Возвратившись в ноябре в Венецию, Тициан обнаружил на своем столе множество запечатанных писем.

Он не спешил углубиться в чтение. Сняв чехлы с картин, он подходил то к одной, то к другой, всматривался в них, будто в лица недругов, и разговаривал сам с собой. Эта привычка, появившаяся у него в Кастель Роганцуоло, вызывала досаду, как будто мыслям не хватало ясности и нужно было подкреплять их словами.

Среди писем на столе бросилось в глаза одно с почерком Джан Франческо Леони. Однажды этот юрисконсульт привел к нему Рануччо Фарнезе^[122] и попросил написать его портрет. Теперь же, как думал Тициан, Леони интересовался, выполнен ли заказ. Решительно вознамерившись сбросить с души тяжесть, художник повернул к свету мольберт с портретом Рануччо и принялся за чтение письма.

Леони даже не упоминал о портрете. В послании сообщалось о том, что он переговорил о судьбе Помпонио с кардиналом Алессандро Фарнезе. Его преосвященство благосклонно просил передать Тициану, что тот мог рассчитывать на его милость и уважение к заслугам художника. Леони призывал друга не упускать случай и поступить на службу к кардиналу с тем, чтобы приобрести таким образом могучих покровителей и еще больший вес в обществе.

Поняв, что речь идет о новом приглашении в Рим, Тициан усмехнулся. В душе теснились новые фантазии, вызванные окружавшими его картинами, с которыми он не виделся в течение долгих месяцев: «Обнаженная Венера на диване»^[123], поясной портрет Франциска I^[124]. Картины загромождали углы мастерской. Он поставил на мольберт портрет женщины в шубе, затем в беспокойстве обернулся к большому холсту «Христос в терновом венце»^[125], снова приблизился к наброску портрета Рануччо.

— Черт бы вас побрал, — простонал он наконец, опускаясь в глубокое кресло и закрыв лицо руками. — Не давите на меня. Дайте мне время.

Тем не менее письмо Джан Франческо Леони не давало покоя, и спустя несколько дней Тициан отправился за советом к Аретино. Он не доверял родственникам кардиналов, высоким чинам и их приспешникам, жужжавшим словно мухи над накрытым столом: не верил монсиньорам, которые на все лады уговаривали его подумать о могуществе заказчиков и о предназначении его картин. «Не превозносите чересчур громко ваших хозяев, — любил повторять Тициан. — Сегодня они в милости, завтра в опале. И потом: я работаю во славу Господа или во славу папы?»

Было понятно, что Павел III знал о нем.

— Ему наверняка наговорили про вас Бембо или Куирини, — предположил Аретино, — ваши давние поклонники. — И добавил, что, по всему было видно, в Риме Тициана ждали. С другой стороны, Рим с его дворцами и церквами Браманте и Сангалло^[126], скульптурами Микеланджело, фресками в станцах и Сикстинской капелле требовали долгого и обстоятельного осмотра. Тициану предстояло завязать знакомства, заручиться выгодным покровительством и положить в карман несколько тысяч скудо, обогатившись к тому же представлением о новой для него живописи.

— Все их новшества, — запальчиво отвечал художник, — я прекрасно знаю, и эта церковная мода не по мне.

Аретино с удивлением смотрел на друга.

— Корреджо умер, — продолжал тот. — Андреа дель Сарто^[127] и Пармиджанино^[128] последовали за ним. Джулио Романо уже не тот, что прежде. Чему у них учиться? Не говоря уже о Венеции, где есть только Лотто, мизантроп, мечтающий, чтобы его оставили в покое. Я работаю не так, как того желают римские монсиньоры.

Аретино молчал.

— Я, может быть, недостаточно хорошо объяснил, — упрямо продолжал Тициан. — Попробую с другого бока. Хватит ублажать князей и кардиналов. Им нужен я, потому что именно моя кисть возносит их над миром.

— Браво! — воскликнул Аретино. — Все правильно. Но не забывайте, что вам необходимо заполучить духовную должность в аббатстве Сан Пьетро ин Колле для вашего новоиспеченного святоши Помпонио. И единственный, кто может сделать это, — Павел III. Так что езжайте в Рим как грешник на покаяние.

— Ради этого, конечно, придется согласиться, — задумчиво промолвил Тициан. — Остается ждать подходящего случая.

В феврале 1543 года пришло письмо от Бембо и вслед за ним короткая записка кардинала Алессандро Фарнезе, по-разному сообщавшие об одном и том же: папа собирается совершить поездку в Кастель Аркуато к своей дочери Костанце и, вероятно, посетит Болонью, Пьяченцу и Парму, если его святейшеству будет угодно. В этом случае художнику предписывалось прибыть куда укажут, чтобы выполнить портрет Павла III^[129]. В те же дни Тициан узнал от Лопе де Сориа, что прибывающий в апреле из Испании император остановится в Генуе. Де Сориа загадочно добавил, что его святейшество, путешествуя по близлежащим провинциям, по-видимому, захочет воспользоваться этим обстоятельством для встречи с Карлом V. Тициан, который абсолютно не разбирался в дипломатических ухищрениях, был искренне удивлен, когда узнал, что королю и папе, совершающим, казалось бы, простые семейные поездки из одной резиденции в другую, необходимы внушительные свиты.

В апреле пришел неожиданный вызов в Феррару. Приехавший туда Тициан встретился с секретарем кардинала Фарнезе монсиньором Маффеи и вместе с ним присоединился к направлявшейся в Кремону папской свите, состоявшей из двадцати одного кардинала и двадцати одного епископа. Процессия находилась еще в пути в середине июня, когда стало известно, что Павел III и Карл V встретятся 21 июня в Кастелло ди Буссето.

Однажды утром, едва рассвело, Маффеи вызвал Тициана для аудиенции с папой. Тициан знал, что увидит достаточно пожилого человека, и представлял его себе тщедушным и усталым. Перед ним оказался нервный худой старик с похожей на веер белой бородой, стоявший возле открытого окна, из которого были видны поля с нескошенной нивой. На увядшую кожу его лица ложился отсвет от короткого одеяния, на тощих руках, изборожденных синеватыми венами, темнели пятна.

Тициан шагнул к нему и хотел было упасть на колени, но папа остановил его:

— Сын мой, ведь вы из Венеции, да? Счастливый! Как бы мне хотелось прогуляться по вашему городу, зайти в собор святого Марка! Но и одного моего желания вполне достаточно, чтобы вызвать гнев дожа!

— О, Ваше святейшество, если вы соблаговолите посетить Венецию, вам будет рукоплескать весь город, — ответил Тициан.

— Добрые люди, может, и будут рукоплескать, — сказал папа. — Я имею в виду народ. Но не Сенат. Ревностно оберегающие свою власть правители сами не знают, сколь хрупки их законы. Господь их покуда милует, хотя у него нашлась бы тысяча причин для кары. Вспомните хотя бы о еретиках, обретающих в Венеции убежище, потворство и деньги на недостойные деяния. А ведь это надругательство над церковью!

Тициан не знал, что отвечать по поводу еретиков. Ему и раньше приходилось слышать такие разговоры, но было невдомек, что упоминание об этом может вызвать столь откровенный папский гнев. Сидя на золоченом кресле, Павел III созерцал открывающийся из окна вид на окрестности. Тициан расположился в углу у мольберта с холстом и начал работу, прислушиваясь к потоку слов из уст старика. А тот неумолчно говорил и говорил о том, что война с ересью только начинается, что в Триенте вскоре откроется великий Собор^[130], призванный очистить духовенство от скверны, сплотить его и укрепить души верующих. Церковь уже складывает поленницу для очистительного костра. Спасение уготовано лишь праведникам.

Художник видел, как поблескивают красноватые старческие глазки, как заросшие усами и бородой губы натужно растягиваются в зловещей улыбке. Папа говорил, что лютеране напрасно старались и похищали в Риме документы Собора, желая подвергнуть глумлениям таинства причастия и покаяния, которые церковь сохраняла за собой. Теперь они могут сколько угодно хулить порочный город у себя на площадях, в тавернах и с кафедр своих церквей. Римская исповедь уже не та, какую похитили лютеране. Она сделалась более торжественной. Воистину рука Господня направляла похитителей. Папа вдруг умолк, словно заметив, что Тициан целиком поглощен работой.

— Вы счастливый человек, — сказал он, — Господь одарил вас талантом изображать смертных.

Тициан, измученный жарой, обрел наконец самообладание и усердно трудился над портретом, выжидая удобный момент, чтобы произнести заранее приготовленные слова. И папа сам дал к тому повод.

— Необходимо во что бы то ни стало укрепить церковь истинными пастырями, — промолвил он.

— А вам не говорили, Ваше святейшество, о том, что мой сын готовится стать священником?

— Ах да, правда! — с живостью откликнулся папа. — Помню, мне говорил об этом мой племянник Алессандро. Ваш сын, кажется, претендует на церковный бенефиций. Скажите племяннику, чтобы еще раз напомнил мне. Или лучше попросите монсиньора Маффеи…

— Так, значит, я могу надеяться?

— Вы можете быть уверены в моем покровительстве.

Кисть Тициана заплясала по холсту. А Павел III вновь пустился что-то негромко говорить себе в бороду. Яркий свет пролился на поля и на деревья. Профиль Апеннин за окном затянуло туманной дымкой.

Набросок портрета был сделан на удивление быстро и с величайшей изобретательностью. Главным его деталям — лицу и рукам, выполненным поразительно живо, соответствовали края накидки и белая одежда. Поднявшись с позолоченного кресла и приблизившись к холсту взглянуть на свое изображение, пана смог вымолвить единственно: «Благослови вас Господь!»

В приподнятом настроении после полученного от папы обещания помочь с бенефицием Тициан прогуливался между лагерем курии и императорским становищем. Повстречавшийся монсиньор Маффеи шепнул ему, что в замке окончились переговоры о передаче Милана в обмен на триста тысяч скудо. И когда генерал Пьер Луиджи Фарнезе отклонил эту сумму, император с презрением напомнил ему речь в Риме и обличительное выступление против козней Франциска I.

Тициан, ничего не понимавший в этой игре, находил разногласия сторон мелкими и незначительными. Он попытался даже заговорить с Гранвеллой^[131], но безуспешно. Молодого епископа постоянно окружала неприступная охрана; та же самая, кстати, которая уберегала и императора от всяких неожиданностей. Кое-кто поговаривал, что неизвестно, мол, находится ли Карл V в замке или уже отбыл.

Атмосфера раздражения и взаимной неприязни обеих сторон достигла предела, когда по окончании очередной встречи папа с королем повернулись спиной друг к другу. На рассвете 26 июня оба лагеря снялись с места: папа направился в Рим, а разгневанный император — в Аугсбург.

Тициан не спал. В сутолоке он пытался увидеть монарха хотя бы с балкона замка, думая, что можно будет махнуть шарфом или крикнуть что-нибудь приветственное в надежде, что его заметят наконец послы с казначеями, которые давным-давно должны были заплатить по справедливости за все картины, не дожидаясь писем с напоминаниями!

Уже рассвело, когда под звуки труб карета императора с опущенными занавесками прогремела под главной башней и выехала на дорогу к Парме.

Кардинал Фарнезе вызвал в Болонью архиепископа Санта Северина, но тот неожиданно прислал вместо себя своего брата Антонио, уполномочив его обсудить возникшие в связи с бенефицием вопросы.

Разумеется, кардинал добился бы своего, если бы не внезапная болезнь, по причине которой ему пришлось покинуть Болонью. Монсиньор Маффеи всячески заверял Тициана в том, что до заветной цели рукой подать, поскольку архиепископу Санта Северина предложили взамен другой значительный источник доходов, и он, конечно же, не откажется. Маффеи лично выплатил Тициану пятьдесят скудо на обратный проезд в Венецию.

Но Маффеи лгал, и Тициан шестым чувством уловил это, однако смолчал. Он был вне себя от бешенства из-за того, что пришлось в течение нескольких месяцев таскаться вслед за прелатом, намеревавшимся послать его в Рим без соответствующих гарантий. Какой там Рим, какая служба! Ведь сам папа собственной персоной пообещал назначить ему бенефиций, и, следовательно, незачем было умолять кого-то еще. Он ехал по Паданской долине в сторону Венеции, с тоской вспоминая о чистом свежем воздухе Кастель Роганцуоло и не желая больше слышать ни о каких поездках. Все эти нудные дела отвлекали его от главного и мешали остаться наедине с самим собой. В Венеции ему стало известно от Марколини, что Аретино, приехавший в Верону с венецианскими посланниками для оказания почестей Карлу V, скакал верхом бок о бок с монархом и любезно с ним беседовал.

Новость была ошеломляющей. Разумеется, Аретино не преминул раструбить о таком событии по всему городу от Риальто до Дворца дожей и разослал письма друзьям-герцогам с приглашениями в свой дом на бокал вина, чтобы поведать, о чем разговаривали он и император. Эту роль мудрого избранника Аретино любил. Он метал в Фарнезе свои приправленные ядом стрелы и с хмурой почтительностью говорил о папе и Соборе, утверждая, что «Тридентская война» явится выдающимся событием, которое переменит политику церкви и объявит Лютера вместе с его монахами порождением дьявола.

Празднество, состоявшееся в доме Аретино, — кстати, там Тициан встретился с Де Анной, фламандским дворянином, преданным Карлу V, — было на этот раз куда более пышным, чем обычно. Лишь глубокой ночью сытый, в бездумном настроении добрался художник до своего дома на Бири, где, в отличие от городского центра, ощущалась прохлада и свежесть. Он шагал по узким, погруженным во тьму улицам и жадно вдыхал широко открытым ртом морской воздух.

Два дня спустя Тициан уже был в Кастель Роганцуоло и вместе с детьми и Орсой сидел за накрытым в саду обеденным столом, наслаждаясь легким ветерком с холмов. Он устало смотрел на сестру, на обоих сыновей и на Лавинию, испытывая к ней особое чувство нежности. Когда он приехал, Орса, завидев установленный посреди мастерской портрет папы, запричитала:

— О Господи! Неужто вы его видели своими глазами? Он с вами разговаривал?

— Да, мы беседовали с ним, как сейчас с вами, — сказал Тициан. — Возможно ли молчать часами? Он сидел в кресле, а я писал его портрет.

Темнело. Дети куда-то отправились, а Орсе не терпелось поподробнее узнать о том, как брат встречался с папой римским, и она все расспрашивала его. Потом, помолчав некоторое время, заговорила о другом:

— Вы, конечно, не обязаны давать мне отчет о ваших поездках и работе, но я считаю своим долгом напомнить, что у вас взрослые сыновья и что Помпонио с каждым днем становится все несноснее. Мне одной с ним не сладить.

— Вот именно поэтому, ради его же будущего, я и затеял всю эту поездку к папе! Чтобы мой сын не зависел ни от каких хозяев и мог свободно жить вдали от мирских искушений. Я хочу добиться для него бенефиция здесь, в аббатстве Сан Пьетро ин Колле. Мне сказали, что оно приносит более четырехсот золотых дукатов в год. Это же прекрасно! Я попросил папу помочь мне, и папа дал обещание. Он сказал: «Вы можете быть уверены в моем покровительстве».

Орса молчала.

— Имея в кармане постоянную ренту, он сможет спокойно жить, как и подобает духовному лицу.

— Вы думаете, он имеет к этому наклонности? Спросите его учителей. Они порасскажут кое о чем.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что хороший священник и хороший хуторянин — не одно и то же. Священниками становятся по зову Господа. Вот вы убеждены, что ваш сын станет добрым пастырем. А я-то вижу его каждый день и хорошо знаю, каков он есть, потому и сомневаюсь. Он такое говорит!

— Что говорит? Ну, рассказывайте.

— Ругается, словно бродяга и богохульник.

— Да бросьте. Мало ли что сорвется с языка у молодого парня!

— Ах, сорвется! Вот, значит, как вы это называете!.. Однако человеку, который собирается стать пастырем, не мешало бы вести себя прилично и уважать других. Он не желает учиться, не молится богу, не берет в руки книг. — Орса повысила голос: — Ничего себе священник! И вы хотите, чтобы у такого невежи был бенефиций, как у архиепископа?

— Я хочу освободить его от рабской мирской зависимости! — Тициан тоже повысил голос.

Орса имела привычку в подобные трудные минуты считать до двадцати. Так и сейчас, успокоившись, она ответила:

— Правильно, если бы он сам желал посвятить себя богу. Но он-то этого не хочет. А вы своими руками даете ему деньги на праздность и безделье.

Тициан не находил что ответить.

Орса продолжала настаивать:

— Вы проявляете излишнюю мягкость. Помпонио следует воспитывать так же, как вы работаете над вашими картинами: строго и требовательно. Он жадный, никого не слушается. Чуть что, прячется за спину Орацио, у которого добрый, покладистый характер… Почему вы не возьмете Орацио себе в помощники? Мальчику по душе живопись, и он мог бы помогать вам.

— Какая помощь! — закричал Тициан, вскочив с места. — Что от него проку? Это я должен помогать ему! Я всем должен помогать! До свидания, спокойной ночи!

Он взбежал по лестнице и, заперевшись в комнате, распахнул окно. На небе сияли звезды, и свежий ветерок остужал разгоряченное лицо.

Тициан вставал затемно и спускался во двор. К нему вновь вернулось свойство жителей гор не терять понапрасну ни единого часа, когда светло, и перед началом работы внимательно изучать небосклон, чтобы знать, какая будет погода.

Босой, он добирался по траве до края сада и, оглядев оттуда поля и голубоватые холмы, словно плывущие в тумане, возвращался назад. Его голова была целиком занята сюжетом «Се человек» для Де Анны^[132].

Сцена, которая напоминала ему о мучениях, пережитых при создании композиции «Введение Марии во храм», была изображена в перспективе на листе бумаги и походила на проект декораций для римского театра. В числе персонажей фигурировали друзья: Аретино, сам Де Анна со своей сверкающей лысиной, Марколини, Солимано верхом на коне рядом с Альфонсо д’Эсте, крикливый торговец рыбой с Риальто и, наконец, Лавиния.

За окном постепенно светлело, словно в небе, так же как на море, совершался прилив. Тициан работал короткими, частыми штрихами, стараясь заполнить тушью все поры и шероховатости заранее промытой бумаги. Сощурив глаза, он видел перед собой на листе причудливые чередования темных и светлых пятен и распределял их в пространстве.

Из памяти не уходил разговор с Орсой накануне вечером. Он не стал отвечать на ее просьбу, чтобы случайно не вызвать ссоры, но самому себе признался: если уж и выбирать, то он, как ни странно, предпочитал Помпонио, скандального гуляку, и с улыбкой вспоминал себя в юности, столь же подвластного прихотям и мечтавшего о пылкой любви. В тихом и молчаливом Орацио не было искры божьей. Он не умел даже красиво выразить свои мысли. В лучшем случае из него мог получиться посредственный художник, который наверняка бросит тень на славное имя дома. Но когда за обедом отец увидел Помпонио, то схватил его за шевелюру с криком: «Я недоволен вами! — и переглянулся с Орсой. — Вы ведете себя не по-христиански и подаете дурной пример окружающим. Или вы сейчас же, прямо здесь исправитесь, или по возвращении в город я отдам вас на корабль капитану Амброджо Морозини!»

Угроза была явно неосуществимой, и хитрый Помпонио знал это лучше всех. Низко опустив голову, он, как заправский актер, ломал перед отцом комедию раскаяния. Тициану же этого было вполне достаточно. Он ждал от Помпонио только признания вины и с тоской желал как можно скорее вновь очутиться у своих картин.

В тот же день дон Казимиро Маренда, беседуя с Тицианом, развеял заблуждения художника относительно призвания сына. Его мнение было искренним и беспристрастным. Поначалу Тициан ничего не слушал. Дон Казимиро что-то говорил ему, а он видел перед собой только картину «Се человек» для Де Анны. Когда же до него все-таки дошел смысл сказанного, то он даже обиделся, решив, что священник нарочно заводит все эти разговоры по наущению Орсы.

Они шли по тропе, огибавшей холм, среди тяжелых спелых гроздьев винограда. Потом в мастерской Тициан долго перебирал рисунки, листал альбом с набросками. Взгляд задержался на изображении замка в Буссето, затем на наброске папы, съежившегося в своем кресле с подлокотниками. В памяти явственно прозвучал его голос, обещающий ренту.

Да, он отправится в Рим, хотя бы пришлось идти пешком, и, работая над портретом Павла III, вынудит старика написать нужную бумагу и никуда не уедет от кардинальского двора до тех пор, пока эта бумага не будет лежать у него в кармане.