С радостью и нетерпением возвращался Тициан в Ка’Трон, предвкушая деловой, обстоятельный разговор с Франческо, встречу с Чечилией, ее милую болтовню; карета пересекала поросшую лесом местность Терральо, а он, щурясь от яркого света, глядел на простиравшиеся кругом поля с желтевшей на них пшеницей, кое-где прибитой градом, и на удалявшиеся холмы.

В Мольяно, пока меняли лошадей, он спросил у хозяина хлеба с вином и, усевшись поодаль со стаканчиком, предался мечтам о папском дворе и о римском духовенстве. Ему грезилось, как его лелеют и осаждают толпы щедрых на деньги заказчиков и он не успевает угодить одновременно и князьям и Льву X, другу художников, как старается не разгневать оставшихся в Венеции его светлость и Сенат своим долгим триумфальным пребыванием вдали от родной земли. Все подмечавший в своих книгах Санудо, говоря о Риме, не уставал перечислять многочисленные интриги и ревность друг к другу святых общин и показывать страдания тех, кто оказывался замешанным в их склоках; рассуждая о папе, он прибегал к поговоркам и частенько повторял одну: «тому, кто разбрасывает колючки, не след ходить разутым». Впрочем, думалось Тициану, когда пришел час сделать выбор между холстом с изображением «Битвы» и доской с «Ассунтой», никто в Сенате не осмелился выступить против церкви Фрари.

В Венеции его ожидала новость.

Франческо сообщил, что Бембо, покинув Рим и папу, укрылся в своей падуанской вилле Санта Мария. Он перевез туда весь домашний скарб, родичей и юную римлянку божественной красоты по прозванию Морозина, испросив у папы длительный отпуск для поправки здоровья. Работа на курию изнурила его.

Как всегда кратко и лаконично, Франческо сказал, что сведения надежные, так как получены от Соранцо; однако, по словам друзей и в первую очередь Санудо, папский секретарь бежал из Рима в ужасе от непрекращавшихся среди римского двора распрей и продажи индульгенций.

«Бембо с его лисьим чутьем, — размышлял Тициан, — не мог решиться на столь важный шаг единственно ради того, чтобы не видеть, как оскорбляет курия веру Христову. И то, что он отвернулся от папы, вызывало смутное беспокойство. Несомненно, Бембо в полной мере воспользовался всеми выгодами и величием двора Льва X, насладившись театром, живописью Рафаэля и Микеланджело, дворцами Браманте^[63]. Было что-то непонятное в торговле индульгенциями, о которой много раз напоминал Санудо. „Папские сундуки опустели“, — твердил он с сарказмом. — На его счастье, немецкий монах задал ему трепку; вот так и удалось в Германии выгодно распродать отпущения грехов».

Тициану не хотелось возбуждать в сердце Франческо любопытство, далекое от его естества. Он справился о Чечилии, о доме и велел позвать девушку, чтобы поздороваться с ней.

Появившись на пороге комнаты, Чечилия сконфуженно пробормотала несколько слов в ответ на приветствие Тициана. Она была в сером платье с белым передником и руки в муке. В смущении от своего вида она тут же скрылась.

— Жду вас в мастерской, — сказал Тициан Франческо и сразу же ушел, так как ему не терпелось добраться поскорей до Сан Самуэле и взглянуть на полотна. Фрески в Конельяно показались вдруг бессмысленными: такая огромная работа для какого-то нищего городка. Да и заработок — дом в Арфоссо — уже представлялся ему бесполезной вещью, достойной разве что философа-отшельника. А ему нужно было другое: жить среди людей, испытывать все мирские радости, что бы их ни доставляло: товары, подарки, веселые празднества.

Шагая по улице, он любовался белыми мраморными балконами и лодками у набережных. Возле турецких складов на площади Сант Апональ сгружали тюки с шерстью и ящики с прочим товаром. Подошел паром. И когда Тициана, переправлявшегося на другой берег, уже покачивали волны канала, со стороны площади Сан Марко донеслись колокольные удары. Колокол звучал в неурочный час. Все поняли, что это значило; какой-то старик перекрестился.

— Дож умер, — сказал он.

Ответным звоном всколыхнулись колокола других церквей. Толпы людей, вдруг заполнившие улочки города, передавая новость из уст в уста, спешили по направлению к главной площади.

Тем временем Тициан добрался наконец до мастерской, но там никого не было. После первого же удара колокола помощники и подмастерья бросили работу и помчались на улицу, привлеченные шумом и криками. В опустевшей мастерской Тициан обходил картину за картиной. В глаза бросались промахи учеников, их неуклюжие мазки. Кое-где он узнавал руку Франческо. Наконец, его внимание привлекла доска, которая была в работе по заказу семейства Пезаро^[64]. На ней уже лежала гладкая золотистая грунтовка. Тициан даже понюхал ее. Кстати, Пезаро повсюду рассказывал, что Бембо покинул Рим, дабы поправить пошатнувшееся здоровье. Это тоже было неправдой. Да и торговля индульгенциями вряд ли могла быть достаточно веской причиной для того, чтобы папский секретарь отказался от двора и от должности.

Помимо заказа Пезаро Тициану наверняка предстояло выполнить портрет нового дожа, как только тот будет избран. И не исключено, что новый дож станет ему другом и покровителем, с помощью которого удастся создать великие творения во славу Венеции. Под натиском подобных фантастических планов из памяти понемногу уходил фасад церкви Санта Мария Нова в Конельяно; подобно плывущему по воде листу бумаги, осталось лишь воспоминание о затянутой дымкой долине, вид которой открывался ему с высоты лесов.

Скончался дож Леонардо Лоредан, но жизнь Синьории продолжалась.

Удалив из зала советников, главы Советов Сорока остаются в Сенате одни. Они совещаются, прежде чем во всеуслышание объявить о кончине дожа. После этого колокол Сан Марко бьет девять раз; его звон подхватывают все городские церкви.

Старейший советник Баттиста Эриццо уже сделал необходимые распоряжения о процедуре избрания нового дожа. Уничтожен перстень с личной печатью, которой дож скреплял свои послания и на которой было начертано: «Voluntas Senatus»^[65], и немедленно изготовлен другой перстень с гербом дома Эриццо. В канцелярии уже лежат готовые к отправке во все земли Республики письма с оповещением о случившемся. Командующему Арсеналом предписано доставить эти письма по адресам с особыми курьерами. Двери дворца закрыты; обеденный стол накрывают непосредственно в Сенате. Главы Советов Сорока клянутся, как того требует закон, не покидать дворца вплоть до избрания нового дожа.

Поздней ночью появляются хирурги, чтобы бальзамировать тело усопшего. Работа длится до рассвета. Позже они заявят, что его светлость был весьма худощав и благородной плоти. Из его печени извлечен черный камень; хирурги упомянут также, что у его предшественника, Агостино Барбариго, в печени был обнаружен белый камень.

Наутро в зале Пьовего состоялась церемония прощания с телом покойного дожа. Он лежал на высоком катафалке с крестом и шпагой на груди. Вокруг гроба плечом к плечу собрались двадцать восемь знатных лиц Республики в пурпурных одеждах, и потому пришедшие почтить память усопшего правителя граждане не могли видеть его лицо. Стояла удушливая жара. Похороны были назначены на вторую половину дня, ближе к вечеру. Траурная церемония проходила по площади Сан Марко. Прильнув к окну Старых Прокураций, Тициан с Пальмой наблюдали за процессией.

Дож, словно восковая кукла, с таким же восковым лицом, совершал свой последний путь на плечах восьми прокураторов в красных балахонах. В толпе крестились и говорили: «Как прекрасно его лицо! Будто спит! Господи, упокой навеки душу его».

Чересчур медленное шествие раздражало Пальму, и он поминутно ворчал. В воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Все лавки были закрыты. Странствующие монахи и братия монастырей Венеции и Мурано тянулись впереди, бормоча молитвы. За ними следовали щитоносцы с гербами, затем мужчины из рода покойного в черных мантиях, прокураторы, главы Советов Сорока в ярко-красных одеждах с шелковыми, похожими на птичьи клювы, капюшонами и с расшитыми дожескими знаками рукавами.

Тициан понемногу различал в толпе знакомые лица: вот папский легат рядом с епископом Никозийским, а вот и Бембо в своем шелковом лиловом балахоне, с белым как мел лицом, остановившимися, устремленными в пустоту глазами и усталой походкой, с молитвенником в левой руке. Вслед за ним под своими штандартами шли послы Франции, Англии, Венгрии. Солдатской походкой прошествовал Тебальди из Феррары, после него Таддео Альбано, посол герцогов Мантуанских, и изысканно одетый посланник Венского двора Адорно. Среди магистратов Тициан увидел совсем исхудавшего Санудо и Контарини вместе с его закадычным другом Андреа Наваджеро^[66], которому предстояло произнести надгробную речь в церкви Сан Джованни-э-Паоло.

Он пытался еще раз отыскать взглядом уже ушедшего далеко Бембо. Наконец, когда вновь зазвучал колокол Сан Марко и гроб завершил траурный круг по Пьяццете, приятели покинули свое наблюдательное место у окна и распрощались. По узким опустевшим улочкам Тициан добрался до мастерской. Во дворе Сан Самуэле он, взмокший и обессилевший от жажды, приник к фонтану с питьевой водой.

Услышав шаги брата, Франческо вышел ему навстречу.

Возле окна на мольберте стояло небольшое новое полотно с набросками двух фигур^[67]. Обращенная к зрителю голова одной из них, увенчанная побегом виноградной лозы, освещалась голубоватым светом.

— Это прислал Дзуаннантонио Веньер, — сообщил Франческо. — Тот самый, с которым вы познакомились у Рудзанте в Каннареджо. Он сказал, что вы должны помнить ату работу, и просит докончить ее. Вы ведь помните?

— Помню прекрасно, — с ноткой раздражения в голосе ответил Тициан.

«Но почему, почему, — думал он, — Веньеру не оставить у себя эту неоконченную работу Джорджоне хотя бы в память о ссоре с веронским капитаном, которому так не терпелось заполучить „Прелестную кошку“?» В свои неполные восемнадцать лет она сияла красотой: золотистые волосы, щеки, словно персик, покрытые нежным пушком, влажные, полные желаний глаза и обольстительно глубокий вырез платья на груди. Отвергнув и Веньера и веронского капитана, она упала в объятия к тому самому юному красавцу, тревизанскому музыканту Кристофоро Торретто, которого изобразил Джорджоне и который так влюбленно за ней ухаживал, играл и пел для нее нежные песни:

— Франческо, не лежит у меня сейчас душа к этому, — сказал Тициан. — После как-нибудь сделаю. Уберите холст подальше от глаз, не то он будет постоянно меня отвлекать, а мне сейчас необходимо думать единственно о доске для Пезаро. Кстати, куда я дел наброски?

Он уселся за большой стол и принялся было перебирать листы с набросками. Однако, «Прелестная кошка» не давала покоя. Она вышла откуда-то из темных уголков воображения и не желала исчезать. Давненько они не виделись. «Успокойся, дорогая. Я не должен отвлекаться, понимаешь? Всему свое время: и живописи, и прогулкам по Венеции, и даже тайным наслаждениям».

Кровь забила в висках. Послать разве к ней кого-нибудь с запиской под любым предлогом, чтобы пришла? Так, в мечтах о юной женщине, завладевшей всеми мыслями, он провел время после полудня до самых сумерек, исправляя на полотнах небрежности учеников. И лишь когда вслед за всеми остальными мастерскую покинул Франческо, он поднял глаза и взглянул в окно. Темнело.

С неохотой он направился к дому, на каждом шагу останавливаясь и разглядывая все, что попадалось любопытного на пути. Налетевший ветерок принес некоторое облегчение.

За ужином Чечилия сообщила ему, что Франческо ушел, так как срочно понадобился мастерам Цуккато, и ужинать дома не будет. Он просил передать брату свои извинения: нужно было помочь Цуккато что-то сделать в Сан Марко.

Тициан поднял голову от тарелки, но сдержался и ничего не ответил. Не хотелось расспрашивать девушку наедине. Она, кажется, поняла, что они остались вдвоем в целом доме, потому что вдруг сделалась неразговорчивой и подавала еду молча.

Он сделал вид, что не замечает присутствия Чечилии, однако исподтишка следил за ее движениями.

В распахнутые окна доносились с площади голоса людей; к ним примешивался стук кастрюль и сковородок на кухне. Наступала жаркая, безветренная ночь.

Наверное, от дурманящей жары и вязкой летней темноты ему не удавалось ни на чем сосредоточиться. Повсюду раздавались шаги Чечилии, которая расхаживала из двери в дверь и закрывала ставни. Он встал и прошел в свою комнату. На столе среди бумаг лежал открытый молитвенник Франческо. Он закрыл его. Неожиданная мысль о том, что Чечилия вошла в их дом, прекрасно зная, какая ловушка ее здесь ожидает, подтолкнула Тициана к решительным действиям.

Он прислушался и, держа над головой зажженную свечу, неспешно направился по коридору. Дойдя до конца, остановился перед дверью и взялся за ручку.

Чечилия в своей постели приподнялась на локтях. «О!» — только и сказала она.

Тициан поставил свечу на столик. Умоляющие и одновременно счастливые глаза Чечилии были полны слез.

Он протянул руку, стал гладить ее волосы, лицо и, когда пальцы его осторожно коснулись полуоткрытых губ, ощутил чуть заметный поцелуй.

Одежда полетела на пол.