Впервые за всю свою долгую жизнь Джерек Карнелиан, чье тело всегда могло быть модифицировано, чтобы не нуждаться во сне, познал муки бессонницы. Он хотел одного лишь забвения, но оно не приходило. Мысль за мыслью проносились в его голове, и каждая ни к чему не приводила. Он подумал, не поискать ли Джеггеда, хотя что-то остановило его. Это была Амелия, только Амелия — единственная компания, которой он жаждал, хотя (должен был признаться себе здесь) в настоящий момент он боялся ее. Мысли его закружились в жутком вальсе нерешительности, в ритме вперед — назад, назад — вперед. Джерек впервые ощутил горечь самоотвращения. Всю свою жизнь он доверял своим импульсам, не ведая всей смуты вопроса, сомнения и стеснительности, как и остальные обитатели Конца Времени. Теперь импульс раздвоился и Джерек метался, словно беспомощный шарик, зажатый полюсами магнита. Он рос в гармонии восприятия и поступка — тем сильнее была осада его личности. Если у него два импульса, значит, должно быть два Джерека. И если он был двумя людьми, какого лучше было сохранить, а от какого избавиться? Таким образом, Джерек открыл старую ночную игру, качели, в которой третий Джерек, тоже не слишком твердый в своей решимости, пытался судить двух других, в постоянных колебаниях и угрызениях. И другую — «Я должен потребовать от нее…» и «Она заслуживает лучшего, чем я…»— были двумя началами мыслей, новых для Джерека, хотя, несомненно, знакомых многим современникам миссис Ундервуд, особенно тем, кто пережил расставание с любимым существом, или они находились в положении выбора между старыми привязанностями и новыми, скажем, между занемогшим отцом и прекрасным кавалером, или, на самом деле, между любимым мужем и любовником, предлагающим женитьбу. Именно на полпути через эти мысленные упражнения Джерек открыл трюк с постановкой себя на место другого — что если она испытывает те же муки, какие испытывает он? И немедленно жалость к себе исчезла. Он должен пойти к ней и утешить ее. Но нет — он обманывает себя, просто желает повлиять на нее, сфокусировать ее внимание на его дилемме. И качели начинали раскачиваться снова с выносящим решение Джереком, пытающимся сохранить равновесие на точке опоры. И так продолжалось до тех пор, пока она не открыла дверь с приглушенным вопросом, не спит ли он.

— О, Амелия! — он тотчас сел на кровати.

— Я причинила тебе боль, — прошептала она, хотя поблизости не было никого, кто мог бы подслушать. — Мое самообладание покинуло меня сегодня.

— Я не слишком хорошо тебя понимаю, — сказал он ей, поворачивая лампу около своей постели так, чтобы она давала чуть больше света, и он мог видеть ее изможденное лицо с красными от слез глазами, — ведь ты не причинила мне вреда. Это я потерпел крах. Я не нужен тебе.

— В тебе такое великолепие отваги и невинности. Я говорила тебе это прежде, Джерек. Я лишила тебя невинности.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Как жаль, что я не достоин тебя.

— Нет, нет, мой дорогой. Это я — раба воспитания, хотя я знаю, что это воспитание было ограниченным, лишенным воображения, даже жестоким, и оно в сущности цинично, хотя я никогда не могла признать этого. Но в тебе нет ни капли цинизма, как я считала сначала, что ты и твой мир — сплошной цинизм. И теперь, когда я увидела твою готовность перенять привычки моего мира — цинизм, лицемерие, страх эмоционального участия, замаскированного под самоотрицание — им нет числа.

— Я просил тебя научить меня этим вещам.

— Ты не знал, о чем просишь.

Он протянул к ней руку, и она взяла ее своей холодной, чуть подрагивающей, оставаясь стоять рядом.

— Я не во всем еще разобрался, — нежно поделился он.

— Я молю бога, чтобы ты в этом никогда не разбирался.

— Доброе утро, мой мальчик.

Лорд Джеггед Канари вошел в гостиную и, казалось, заполнил ее всю. Он поклонился всем присутствующим, которые уставились на него.

— Я помешал? Я пришел сказать вам, сэр, — обратился он к путешественнику во времени, — что кристалл затвердел удовлетворительно. Вы можете отправиться утром, как хотели.

— С Гарольдом, инспектором Спрингером и всеми остальными! — почти выкрикнула Амелия.

— А, вы знаете.

— Мы знаем все… — она раскраснелась, глаза сверкнули, — кроме того, почему вы организовали это!

— Путешественник во времени любезно предложил транспортировать джентльменов назад в их собственное время. Это их последний шанс. Другого не появиться.

— Вы сделали наверняка, Лорд Джеггед, чтобы они захотели уехать. Это возмутительное видение!

— Боюсь, что я не понимаю вас, прекрасная Амелия, — Лорд Джеггед вопросительно посмотрел на Джерека.

Амелия села на диванчик, сжав зубы.

— Нам кажется, — лояльно ответил Джерек своему отцу, — что вы имеете отношение к недавнему видению Гарольда Ундервуда, в котором ему явился Бог в горящем шаре и приказал вернуться в 1896 год с миссией предостеречь мир от грядущего ужаса.

— Видение? — улыбнулся Джеггед. — Но его сочтут сумасшедшим, если он попытается сделать это. И они все так настроены?

— Все! — со злостью пробормотала Амелия.

— Ему никто не поверит, — Джеггед рассуждал, будто впервые узнал эту новость.

— Конечно, — подхватила Амелия. — Поэтому они не смогут повлиять на будущее. Или, если на них подействует эффект Морфейла, будет слишком поздно возвращаться сюда. Этот мир будет закрыт для них навсегда. Вы все рассчитали, предусмотрительный Лорд Джеггед.

— Зачем мне это нужно?

— Скорее всего, вы преследовали цель, чтобы я наверняка осталась с Джереком?

— Но вы уже с ним, моя дорогая, — невинности Джеггеда можно было позавидовать.

— Вы знаете, что я имею в виду, Лорд Джеггед.

— Вас тревожит судьба вашего мужа?

— Вряд ли жизнь его сильно изменится, когда он вернется, чего нельзя сказать о бедняге инспекторе Спрингере и его людях, хотя меня это не особенно волнует. Возможно, это лучший выход из подобной ситуации. Но я против вашего вмешательства в вопросы… столь деликатные.

— Вы слишком много мне приписываете, Амелия.

— Не думаю.

— Еще не поздно отговорить путешественника во времени отказаться от этого рейса, если вы не хотите, чтобы ваш Гарольд Ундервуд покинул город.

— Вы прекрасно знаете, что поздно. Гарольд и остальные жаждут возвращения.

— Тогда почему вы так расстроены?

— Двуличный родитель, если вы автор всего этого… если вы сыграли Бога, как предполагает Амелия… тогда вы обязаны объясниться… — вмешался в их разговор Джерек.

— Вы моя семья, мои наперсники. Согласен, я не всегда бываю откровенным. И сейчас я не собираюсь отрицать ваши обвинения или признаваться в них. Это не в моей натуре. К тому же, это вошло в привычку с тех пор, как я стал странствовать по океану времени. И если Гарольду Ундервуду что-то привиделось, и это действительно была не галлюцинация тогда кто станет оспаривать, что он видел Бога!

— Да это же богохульство!

— Ну, почему? — пробормотал путешественник во времени, — в словах Лорда Джеггеда есть смысл.

— Не забывайте, что вы первый обвинили его в игре в Бога, сэр!

— Я был не в себе. Позже Лорд Джеггед оказал мне неоценимую услугу, он так помог мне.

— Это мы уже слышали.

Железная Орхидея молча наблюдала их перепалку, сохраняя спокойный интерес.

— Джеггед, — сказал Джерек с отчаянием, — вы категорически отрицаете…

— Я сказал тебе, мой мальчик, что просто не способен на такое. Думаю, что это своего рода гордость, — Лорд в желтом пожал плечами. — Мы все люди.

— Вы кажетесь более, чем, — обвинила Амелия.

— Прекратите, милая леди. Не стоило затевать эту мышиную возню. Вы слишком перевозбудились, — путешественник во времени беспомощно развел руками.

— Мой приход, кажется, не всем по душе, — заметил Лорд Джеггед. — Но я зашел лишь на минутку, чтобы захватить с собой супругу и моего коллегу по путешествиям. Не скрою, я хотел посмотреть, как вы устроились, Амелия…

— Не стоит беспокоиться, сэр. Со мной будет все в порядке, если вы перестанете вмешиваться в мою судьбу!

— Амелия! — взмолился Джерек, — не нужно так!

— Хватит затыкать мне рот! — ее глаза сверкнули на всех них. Они отступили назад. — И вы еще успокаиваете меня!

Лорд Джеггед Канари заскользил к двери, в сопровождении законной жены и своего гостя.

— Макиавелли! — закричала она ему вслед.[57] — Прохиндей! Расфуфыренный Сатана!

Лорд Джеггед обернулся у выхода, и в глазах его промелькнуло сострадание.

— Вы оказываете мне слишком большую честь, мадам. Я всего навсего стараюсь сохранить баланс.

— Так значит вы замешаны в этой истории?

Но он уже отвернулся, и воротник спрятал его лицо. Выйдя наружу, он поплыл к поджидавшему его огромному лебедю. Задыхаясь от гнева, Амелия наблюдала за ним из окна. Сжимая ее руку, которую она крайне неохотно подала ему, Джерек попытался оправдать своего отца.

— Таков путь Джеггеда. Он хочет только добра…

— Это не даст ему права вмешиваться в чужую жизнь!

— Я думаю, ты оскорбила его чувства, Амелия.

— Я? Он сам обидит, кого хочешь! — она сложила руки под вздымающейся грудью. — Всех одурачил!

— Зачем ему это нужно? Играть, как ты говоришь, Бога?

Она наблюдала за лебедем, пока тот не исчез в бледно-голубом небе.

— Возможно, он не знает сам, — сказала она мягко.

— Гарольда можно остановить, как сказал Джеггед.

Она покачала головой и повернулась к столу, автоматически переставляя чашки на поднос.

— Я не сомневаюсь, что он найдет свое счастье в 1896 году. Теперь, во всяком случае, когда все его беды позади. Он преисполнен чувствам долга и верит в свою миссию. Я завидую ему.

Джерек следовал ее рассуждениям.

— Мы тоже отправимся сегодня искать семена цветов, как и планировали. Это наша миссия?

Она пожала плечами.

— Гарольд верит, что спасает мир. Джеггед верит в то же самое. Боюсь, что выращивание цветов это нечто другое, нежели миссия. Я не в силах больше нести бремя бесцельности и бесполезности, Джерек.

— Я люблю тебя! — это было все, что он мог ответить.

— Я не нужна тебе. Ты не нуждаешься во мне, мой дорогой, — она поставила поднос и подошла к нему. Он обнял ее.

— Нуждаюсь? — сказал он. — В каком смысле?

— Я женщина. Я попыталась измениться, но ты сразу разоблачил всю фальшь моей жалкой игры. Нет, я нужна там, Гарольду, своему миру. Ты знаешь, я ведь занималась благотворительностью. И миссионерством. Я не бездействовала в Бромли, Джерек!

— Я тебе верю, Амелия, дорогая.

— Мне трудно привыкнуть к мысли, что больше нет ничего важного для оправдания своего существования.

— Ничего нет более важного, чем ты сама, Амелия.

— О, я понимаю философию, которая утверждает это, Джерек…

— Дело не в философии, Амелия, я хочу сказать, что ты — самое дорогое, что есть в моей жизни.

— Ты так великодушен!

— Великодушен? Да, это правда.

— Я разделяю твои чувства, мой дорогой, ты и сам знаешь об этом. Я поняла, что не люблю Гарольда. Я уверена в этом. Мы всегда дополняли друг друга. Его недостатки и слабости требовали от меня долготерпения и кротости. Но теперь меня не устраивает то, что устраивало раньше. Встреча с тобой перевернула мою жизнь. Твоя безграничная доверчивость, наивность и твоя сила…

— У тебя есть… как это… характер?… которого мне так не хватает.

— Ты свободен. Я лишь недавно начала ощущать, насколько ты раскрепощен и свободен в своем мире. Мы получили разное воспитание. В то время, как мне внушали, что в этой жизни почти все невозможно, ты наслаждался ею, ты дышал полной грудью. Ты был рожден для радости, я — для мучений!

— Да, я свободен, но ты, Амелия, наделена другим даром. У тебя есть совесть. Мы можем поделиться друг с другом, — он говорил серьезно. — Разве это не так?

Она посмотрела ему в лицо.

— Возможно, мой дорогой.

— Особенно это я искал в тебе с самого начала, ты помнишь?

Она улыбнулась:

— Правда.

— Значит, в сочетании мы что-то даем миру.

— Возможно, — она вернулась к своим чашкам, подняв поднос. Джерек вскочил, чтобы открыть дверь. — Но хочет ли этот мир того, что мы вместе сможем дать ему?

— Да, мы необходимы ему. Она взглянула на него, когда он проследовал за ней в кухню.

—Однако, Джерек Карнелиан, я подозреваю, что ты унаследовал хитроумие своего отца.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты не хуже его можешь убедить человека в чем угодно, в зависимости от ситуации. Ты пытаешься успокоить меня.

— Я высказал только то, что было у меня на уме.

Она задумчиво мыла чайные чашки и передавала ему чистые. Не зная, что делать с ними, он лишил их веса, и они поплыли к потолку и заколыхались под ним.

— Нет, — заключила она после раздумий, — этот мир не нуждается во мне. Зачем я ему?

— Давать ему содержание.

— Ты говоришь только об искусстве.

— Содержание очень важно для него, без этого внешняя сторона быстро теряет смысл.

— Ты видишь мораль только в искусстве? — она поискала чашки, заметила их у потолка и вздохнула.

— Содержание картины заключается в ее значении.

— Разве не в предмете изображения?

— Нет. Мораль дает смысл жизни. Во всяком случае форму.

— Содержание это не форма?

— Без содержания форма пуста.

— Прости, но ты запутала меня, я никогда не обращался к таким понятиям.

Они вернулись в гостиную, затем Амелия отправилась в сад. Он последовал за ней. Воздух наполнял сладкий запах множества цветов. Недавно он населился насекомыми и птицами, поющими на деревьях.

Было тепло, их немного разморило. Они пошли, держась за руки, по тропинке между розовыми клумбами, как гуляли в их первые дни вместе. Он вспомнил, как она исчезла из его рук, когда он был готов поцеловать ее, и попытался выкинуть из головы дурные предчувствия.

— Что, если бы эти кусты были без листьев, — сказал он, — если у роз не было бы запаха, у насекомых цвета. Они были бы недостаточными, да?

— Они были бы незаконченными. Хотя есть современная школа живописи… была такая школа, в мое время… которая делала из этого достоинство. Они, кажется, назывались флейтистами, я не уверена…

— Наверное, отсутствие чего-то, должно было тоже что-то говорить, Амелия. Это было важно, увидеть, чего нет…

— Не думаю, чтобы художники, стремились к этому. Они утверждали, что нужно рисовать только то, что видит глаз. И, я уверена, это невротическая теория в искусстве.

— Вот! Неужели ты лишишь этот мир своего здравого смысла? Позволишь ему стать невротическим?

— Я считала его таким, когда впервые пришла сюда. Теперь я поняла кое-что и знаю, что в примитивном обществе — здоровое отношение к многим вещам, которые остаются аморальными в более сложном. В Конце Времени так много общего с нравами тех туземцев, которых наши земные путешественники встретили, когда высадились на островах южного моря. Человек понятия не имеющий о грехе, не может быть грешником. Это моя ноша, Джерек, а не твоя, хотя ты по-рыцарски пытаешься возложить ее на себя. Видишь, я еще не стала злостной эгоисткой и способна делать добро.

— Ты придаешь моей жизни смысл, которого она была лишена без тебя, — они стояли у фонтана, наблюдая за плавным движением золотых рыбок.

Он издал короткий смешок.

— Ты можешь великолепно спорить, когда хочешь, но ты не можешь изменить мои чувства так быстро. Я уже сама пыталась изменить их за тебя. Ничего не получилось. Я должна тщательно обдумать мои намерения.

— Ты считаешь мое отношение навязчивым и неуместным, пока твой муж все еще в нашем мире?

— Я не думала так, Джерек, — она, нахмурившись, отодвинулась от него и пошла вокруг пруда, по ее платью бегали солнечные зайчики, отраженные от воды. — Ты очень серьезный и основательный, насколько это возможно для тебя.

Они стояли на противоположных сторонах пруда, рассматривая друг друга. Черты ее лица, блеск ее шелковых волос, взгляд ее серых глаз — никогда это не было столь желанным, как сейчас.

— Я хочу лишь преклоняться перед тобой, — сказал он, опуская глаза.

— Разве ты не делаешь это сейчас, мой любимый.

— Я люблю одну тебя, единственная. Если хочешь, попробуем вернуться в 1896 год.

— Ты будешь там несчастен.

— Нет, если ты будешь рядом, Амелия.

— Ты не знаешь мой мир, Джерек. Он способен исказить самое благородное намерение, растоптать самые прекрасные порывы. Ты будешь попран и я умру от горя, увидев тебя сломленным.

— Что же мы будем делать?

— Я должна подумать, — сказала она. — Дай мне время, мой дорогой.

Он согласился с ее желанием и пошел к домику, подавляя опасения, что никогда не увидит ее снова, отбрасывая страх, что ее отберут у него, как было однажды, говоря себе, что это просто мираж, и что обстоятельства изменились. Он подумал, не слишком ли радикально они изменились.

Джерек достиг дома, закрыл за собой дверь и стал слоняться из комнаты в комнату, избегая только ее покоев, в которых он никогда не бывал, хотя испытывал глубокое любопытство и часто подавлял чувство исследовать их.

Он прилег на кровать в своей опочивальне и подумал вдруг, что эти новые чувства новы только для него одного. Джерек был уверен, что Джеггед испытал подобные чувства в прошлом, именно благодаря им он стал таким. Потом Джерек смутно припомнил слова Амелии, что сын — это отец, не раненый миром. Может, он стал хоть немного похож на своего отца. Он вспомнил мучения прошлой ночи, но прогнал их прочь. И вскоре уснул.

Джерек проснулся от звука ее шагов, когда она медленно поднималась вверх по лестнице. Ему показалось, что Амелия помедлила перед его дверью, прежде чем открыть свою и войти в комнату. Он полежал еще немного, возможно надеясь, что она позовет его, затем встал и сделал себе новую одежду: свободную блузу и длинную темно-зеленую куртку. Он вышел из комнаты и встал на площадке, прислушиваясь, как она движется по ту сторону стенки.

— Амелия?

Ответа не последовало.

— Я скоро вернусь, дорогая, — окликнул он.

Ее голос был приглушенным.

— Куда ты уходишь?

— Никуда.

Он спустился и прошел через кухню в сад, в дальнем конце которого обычно держал свой локомотив. Тоскуя по тем простым и беззаботным дням, предшествующим его встрече с Амелией, он забрался в него.

Локомотив, пыхтя, поднялся в небо. Джерек заметил, как странно выглядят две соседствующие сцены — домик под черепичной крышей с садом и озером крови. Они скорее противостояли друг другу, чем контрастировали. Джерек подумал, не обидится ли Амелия, если он уничтожит озеро, но решил не вмешиваться.

Локомотив парил над прозрачным пурпурным Дворцом из башен, оставляя позади багрянец трепещущих холмов и прочие причуды изощренного воображения Амелии. Джерек в задумчивости смотрел на исполинские статуи, вероятно полностью сотворенные из мела, на пролесок, и не знал, куда направить локомотив. Он отказался от мысли посетить город, хотя много думал о нем в последние дни, то ли потому, что в этом городе он был зачат, то ли потому, что его отец и Няня были заняты (если Джеггед не обманул) великим делом, то ли потому, что там был мужчина, который оставался его соперником, по крайней мере, до завтрашнего утра. Джерека уже не влекла компания приятелей, с которыми еще недавно он так беззаботно развлекался. Но разве могли они сейчас хоть как-то облегчить его страдания? Его не смог бы утешить даже Монгров — обитатель дождливых утесов. После долгих раздумий Джерек решил выбрать какое-нибудь место для упражнений в изобретательности. Он надеялся как-то отвлечься от неразрешимой душевной дилеммы. Едва приступив к воссозданию палеозойского побережья, Джерек услышал голос Епископа Тауэра, который парил в своей огнедышащей колеснице, сверкающей безвкусицей золота, бронзы и платины. Голова Епископа в каком-то доисторическом треухе выглянула из буйной роскоши колесницы за миг до того, как Джерек заметил своего друга.

— Рад встречи, Джерек. Не успел поздравить тебя — ну и Амелию, разумеется, — на вчерашней вечеринке.

— Я передал ей, неутолимый Епископ.

— Разве вы не вместе?

— Она осталась дома.

— Позор! Стыд! Но ты должен увидеть это, Джерек! Я не совсем понял, что там Браннарт затеял, но скажу тебе, как другу, что для него это может иметь самые плохие последствия. У тебя нет желания немного поразвлечься?

— Я не мог бы желать большего…

— Тогда следуй за мной!

В считанные секунды колесница взмыла и взяла курс на север, указывая путь локомотиву. Чуть погодя, Епископ, давясь от смеха, показывал на землю.

— Смотри! Смотри!

Но Джерек не увидел ничего, кроме клочка выжженной земли. Затем облако пыли рассеялось, и появился конический объект, который только что приземлился. Из него вышел мужчина в поношенном скафандре и с огромной котомкой в руке. По горбу и деревянной культе Джерек опознал Браннарта Морфейла, который резко повернулся к конусу, чтобы предотвратить появление остальных членов экипажа, но оттуда одна за другой уже вывалились крошечные фигурки, почему-то остолбеневшие при виде столь знакомого пейзажа. Положив руки на бедра, они свирепо таращились на выдающегося ученого. Это был капитан Мабберс со своими соратниками по разбою. Сжимая локоть Браннарта, предводитель Латов выразительно жестикулировал. Его смачная брань долетала до ушей любопытствующих наблюдателей.

В результате, после насыщенной плодотворной беседы все они скрылись в конусе, оболочка которого закружилась в вихре вращения. Спустя мгновение, конус исчез. Епископ с хохотом повалился на сидение, но Джерек искренне не мог уразуметь, над чем же тот так потешается.

— Они занимаются этим в течение четырех последних часов, — грохотал служитель сана, — Машина появляется, останавливается, вся толпа высыпает наружу и ожесточенно спорит. Потом все загружаются обратно, и конус скрывается из виду. Потом все повторяется снова. Подожди…

Спустя мгновение пыль рассеялась, появился конус, Браннарт, капитан Мабберс и его вояки вышли, подебатировали и вернулись в корабль. Все до мельчайший подробности повторило прежнюю ситуацию.

— Что происходит, Епископ? — спросил недоумевающий Джерек сотрясающегося в смеховой истерике Тауэра.

— Вероятно, это разновидность временной петли. Удивляюсь, зачем это понадобилось Браннарту. Он пообещал космическим горемыкам вернуть их в родные просторы, если они помогут в эксперименте. Я держал все в тайне, но сейчас это уже не имеет значения.

— И что входило в его планы?

— Джерек досадовал на свою забывчивость, ведь он еще вчера хотел предостеречь отца.

— Он преследовал лишь одну цель — досадить Джеггеду, доказать, что есть иные пути, иные возможности повлиять на события.

— Но что происходит сейчас?

— Неужели ты еще не понял, Джерек? Ха, ха, ха…

— Нет.

— Он попал в собственную ловушку, став жертвой эффекта Морфейла. Он достигает прошлого, которое тотчас же выплевывает его обратно. Как по мановению дирижерской палочки, он не в состоянии вырваться из этой орбиты.

— Мы должны помочь ему!

— Нет, это по силам одному Джеггеду. Наш альтруизм может привести к тому, что мы тоже окажемся в петле, Джерек.

На глазах у Джерека состоялось третье приземление конуса, и ритуал повторился. Он попытался засмеяться, но понял, что не может разделить задорного веселья своего приятеля.

— Не удивлюсь, если Джеггед разыграл Морфейла, — продолжал епископ, — Достойная месть!

Казалось, каждый подозревал его отца в чем-то недостойном, но измученный Джерек потерял всякую охоту защищать Лорда Джеггеда.

Епископ приблизился в своей колеснице к локомотиву Джерека.

— Кстати, ты уже видел последнее изобретение Доктора Волоспиона, под названием «Мировая история в миниатюре»? Полная история человечества от начала до конца проходит перед глазами с бешеной скоростью в маленьких цветных миниатюрах — если уменьшить их скорость, можно увидеть мельчайшие нюансы разных тысячелетий — это продолжается целую неделю.

— Я надеюсь, что это не имеет никакого отношения к Джеггеду?

— Напрасно, мой дорогой. Доктор Волоспион всегда считал Джеггеда своим соперником и, возможно, надеялся задеть его самолюбие таким образом. Да, чуть не забыл. Алого О’Кэлу благополучно воскресили, но он потерял всякий интерес к козлиной жизни и преобразился в Левиафана, правда, теперь он обитает в собственном озере, скопированном с творения Амелии. Ну что ж, мне пора в дорогу. Будет несправедливо, если другие не увидят это зрелище.

Епископ покинул Джерека незадолго до четвертого пришествия Латов на выжженный клочок земли.

— Хрунт! — матерился капитан Мабберс.

— Феркит! — с достоинством ответствовал деятель науки.

Обменявшись тумаками, испытатели вернулись в корабль.

Джерек подумал, что должен обо всем виденном рассказать Лорду Джеггеду, но зрелище произвело на него столь тягостное впечатление, что на встречу с родителями не осталось сил. Он решил поделиться новостями с Амелией и направился в своем локомотиве к дому.

В мраке безлунного неба он увидел одиноко светящееся окно их жилища. Джерека потрясало, что это было окно его собственной спальни, потому что он не оставлял света, он хорошо это помнил. Джерек стремительно взбежал по ступенькам наверх и постучал к ней в комнату.

— Амелия! Амелия! — никакого ответа.

Озадаченный, он вошел в свою спальню и замер. Свет лампы был приглушен, но его было вполне достаточно, чтобы увидеть на кровати укутанную в простыни Амелию. Она лежала спиной к двери.

— Амелия?

Она не шевельнулась, хотя Джерек видел, что его возлюбленная не спит. Ему ничего не оставалось, кроме терпеливого ожидания.

В конце концов, она нарушила молчание робким дрожащим голоском.

— Я всегда буду принадлежать только тебе.

— Мы…? Это свадьба?

Она подняла залитое слезами лицо и посмотрела на него долгим взглядом. Губы ее приоткрылись. Опустившись на колени подле ложа, он взял любимое лицо в ладони и нежно прикоснулся губами к заплаканным глазам. Судорога желания пронзила ее, и целомудренный Джерек неправильно истолковав эту дрожь, испугался, не обидел ли он свою любимую. Но Амелия, высвободив руки, раскрыла объятия, тесно прижавшись к нему, словно боялась лишиться чувств. Нагота ее плеч обжигала и манила, и Джерек дарил ей ласки, неистовые и трепетные, испытывая ощущения, доселе ему неведомые.

— Я люблю тебя, — горячо прошептал он.

— Я твоя навеки, единственный мой, — крепче прижалась она. — Верь мне.

— Я верю.

Едва различимые слова ее казались неуместными и недоброе предчувствие кольнуло его. Утопая в сладостном аромате ее кожи, губ, Джерек стал осыпать страстными поцелуями ее плечи, шею, зардевшееся лицо. Амелия задохнулась в порыве страсти, рука ее скользнула под одеяние Джерека и нежные пальчики отправились в трепетное путешествие, пока, наконец, Джерек не почувствовал их на своей плоти.

— Это все, что я могу подарить тебе, мой милый…

— Разве можно желать большего!

Стон ее, призывный и долгий, привел в экстаз Джерека, который, быстро разоблачившись, откинул простыню и лег рядом с любимой.

— Лампа, — напомнила она.

Свет погас и они очутились в объятьях темноты.

— Всегда, Джерек.

— Моя любимая.

Поглаживая талию тесно прижавшейся Амелии, Джерек нежно спросил:

— Все в порядке?

Испытав нирвану слияния, они крепко уснули.

Рассвело. Джерек почувствовал шаловливую игру солнечных лучей на веках и блаженно улыбнулся. Все эти недоразумения и страхи за будущее рассеялись, словно дым, и ничто не предвещало их. Единственное желание заполонило его — вновь увидеть Амелию. Но когда он повернулся, то обнаружил, что любимой нет рядом с ним. Ее не было в комнате, и Джерек наверняка знал, что она покинула дом.

— Амелия!

Вспомнив давнишний случаи с ее знакомым юности, который открыл сердце в преддверии расставания, Джерек все понял. Интуиция подсказывала, что Амелия платила тяжкую дань своей Викторианской совести, считая своим долгом возвращение в 1896 год вместе с обезумевшим супругом. Вот почему была эта ночь бурная, незабываемая и неповторимая. Она всегда будет его женщиной, навсегда оставаясь чужой женой, повинующейся мужу.

Джерек вскочил с постели и, не одеваясь, выпрыгнул из окна, устремившись к своему локомотиву. В город, немедленно в город. Он должен задержать ее. Ее имя сорвалось с его губ, словно крик раненой птицы:

— Амелия!

Джерек боялся не застать ее в городе и спешил, чтобы предотвратить ее возвращение в собственное время. Он с трудом представлял, как он может помешать этим безумным планам.

Город, казалось, дремал, когда Джерек, наконец, достиг его. Невдалеке от оврага он заметил огромный хронобус. На борту его ожидали скорого отправления путешественник во времени, 12 апостолов-полицейских в белых робах и касках. Инспектор Спрингер и Гарольд Ундервуд, с его соломенными волосами и пенсне, зловеще поблескивающем на солнце. Перед глазами Джерека промелькнуло мышиное платье Амелии, храбро вступившей в рукопашное состязание с законным супругом.

Раздался резкий звук и машина стала полупрозрачной и, наконец, исчезла.

Рухнув на землю, Джерек в отчаянии заломил руки.

— Амелия, — слезы градом катились из его глаз, спазм сдавливал горло. Последняя надежда покинула его. Вдруг он услышал рыдания и поднял голову. Амелия распростерлась в пыли, горько плача.

Опасаясь, что это всего лишь коварная иллюзия, Джерек прикоснулся к девушке, опустившись на колени.

— О, Джерек! Он сказал мне, что я больше не жена ему…

— Но он давно говорил об этом.

— Он обозвал меня «порочной». Он сказал, что мое присутствие лишь повредит его высокой миссии, что даже сейчас я мешаю ему… Боже, сколько всего он наговорил! Он вышвырнул меня из хронобуса с такой ненавистью.

— Он ненавидит все, что не лишено здравого смысла, Амелия. Это удел всех, подобных ему, мужчин. Он ненавидит правду. Поэтому он предпочитает удобства лжи. Тебе не в чем упрекнуть себя, дорогая.

— Я была полна решимостью. Мне было невыносимо больно отказаться от тебя, которого я так любила…

— И ты решила обречь себя на мучения, вернувшись в Бромли? Как это глупо и безрассудно, Амелия! — эти слова удивили не столько его самого, сколько Амелию.

— Этот мир принесет мне не меньше страданий, чем мой собственный. Нет, твой мир не для меня, Джерек.

— Значит, ты лгала мне?

— Нет, Джерек, я безумно люблю тебя, но мне чужд твой мир, твое общество… — она мрачно взмахнула на город. — Здесь невозможно чувствовать себя личностью, ты понимаешь?

Джерек не понимал, но скромно промолчал, помогая подняться Амелии с земли.

— У нас нет будущего, — в изнеможении заключила она, пока Джерек заводил локомотив.

— Будущего нет, — покладисто согласился он. — Зато есть настоящее. Разве возлюбленные могут желать иного?

— Если они только возлюбленные, пожалуй, нет, мой дорогой. Ну что же, мне некуда деваться, — она постаралась бодро улыбнуться. — Теперь это мой мир и я должна смириться с этим.

— Все будет замечательно, Амелия.

Локомотив парил, минуя башни, горы и скалы.

— Мое чувство долга… — начала она.

— Пусть оно останется при тебе. В моем мире другие ценности, это не Бромли. Вспомни, как тебя ценят и почитают.

— По-детски безрассудно. Я хочу, чтобы меня уважали за великодушные и благородные поступки.

— Твой поход к Гарольду — это было «великодушие»? — взгляд Джерека был чист и ясен.

— Думаю, да. Самопожертвование…

— «Самопожертвование» — это совсем другое. И это была «благодетель»?

— Совершенно верно.

— И «благопристойно»?

— Ну, это очень запутанное понятие.

— Нет, ответь мне, ты считаешь свои действия «благопристойными»?

— Надеюсь, что это так.

— А если ты не сможешь сохранить эти дары твоего Времени, ты предашься — как это… «лени» и «злу»?

— Нет, это недостойно…

Они стояли рядом с локомотивом.

— Насколько я помню, быть «бедными» недостойно в Бромли?

Амелия улыбнулась.

— Действительно, это так. Но я не разделяю подобный взгляд. В Бромли я занималась благотворительной работой, пытаясь помочь беднякам, насколько было в моих силах. Наше общество собирало средства для поддержания бедных…

— И эти «бедные» — это те, на ком ты могла упражняться в «достойности» и «самопожертвование». Я понял.

— Нет, Джерек. Наше общество пыталось облегчить их существование, найти места для безработных, лекарства для больных. Мы хотели, чтоб не было бедных…

— А чтобы ты делала, если бы они исчезли?

— В этом огромном мире столько проблем. Язычники должны быть обращены в веру, тираны должны устыдиться. Конечно, нищета — самая важная из них…

— Я сотворю для тебя несколько оборванцев, дорогая.

— Это будет жестоко с твоей стороны. Перед тем, как понять, что движет твоим миром, я очень осуждала его, но это в прошлом. Он иррационален и неподвластен переменам. Измениться придется мне. — Слезы появились у нее на глазах. — Я должна привыкнуть к власти вечности и вихрю танца, жестокого своим однообразием — танца на Краю Времени, где все движения одинаковы, и лишь партнеры могут…

— У нас есть наша любовь, Амелия!

Она была расстроена.

— Как ты не видишь, Джерек, что за нее я и боюсь больше всего. Что за любовь вне времени, вне смерти.

— Но это любовь без уныния и печали.

— И без цели?

— Любовь есть любовь.

— Ты должен научить меня поверить в это, дорогой!