушать тишину.

Она подошла к воротам и попыталась отыскать кнопку звонка.

Никогда ранее Астахова не обращала внимания на ограды дач, которые ей доводилось посещать вместе с друзьями. Ворота послушно раздвигались перед ними и моментально захлопывались сзади, гарантируя покой и секретность. Никому, кроме особо доверенных лиц, не положено знать, что происходит по ту сторону высоких стен. Впервые дощатый забор оказался преградой на ее пути.

Звонок не отыскался. Астахова постучала в ворота кулаком.

— Откройте!

Ветер со зловещим свистом просачивался сквозь верхушки сосен. С вершины сугроба слетел и закружился снег. Где-то залаяла собака. Астахова почувствовала себя зайцем, мечущимся в снопе света автомобиля. Когда-то она палила по длинноухим беглецам под пьяный гогот своих приятелей. Сейчас, ей казалось, она сама попала под прицел лесных охотников.

Она подбежала к машине и залезла в салон.

— Эмиль, погуди им!

Вечернюю тишину прорезал автомобильный сигнал.

— Гуди еще!

Створки ворот раскрылись. Серебристый «мерседес» въехал на территорию дачи.

Подбежал привратник в кожаном пальто.

— Проходите в дом. Павел Егорович ждет вас.

По дорожке, освещенной фонарями, Астахова подошла к дому. Его очертания расплывались в темноте, но Вера Николаевна помнила, что строение имеет большую покатую крышу, похожую на колпак, и нелепую пристройку вроде колоколенки.

Бродов встретил ее в гостиной.

— Вера, заходи сюда. — Он указал на дверь, возле которой висела кабанья голова.

В этот момент откуда-то из глубины дома донесся женский смех. К нему примешались звон разбитой рюмки и чей-то сердитый бас.

В малюсенькой комнате, служившей для отдыха прислуги, Бродов усадил Веру Николаевну на кровать, а сам встал у стены напротив, скрестив руки на груди.

— Так что, ты говоришь, случилось с Борисом?