Мысль, что придется отправиться месяца на два в Конельяно и там расписывать фресками фасад Скуола ди Санта Мария Нова^[61], распаляла фантазию Тициана.

В награду за работу монахи обещали ему дом и кусок земли близ Арфоссо, где он сможет отдыхать, утомленный венецианским сирокко. Уже с конца апреля этот ветер гнал с лагуны на город зловоние, от которого пропадал всякий аппетит. Дышалось с трудом, рубаха назойливо липла к телу.

Приятная возможность поработать в Конельяно наполняла душу радостью и уверенностью. Он посоветовался с Франческо. Теперь, когда в доме появилась хозяйка, можно было смело уезжать. Да и Чечилия в его отсутствие, может быть, решится наконец выйти из своих комнат и станет жить вместе со всеми.

Франческо убедил Тициана ехать, помог ему сложить в баул кисти, краски и бумагу, просил присылать известия о работе и здоровье.

На заре Тициан тронулся в путь. Выехав за Местре и взобравшись на Терральо, карета катилась навстречу собиравшемуся над Монтелло ненастью: там уже клубились бело-зеленые густые тучи. Едва въехали на двор почтовой станции Мольяно, как разверзлись хляби небесные и хлынул ливень. Через окна конюшни Тициан видел сплошную стену дождя, нещадно хлеставшего по крыше, по окрестным полям. Потом тучи словно обожглись о вспыхнувшее в прогалине между ними солнце, подул ветер, и дождь перестал.

Тем временем сменили лошадей, и пассажиры вновь заняли свои места в карете. Тициана развлекали разговоры спутников о минувшей непогоде и о том, что наступает ненастное время затяжных дождей.

Проехав ворота Тревизо, карета свернула на дорогу к Конельяно, и в полдень Тициан уже стоял со своим баулом посреди этого городка. Местный терпкий воздух и новое место привели его в наилучшее расположение духа, так что когда он увидел на площади фасад собора Санта Мария Нова с уже готовыми лесами, завешанными камышовыми циновками, его лицо осветилось радостной улыбкой. Он жадно вдыхал этот легкий воздух, будто хотел сейчас же надышаться за все удушливые дни в Венеции.

Быстро и решительно, как всегда, когда приходилось заниматься практической стороной дел, Тициан явился в Скуола и, познакомившись с приором, настоял на немедленном подписании контракта. Приор со всей присущей его ордену простосердечностью предложил художнику обедать и ужинать за одним столом с монахами и, если Тициан согласится, жить в келье. При этом нужно было соблюдать общий порядок дня, а именно закрываться в своей келье после ужина на закате солнца, а вставать с первым ударом колокола. Тициан согласился, и приор проводил его в трапезную.

После обеда Тициан вместе с молодым смекалистым каменщиком, которого приор отрядил ему в помощь и который все понимал с единого взгляда, вступил в сражение со стеной. На рассвете следующего дня, хорошенько промыв грунтовку, они уже клали первые слои штукатурки, замешанные на принесенном с реки белом песке.

Предстояло изобразить большую группу молящихся у ног Девы, наподобие сцены из спектакля, а на пилястрах — четырех евангелистов. Все это должно было служить напоминанием о днях нужды и разрухи, когда в ответ на отказ Тревизо сдаться войскам Максимилиана Христианнейший повелел учинить разгром и грабеж близлежащих селений. Тогда-то население Конельяно и обратилось за покровительством к святой Деве: «Упаси нас от надругательства и погибели…» И какому-то капитану из Триента удалось мирно договориться с градоначальником о передаче большого количества необходимого для солдат продовольствия.

Между двумя колоннами был укреплен лист бумаги с наброском всей сцены. В центральном прямоугольнике фасада Тициан со свойственным ему размахом наметил расположение сцены. Жесткой кистью он нанес на штукатурку в верхней части изображение Девы с младенцем; вокруг нее расположились молящиеся, словно сбежавшись отовсюду в ужасе перед грозящим насилием.

Подручный каменщик терял дар речи от восхищения мастерством художника. А Тициан будто заново родился. Обуреваемый фантазией, он яростно работал, щедрой рукой нанося на фреску густые, сочные краски: пурпурная одежда, темная зелень деревьев, смуглые лица людей и кое-где пронзительная белизна в небесах, как было в тот ненастный день, когда карета задержалась из-за непогоды на почтовой станции в Мольяно.

Он сам замешивал земли разных оттенков с тонкой штукатуркой. По утрам вместе с каменщиком он отправлялся за песком к речушке, которая впадала в Пьяве; Тициан залезал в воду, погружал руки туда, где виднелась горка намытого песка, и пригоршнями перекладывал его в принесенный с собой мешок из дерюги. Потом, найдя место, где песок самый тонкий, он раздевался догола и, забравшись по горло в тихую заводь, возился там со своим мешком в тени нависших над рекой деревьев. От холодной воды по всему телу разливалась веселящая бодрость. Сообразительный каменщик черпал песок со дна большими ракушками. На берегу они укладывали два тяжелых мешка в тачку и возвращались в город.

Монастырские обеды успели утомить Тициана; хотелось чего-нибудь попроще, и подручный стал приносить со своего домашнего огорода дикий хмель, который прекрасно можно было употреблять в пищу вареным с оливковым маслом, а иногда по утрам он появлялся с корзиной ранней спаржи, молодой петрушки, побегов тмина. В соседнем трактире под названием «У коновала» Тициану делали из всего этого превосходный салат с маслом, уксусом и солью. Счастливые были дни.

Приор Санта Мария Нова, убедившись в том, что работа над фасадом церкви продвигается на удивление быстро, однажды утром отвез Тициана за город, в Арфоссо, чтобы тот своими глазами увидел дом, обещанный ему в виде вознаграждения. Дом Тициану понравился. Он стоял довольно высоко на холме и имел прочные каменные стены, крепкие двери, такие же ставни на окнах и каменный пол; фасад зарос диким виноградом. Никогда еще ему не платили за труд столь щедро.

Он вдруг с удивлением заметил, что проработал несколько недель кряду без единого дня передышки. Вспомнилась Венеция, Франческо и Чечилия, хлопотавшая, должно быть, по хозяйству и, наверное, не свыкшаяся еще с домом в Ка’Трон.

Перед отъездом в Конельяно — только теперь пришло на память — он получил из Сената письмо с угрозой лишить его должности государственного посредника в случае, если не будет немедленно возобновлена работа над «Битвой». В письме подчеркивалось, что художник, на протяжении пяти лет ежегодно получая сто золотых дукатов, не сделал ни единого мазка. Тициан стал обдумывать, как, не ударив в грязь лицом, ответить Сенату или даже его светлости, самому дожу, и сослаться на плохое здоровье. Не мог же он, в самом деле, страдать от неимоверной венецианской духоты! Потому и пустился в Конельяно за целительным воздухом, а заодно согласился услужить этим несчастным монахам из Скуола Санта Мария Нова. Его светлость, разумеется, понимает, что, останься Тициан в городе, Венеция потеряла бы не только дукаты, но и самого художника; в то же время в Республике нет равного ему мастера, способного достойно изобразить славные деяния отечества.

Летом он, конечно, вернется к работе над «Битвой» и начнет ее с изображения коней на мосту. Он — человек чести, и если дал слово, то сдержит его, но в свое время. Потому что он все-таки художник, а не гребец с галеры и надеется, что его светлость и сенаторы понимают это.

С высоты лесов, где Тициан примостился словно птица на жердочке, сквозь прятавшие его от любопытных глаз камышовые циновки хорошо была видна площадь с окружавшими ее домами, а дальше, за соломенными крышами, простиралась затянутая голубоватой дымкой долина. Приводила в содрогание бедность городка, неожиданно открывшаяся ему во всей своей ужасающей неприглядности. Но жизнь шла своим чередом. По улицам сновали прохожие, скрипели на мостовой телеги с мешками и сеном, куда-то несли свой скарб крестьяне, проходили рабочие с мотыгами и лопатами. Тициан начал даже гордиться тем, что прожил несколько недель среди этих людей, стал понимать их беды и радости, полюбил их, забыв обо всем остальном мире.

Потом ему вспомнилось, что и в Венеции бывало такое, когда неделями его не отпускала одна-единственная мысль и ничто другое не могло заинтересовать. С улыбкой вспомнил он и об Альфонсо д’Эсте с его пушками и пальбой на лужайке перед замком в Ферраре под громкие крики ликующей толпы. Захотелось повидать Мантую, познакомиться с тамошней знатью. И, кто знает, вдруг удастся предпринять дальнее путешествие в Рим, чтобы самому увидеть станцы и потолок Сикстинской капеллы^[62], чтобы поцеловать руку кардиналам, выбрать из них покровителя для себя и, наконец, преклонив колени перед Львом X, вызваться написать его портрет. Возникло желание встать в один ряд с художниками, которые своим творчеством облагораживают мир, придают ему законченные черты. Такими художниками были для него Микеланджело и Рафаэль. Бастьяно Лучани сообщил немаловажные подробности о Микеланджело; например, как тот на равных разговаривал с папой Юлием II, когда высекал для него надгробие, а потом в ответ на неблаговидное к себе отношение повернулся к нему спиной и укрылся во Флоренции. После взятия города папа отдал своей гвардии распоряжение разыскать скульптора и доставить его к себе живым или мертвым. Место, где скрывался мастер, было обнаружено, и сам он доставлен пред светлейший лик с веревкой на шее. Его силой заставили просить на коленях прощения и вырвали клятву безотлагательно закончить брошенную на полдороге работу над скульптурами, после чего папа одарил Микеланджело пятьюстами скудо.

Тициану уже не терпелось поскорее закончить фасад Скуола, расписаться в получении дарственной на дом в Арфоссо и возвратиться в Венецию. Плата за фреску не стоила времени, потерянного в маленьком городке, который заведомо не мог принести ему никакой славы. Он яростно дописывал изображения евангелистов на пилястрах, просыпаясь с первыми лучами солнца и без устали трудясь целый день вплоть до наступления сумерек. Сразу же после ужина его обычно разбирал сон. Тогда он покидал трактир «У коновала», медленной, нетвердой походкой, словно опьяневший, шел к монастырю, поднимался по лестнице и проходил по коридору в свою келью.

Как подкошенный падал он на тюфяк, чтобы вновь проснуться на рассвете с первыми ударами колокола.

Но однажды утром, как всегда, когда случалось заканчивать большую работу, он приказал убрать камышовые циновки и леса. Хотелось хоть немного самому полюбоваться фреской: девой Марией, евангелистами на пилястрах. И он прохаживался среди пораженных красотой его работы жителей городка, собравшихся на площади перед фреской и на все лады восхвалявших мастерство художника.

Подручный каменщик помог уложить баул и, водрузив вещи на тачку, довезти их до почтовой станции. Тициан оставил на его попечение свой новый дом в Арфоссо.