— Мы слышали о ваших многочисленных дарованиях, миссис Ундервуд. Говорят, вы умеете читать? — Гэф Лошадь в Слезах в попоне из листвы держал сладкую плюшку на конце своей левой ветки. — И писать тоже, это правда?

— Немного, — ответила Амелия с напуганным весельем.

— И играете на инструменте?

Она поправила пару искусственных локонов.

— На фисгармонии.

Расфуфыренные гости, один экстравагантней другого, расположились по общим сторонам длинных плетеных столов, угощаясь чаем, сэндвичами с огурцами, поджаренной ветчиной, холодными сосисками, клубничным пирогом, имбирными кексами под тенью высокого шатра в красно-белую полоску. Джерек, всеми забытый, забился в угол и тихо грыз печенье, пока к нему не подошел Ли Пао, потрясенный приемом оказанным ему в родных пенатах.

— Вы представляете, они называли меня декадентом…

— И вы зашиваете? Или пришиваете, и вышиваете? — Епископ Тауэр отпил пару глотков и поставил чашку на стол.

— Да, я умею все это делать, но теперь в этом нет смысла…

— Почему? Вы должны нас просветить! — Железная Орхидея подала сигнал Джереку. — Джерек, ты говорил, что Амелия поет, не так ли?

— Разве говорил? Да, она поет.

— Попроси ее спеть нам.

— Сеть?

— Да нет же, спеть.

Он поглядел с несчастным видом туда, где Амелия веселилась с доктором Волоспионом.

— Ты не споешь нам гимн, Амелия?

Ее улыбка заморозила его.

— Не сейчас, — она расставила руки в малиновых рукавах. — Вам хватило чаю?

Гул одобрения. Вертер снова подошел к ней, держа в белой руке серебряное блюдце с печеньем и кидая время от времени по штучке в клацающие челюсти.

— Королева Меланхолии, пойдем со мной в мой Скорбный Склеп, моя любовь!

Она флиртовала. По крайней мере, пыталась флиртовать.

— О, мужественный Рыцарь Смерти, в чьих руках вечный покой! Если б я была свободна. — Ее веки затрепетали. От слез?

Джерек не мог больше вынести этого. Она бросила взгляд в его сторону, проверяя реакцию. Он поклонился и кинулся прочь.

Оказавшись снаружи, он заколебался. Красные каскады продолжали сыпаться со всех сторон в озеро. Обсидиановые острова медленно дрейфовали к центру, некоторые из них уже касались друг друга. Джерек увидел путешественника во времени, осторожно прыгавшего с одного острова на другой.

Он захотел вдруг очутиться в старом городе, где еще ребенком находил поддержку и ответы на все вопросы. Может, он встретит отца.

— Джерек! Амелия догнала его. Ее малиновые щеки были в слезах. — Куда ты пропал? Ты плохой хозяин сегодня.

— На меня никто не обращает внимания. Я лишний на этом балу, — он сдерживался. — Никто, по-моему, не заметил моего отсутствия, все так увлеклись тобой.

— Ты обижаешься?

— Нет, я хотел наведаться в город.

— Это не очень хорошие манеры, Джерек.

— Я не понимаю тебя, Амелия.

— Ты уходишь сейчас?

— Да.

Она немного помолчала, затем сказала:

— Я пойду вместе с тобой.

— Кажется, тебя устраивает, — он оглянулся назад, на шатер, — все это.

— Я только хочу угодить тебе. Все так, как ты всегда хотел, — в ее голосе было обвинение. Слезы высохли и других не последовало.

— Я вижу.

— Чем тебе не нравится моя новая роль?

— Почему? Хорошая роль, впечатляющая. В какое-то мгновение ты стала признанным законодателем мод. Все общество празднует твои таланты, твою красоту. Вертер ухаживает за тобой, скоро у тебя отбоя не будет от поклонников.

— Разве не так проводят время на Конце Времени — в развлечениях и флиртах?

— Наверное, так.

— Значит, мне необходимо овладеть и этими искусствами, чтобы стать признанной твоим обществом. — Вновь последовала жуткая улыбка — Госпожа Кристия изнывает по тебе, ты не замечал?

— Я хочу только тебя. Ты уже принята в общество, ты видела это сегодня.

— Потому что я играю в ваши игры.

— Делай что хочешь. Ты останешься здесь?

— Позволь пойти с тобой. Мне действует на нервы всеобщее внимание, я не привыкла к нему. Мне будет спокойней от мысли, что с Гарольдом все в порядке.

— О, ты беспокоишься о нем?

— Конечно, — сказала она. — Я еще не привыкла к вашей черствости.

Лебедь Лорда Джеггеда опустился на землю. Они услышали его голос.

— Мои дорогие, как кстати. У меня нет времени посетить вашу вечеринку, но я хочу вас поздравить с ней. Красивый мир, Амелия. Конечно, он ваш.

Она кивнула, лебедь, начал подниматься, Лорд Джеггед глядел на них сверху.

— Ну, вы освоились, Амелия, в Конце Времени?

— Только начинаю, Мефистофель.

Упоминание, как всегда вызвало смех. — Вы все еще не сдались? Никакой женитьбы?

— С Джереком? — она не взглянула на Джерека, который оставался молчаливым. — Нет еще.

— Все по тем же причинам?

— Я делаю все возможное, чтобы забыть их.

— Вам нужно время, моя дорогая. Это вопрос времени, — взгляд Джеггеда стал пристальней, но ирония осталась.

— Его как раз не хватает.

— Все зависит от вашего отношения, как я сказал. Жизнь будет продолжаться, как всегда, без всяких изменений.

— Без всяких изменений, — упавшим голосом сказала она. — Именно так.

— Что ж, мне пора вернуться к работе. Желаю вам всего хорошего, Амелия — и тебе, сын мой. Вы еще утомлены Девонскими приключениями. Я уверен, все будет хорошо.

— Будем надеяться, Лорд Джеггед?

— Эй, там! Эй! — путешественник во времени отчаянно пытался выбраться с острова. Он махал лебедю Джеггеда. — Это вы, Джеггед?

Лорд Джеггед Канари повернул красивую голову, чтобы посмотреть на источник беспокойства.

— О, мой приятель. Я искал вас. Кажется, вам нужна помощь?

— Да, помогите мне покинуть этот проклятый остров…

— И проклятую эру, не так ли?

— Если бы вы оказались в моем положении…

— Простите за невольную невежливость. Сложные проблемы, но теперь решенные.

Лебедь поплыл к путешественнику во времени и сел на каменистом берегу, чтобы тот мог забраться на борт. Они слышали, как путешественник во времени сказал:

— Ваша помощь неоценима, Лорд Джеггед. Один из кварцевых стержней требует замены, два или три прибора нужно отрегулировать…

— Хорошо, — донесся голос Джеггеда. — Мы обсудим это в замке Канари.

Лебедь поднялся высоко в небо и исчез над одним из утесов, оставив Джерека и Амелию позади.

— Это был Джеггед? — у входа в шатер стояла Железная Орхидея. — Он обещал заглянуть на минутку. Амелия, все заметили твое отсутствие.

Амелия подошла к ней.

— Дорогая Орхидея, побудь хозяйкой за меня. Я еще неопытна и устала. Мы с Джереком хотим отдохнуть от волнений.

— Хорошо. Джерек уже вызвал локомотив. Он ожидал, из трубы вился бело-голубой дымок, изумруды и сапфиры мерцали. Поднявшись в воздух, они поглядели вниз, на первое творение Амелии. На фоне окружающего пейзажа оно походило на обширную и ужасную рану, будто земля была живой плотью, и в боку у нее торчало огромное копье.

Вскоре на горизонте показался город со своими, странной формы, полуразрушенными башнями, в многоцветье торжественного ореола, клубами химических испарений, ворчанием и приглушенным бормотанием, особенными полуорганическими — полуметаллическими запахами. Обоих переполнило чувство ностальгии по тем счастливым дням, что они испытали прежде.

Во время полета они не проронили ни слова, не в состоянии начать разговор. Оба не могли совладать со своими чувствами. Джереку было вдвойне тяжело, он испытывал это чувство впервые. Он никогда не видел ее такой отчаявшейся. Она давала понять об этой тоске и безысходности, но из гордости не признавалась в этом открыто. Джерек, питавший симпатию к парадоксам, вдруг озлобился, считая этот — крайне нежелательным.

— Ты хочешь найти мистера Ундервуда? — спросил он, когда локомотив приблизился к городу.

— А ты?

Он узнал дурное предчувствие. Всеми фибрами души он стремился везде и всюду сопровождать ее, но его одолел какой-то необычный приступ тактичности.

— О, я ищу призраки моего детства.

— Это не Б ран нарт?

— Где? — всмотрелся он.

Она показала на месиво древней, уже сгнившей, техники. — Я думала, там. Но он исчез. Я даже мельком видела одного из этих Латов.

— Что у них может быть общего?

— Конечно, ничего.

Они пролетели мимо, и, хотя он оглянулся назад, он не увидел признаков ни Браннарта Морфейла, ни Латов.

— Теперь понятно, почему его не было на вечеринке.

— Я полагаю, только из чувства неприязни.

— Он никогда в прошлом не упускал возможности изложить свое патентованное мнение, — сказал Джерек. — Я считаю, что он все еще старается помешать Лорду Джеггеду, но ему не везет в этом. Путешественник во времени объяснял мне, почему методы Браннарта непригодны.

— Итак, Браннарт впал в немилости, — сказала Амелия. — Ты ему многим обязан, — упрекнула она Джерека.

— Разлукой с тобой? Он забывает, когда негодует на нас за наши путешествия во времени, что большая часть вины в том, что произошло, лежит на нем и на миледи Шарлотине. Побереги свои симпатии, Амелия.

— Симпатии? О, у меня теперь их мало, — она вернулась к своей холодной иронической манере.

Эта новая размолвка вызвала дальнейший уход в свои мысли. Джерек поражался своей пристрастности к Браннарту. Он не привык обвинять и уступать, не мог справиться с душевной болью и всплеском эмоций; в то время, как она производила впечатление человека опытного. Он, познавший радость невинной любви, барахтался теперь в болоте ее двойственности. Лучше бы она никогда не признавалась в своей любви и оставалась суровой сторонницей Бромли, его морали, оставив ему роль галантного кавалера в его экстравагантном мире.

Кому она адресовала свои агрессивные обвинения? Пыталась она обвинить его или казнила себя, пытаясь побороть и пересилить привычную рутину?

Все это было слишком для Джерека, и он искал облегчения во внешнем мире. Они плыли над озером, поверхность которого представляла круговорот из цветов радуги, кипящий пузырями, затем над лазурным полем, усеянным резными каменными колоннами, сохранившимися с двухтысячного века. Он увидел впереди лощину в милю шириной, на краю которой они ждали конца света. Локомотив сделал круг и приземлился посреди руин. Джерек помог ей встать на подножку, и они секунду стояли застыв, после чего он пристально посмотрел в ее глаза, чтобы узнать, догадывается ли она о его мучениях, которые он не мог выразить словами. Словарь Конца Времени пестрил одними гиперболами. Он подумал, что именно его первоначальный импульс расширит словарь, и, соответственно, опыт привел его к настоящему положению. Он улыбнулся.

— Что так забавляет тебя? — спросила она.

— О, нет, Амелия. Только то, что я не могу высказать все, что накипело на душе.

— Не стоит делать хорошую мину при плохой игре. Я знаю, что разочаровала тебя и потеряла твою любовь.

— Ты хочешь услышать эти слова?

— Это всего лишь правда. Теперь ты знаешь, что я такое.

— О, Амелия, я люблю тебя. Но я не в силах видеть тебя такой расстроенной. Это другая Амелия, не ты.

— Я учусь радоваться забавам Конца Времени. Ты должен понять это.

— Они не радуют тебя. Ты прибегаешь к ним, чтобы убить себя.

— Не себя, а свои старомодные принципы.

— Может, эти принципы жизненно необходимы. Может, именно они являются Амелией Ундервуд, которую я люблю, или, по крайней мере, частью ее…

— Ты ошибаешься, — не намеренно ли она держалась на расстоянии от него? Возможно, она жалеет о своем признании в любви, чувствует себя связанной им.

— Ты еще любишь меня?

Она засмеялась.

— Все любят всех в Конце Времени.

Она решительно нарушила тишину, сказав:

— Я поищу Гарольда.

Он показал ей на дорожку из желто-коричневого металла.

— Она приведет тебя к месту, где мы оставили его.

На момент внимание Джерека было отвлечено тремя маленькими яйцеобразными роботами на гусеницах, пробирающимися через кучу обломков и увлеченными беседой на совершенно непонятном языке. Когда он снова посмотрел на дорогу, Амелия исчезла. Джерек был в городе, но одиночество больше его не привлекало. Он хотел догнать ее и выпытать все о ее настроении, но, возможно, она была так же неспособна высказать себя, как и он. Интересно, как в Бромли интерпретируют эмоции, на том же уровне стандартов социального поведения? Он начал подозревать, что сутью этого вопроса не интересовались ни в Бромли, ни в Конце Времени. Теперь, когда он находился в городе, он мог найти какой-нибудь все еще функционирующий банк данных памяти, способный припомнить мудрость одной из тех эр, вроде Простой Конфуцианской и Дзэн-общества, которые придавали слишком преувеличенное значение самопознанию и его выражению. Даже странные нейротические изощренности того периода, с которым он был немного знаком, Диктатуры Святого Клавдия (при которой от каждого гражданина требовалось обеспечить три отчетливо различных объяснения их психических мотивов даже для самых мелких поступков) могли дать ему ключ для понимания поведения Амелии. Ему пришло в голову, что она могла действовать странно потому, что он не утешил ее. Джерек направился через руины в противоположную сторону, пытаясь вспомнить что-нибудь об Обществе Эпохи Рассвета. Может быть, от него требовалось убить мистера Ундервуда? Это было достаточно легко. Интересно, она даст согласие на воскрешение ее мужа? Не должен ли он, Джерек, изменить свою внешность, чтобы стать похожим на Гарольда Ундервуда? Не потому ли она не захотела, чтобы он изменил свое имя на ее, что этого было недостаточно? Он прислонился к резному нефритовому столбу, чья верхушка терялась в химическом тумане высоко над его головой. Ему казалось, что он вспомнил какой-то ритуал, формализующий передачу себя другому человеку. Может быть, она сердится, что он не исполнил его? Или нужно было сделать наоборот? Имеет ли коленопреклонение какое-нибудь значение, и, если да, то кто перед кем становится на колени?

— Гм! — сказал нефритовый столб.

— А? — вздрогнул от неожиданности Джерек.

— Гм! — повторил столб.

— Ты засек мои мысли, столб?

— Я просто помогаю размышлениям, брат. Я не интерпретирую.

— Мне как раз нужна интерпретация. Если ты можешь направить меня…

— Все есть все, — сказал ему столб. — Все есть ничто, и ничто есть все. Разум человека — вселенная, и вселенная это разум человека. Мы все персонажи снов Бога. Мы все — Бог.

— Легко сказать, столб.

— То, что вещь легка, не означает, что она трудна.

— Разве это не тавтология?

— Вселенная — это одна большая тавтология, брат, хотя ни одна вещь в ней не похожа на другую.

— Ты не очень полезен. Я ищу информацию.

— Нет такой вещи как информация. Есть только знания.

— Несомненно, — сказал с сомнением Джерек.

Он попрощался со столбом и удалился. Столб, подобно многим субъектам города, не обладал чувством юмора, хотя, вероятно, если спросить его, как делали это другие — заявит о своем космическом чувстве юмора (которое включало обычные иронические суждения о вещах, доступных простейшему разуму.

В отношениях обычной легкой беседы машины, включая самые сложные, были никудышными компаньонами, подобными педантичному Ли Пао. Эта мысль привела его, пока он шел, к выводам о различии между человеком и машиной. Когда-то были и большие различия, но в эти дни их осталось немного, только в поверхностных терминах. Что отличало самостоятельную машину, способную почти к любому виду творчества, от человеческого существа равных способностей? Здесь были различия, возможно, эмоциональные. Может быть; тогда правда, что чем меньше эмоций имеет личность, тем беднее ее чувство юмора? Или, чем больше она подавляет эмоции, тем слабее ее способность к оригинальной иронии?

Эти идеи вряд ли вели его в нужном направлении, но он уже отчаялся найти какое-либо решение своей дилеммы в городе, зато мысли столба сразу же нашли отклик в его душе.

Хромированное дерево хихикнуло, когда он вошел на мощеную площадку. Он был здесь несколько раз мальчиком и сильно привязался к хихикающему дереву.

— Добрый день, — сказал он.

Дерево хихикнуло, как оно исправно хихикало, по меньшей мере, миллион лет, кто бы не обращался или не приближался к нему. Его функцией, казалось, было просто развлекать. Джерек улыбнулся, несмотря на тяжесть своих мыслей.

— Приятный денек.

Дерево хихикнуло, его хромированные ветки звонко соприкасались друге другом.

— Слишком робкое, чтобы говорить, как обычно.

— Хи-хи-хи!

Очарование дерева было очень трудно объяснить, но оно было неоспоримо.

— Я думаю, что сам я, старый друг, «несчастен»… или хуже!

— Хи… хи… хи… — дерево, казалось, зашлось от смеха.

Джерек тоже стал смеяться.

Смеясь, он покинул площадь, чувствуя себя значительно более расслабленным. Он приблизился к груде металла, где Амелии сверху показалось, что она видела Браннарта Морфейла. Джерека привело сюда праздное любопытство, но в какой-то момент ему показалось, что он видит мелькание огоньков в сплетении труб, подпорок и огоньков. Он подошел поближе и, всмотревшись, узнал горбатого Морфейла. Вспыхнувший свет подтвердил его открытие. Затем раздался голос Браннарта, вдруг овладевшего языком маленьких Латов.

— Герфикс лортоода мибикс? — сказал Ученый.

Другой голос ответил ровно. Он принадлежал капитану Мабберсу.

— Хрунг! Врагак флузи, гродоник Морфейл.

Джерек пожалел, что не захватил с собой переводильные пилюли, потому что союз горбуна с ублюдками заинтриговал его. Джерек был уверен, что это заговор — от всего предприятия веяло таинственностью. Он решил предупредить Лорда Джеггеда как можно скорее. Джереку хотелось увидеть и узнать побольше, но он не стал рисковать, чтобы не обнаружить свое присутствие, он повернулся и нашел укрытие в ближайшем куполе с треснувшей, как скорлупа яйца, крышей.

Внутри купола он с восторгом обнаружил яркие цветные картины, свежие, как в день, когда они были сделаны, и рассказывающие какую-то историю, хотя голоса аккомпанирующие им, были искажены. Он наблюдал древнюю программу, пока она не началась снова. В программе описывалась технология производства машин, подобной той, на которой Джерек просмотрел картины. Он нашел еще несколько программ, в которых были отражены разные события — в одной молодая женщина, одетая в какую-то светящуюся сетку, занималась любовью под водой с огромной рыбой странной формы; в другой двое мужчин подожгли себя, и, вбежав в шлюз космического корабля, вызвали его взрыв; а еще в одной большое количество людей, одетых в металл и пластик, боролись в невесомости за обладание маленькой трубкой, которую, когда один из них умудрился захватить ее, швыряли в один из нескольких круглых предметов на стене здания, в котором они плавали. Если трубка ударялась об определенное место круглого объекта, половина людей приходила в восторг, а другая демонстрировала уныние; но Джерека больше заинтересовал фрагмент, в котором, казалось, показывалось, как мужчина и женщина могут совокупляться в невесомости. Его тронула изобретательность авторов, и он покинул купол в неплохом настроении.

Он решил найти Амелию и объясниться начистоту, почему все происходит именно так. Джерек заблудился в городе, но ему не стоило особого труда найти правильное направление. Он пересек хрустящую лужайку из сладко пахнущих кристаллов и приблизился к полурасплавленному ансамблю, заметив впереди ориентир, висящий без видимой поддержки над механической фигурой, протягивающей к нему сначала умаляющие руки, затем берущей с земли маленькие золотые диски и швыряющей их в воздух, повторяя эти движения снова и снова, с тех пор, как Джерек стал себя помнить. Он прошел мимо фигуры и углубился в плохо освещенную аллею, где из отверстий по обеим сторонам высовывались маленькие металлические морды, глазки машин всматривались пристально в него и шевелили серебряными усиками. Джерек никогда не знал функции этих платиновых грызунов, хотя догадывался, что они были сборщиками информации какого-либо рода для машин, помещенных за высокими, обожженными радиацией стенами аллеи. Несколько миражей, почти неощутимых, появились и исчезли впереди него — тонкий мужчина восьми футов роста, слепой и агрессивный, собака в большой бутылке на колесах, желтоволосый, похожий на свинью инопланетянин в разноцветных одеждах.

Джерек вышел из аллеи и пошел дальше по колено в мягкой черной пыли, пока земля не стала подниматься, и он оказался на холмике над прудами из какой-то стеклянной субстанции, правильной круглой формы, подобно выброшенным линзам гигантского оптического инструмента.

Он обогнул их, так как знал из прошлого опыта, что они способны двигаться и проглотить его, а затем повергнуть галлюцинациям, которые, хотя и интересны, отнимали много времени. Вскоре он увидел впереди себя пасторальную иллюзию, где они встретили Джеггеда по его возвращении. Джерек пересек иллюзию, заметив что там был разложен свежий пикник и нет следов пребывания Латов (которые обычно оставляли кучу мусора после себя), и продолжал бы свой путь дальше к яме в милю шириной, если бы не услышал слева от себя голоса, поющие песню:

Джерек пересек исток из податливого вздыхающего вещества, почти теряя равновесие, так что несколько раз ему пришлось подняться в воздух (хотя, казалось, все еще оставались какие-то трудности в прямой передаче энергии от города к кольцу). В конце концов на другой стороне рухнувших арок, он нашел их, стоящих вокруг мистера Ундервуда, который энергично махал руками, дирижируя инспектору Спрингеру, сержанту Шервуду и двенадцати констеблям, поющим гимн с сияющими и полными радости лицами. Только спустя некоторое время Джерек заметил миссис Ундервуд, картину отчаянного смущения, в покрытом пылью восточном платье, со сбитыми набок перьями, сидящей обхватив голову руками, и наблюдающей происходящее из античного вращающегося кресла, что осталось от какой-то рубки управления.

Она подняла голову при его появлении.

— Они все теперь обращены в веру, — устало сказала она ему, — им, кажется, что было видение, незадолго до нашего прибытия.

Гимн кончился, но служба (это было ничем иным), продолжалась.

— И, таким образом, Бог явился к нам в золотом шаре, и Он говорил с нами, и Он сказал нам, что мы должны идти вперед и рассказать миру о нашем видении, так как все мы теперь Его пророки. Он дал нам величие и надежду! — кричал Гарольд Ундервуд в сверкающем пенсне.

— Аминь! — откликнулись инспектор Спрингер и его люди.

— Мы были испуганы и находились в самой глубине Ада, но Он услышал нас. И мы воззвали к Господу, который сделал небеса и землю. Благословенно будь имя Господа. Господи, услышь наши молитвы, допусти наш плач до себя.

— И он услышал нас! — закричал восторженно сержант Шервуд, — Он услышал нас, мистер Ундервуд.

— Голодные и жаждущие, душа их ослабела в них, — продолжал Гарольд Ундервуд монотонным голосом.

— Аминь! — набожно пробормотали полицейские.

— Аминь, — сказал Джерек.

Но Гарольд Ундервуд провел возбужденно рукой по растрепанным волосам и начал петь снова:

— Да, хотя я иду по темной долине смерти. Я не убоюсь ничего злого…

— Должен сказать, — сказал с энтузиазмом Джерек миссис Ундервуд. — Во всем этом много смысла. Он привлекает меня, я чувствовал себя расстроенным последнее время и заметил, что вы…

— Джерек Карнелиан, вы что не понимаете, что происходит?

— Это религиозная служба, — он был доволен точностью своих позиций, — добровольное таинство.

— Вы не находите странным, что все полицейские офицеры вокруг стали набожными — фактически, фанатиками-христианами?

— Вы имеете в виду, что с ними что-то случилось, пока нас не было?

— У них было видение. Они верят, что Бог поможет им вернуться в 1896 год — (хотя, как они собираются попасть туда, знают лишь небеса) — и предостеречь каждого, кто пойдет за ними, не грешить. Они верят, что видели и слышали самого Бога. Они все посходили с ума.

— Но, возможно видение было, Амелия?

— Вы теперь верите в Бога?

— Я никогда не прекращал верить, хотя сам лично не имел счастья видеться с ним. Конечно, вместе с уничтожением вселенной, он, возможно, так же будет уничтожен…

— Будь серьезным, Джерек, эти бедные люди, среди них мой муж (без сомнения, добровольная жертва, я не отрицаю), были одурачены.

— Одурачены?

— Почти наверняка твоим Лордом Джеггедом.

— Зачем Джеггеду… Ты имеешь в виду, что Джеггед — бог?

— Нет, я имею в виду, что он играет Бога. Я подозревала это. Гарольд описал видение. Они все его описали. Огненный шар, назвавший себя богом, а их — пророками, вещал, что он спасет их из этого места запустения, чтобы они могли вернуться туда, откуда пришли, предостерегая других рабов божих от дел неправедных и так далее и тому подобное.

— Но зачем Джеггеду их обманывать?

— Просто жестокая шутка.

— Жестокая? Они излучают спокойствие и счастье. Мне хочется влиться в их ряды. Давай объяснимся, Амелия! Вспомни, что когда-то ты пыталась убедить меня, как теперь убеждены они. И теперь, когда я созрел для этого, ты почему-то отговариваешь меня.

— Ты что, издеваешься надо мной?

— Вовсе нет, Амелия.

— Пойми, я должна помочь Гарольду. Ему нужно открыть глаза на обман.

Начался другой гимн, громче, чем первый:

Джерек стал уговаривать ее вернуться, но она отказалась слушать его мольбы и закрыла уши.

— Мы должны обсудить, что происходит с нами… — это было бесполезно.

Джерек пожалел, что это не тот гимн, которому научила его Амелия, когда они жили вместе на его ранчо. Он был бы не прочь присоединиться к ним, раз было невозможно разговаривать с ней. Джерек надеялся, что они споют его любимое «Все вещи яркие и прекрасные», но интуитивно почувствовал, что это невозможно. Новые гимны были ему не по вкусу, то ли из-за мелодии (слишком монотонной), то ли из-за слов, которые, как он считал, противоречили выражению лиц певцов. Как только гимн закончился, Джерек поднял голову и начал петь высоким голосом:

— Превосходные излияния, мистер Карнелиан, — тон Гарольда Ундервуда противоречил смыслу его слов. Он казался обескураженным. — Тем не менее, мы возносим хвалу за наше спасение…

— Плохие манеры? Я глубоко сожалею. Меня так тронули ваши…

— Ха! — сказал мистер Ундервуд. — Хотя мы и были сегодня свидетелями чуда, я не могу поверить, что возможно обратить в веру одного из слуг Сатаны. Вы не обманете нас теперь!

— Но ты уж обманут, Гарольд! — закричала его жена. — Я уверена в этом.

— Не слушайте соблазнов, братья, — сказал Гарольд Ундервуд полицейским. — Даже сейчас они пытаются сбить нас с пути истинного.

— Я думаю, вам лучше покинуть это место, — предупредил инспектор Спрингер Джерека. — Это частное собрание, и вы попираете закон о невмешательстве. И к тому же вызываете беспорядки в общественном месте.

— Вы действительно видели Бога, инспектор Спрингер?

— Да, сэр.

— Аминь, — сказали сержант Шервуд и двенадцать полицейских.

— Аминь, — сказал Гарольд Ундервуд. — Господь дал нам Слово и мы понесем это слово всем людям мира.

— Уверен, вас всюду хорошо примут, — Джерек с охотой поощрил его. — Герцог Квинский жаловался недавно на скуку и отсутствие внешних стимулов, к которым мы привыкли. Может, вы займетесь нашим обращением в веру, мистер Ундервуд? Думаю, у вас хорошо это получится.

— Мы вернемся в наш собственный мир, сэр, — сказал ему мягко сержант Шервуд, — при первой же возможности.

— Мы побывали в самом пекле Ада и все же были спасены! — воскликнул один из констеблей.

— Аминь, — сказал рассеянно Гарольд Ундервуд. — Сейчас, если вы любезно позволите нам продолжить наш молебен…

— Как! Ты намерен вернуться в 1896 год, Гарольд? — взмолилась миссис Ундервуд. — Кому ты там нужен?

— Господу, — ответил ее муж, добавив своим старым язвительным тоном. — Я вижу ты, наконец-то, проявилась в своих истинных красках, Амелия.

Она покраснела, уставившись вниз, на свое платье.

— Вечеринка, — пробормотала она.

Он поджал губы и повернул голову, сверкнув глазами на Джерека Карнелиана.

— Полагаю, ваш хозяин все еще имеет власть здесь, поэтому я не могу приказать вам…

— Если мы помешали, я снова прошу прощения, — Джерек поклонился. — Должен сказать, мистер Ундервуд, вы стали выглядеть намного счастливей, чем перед вашим видением.

— У меня появились новые обязательства, мистер Карнелиан.

— Высшего свойства, — согласился инспектор Спрингер.

— Аминь, — сказал сержант Шервуд и двенадцать констеблей. Их шлемы кивнули в унисон.

— Ты глупец, Гарольд! — сказала Амелия дрожащим голосом. — Ты не видел Бога! Тот, кто обманул тебя, ближе к Сатане!

Особенная самодовольная улыбка появилась на губах Гарольда Ундервуда.

— О, в самом деле? Ты говоришь это, хотя не испытала видения. Мы были избраны, Амелия, Богом, чтобы предостеречь мир от ужасов, если он продолжит свой теперешний курс. Что это? Ты раскаиваешься в грехе безверия и прелюбодейства, потому что не попала, как я, в круг избранных?

Она издала неожиданный вопль, будто раненая птица. Джерек обнял ее за плечи, сверкая глазами на Ундервуда.

— Вы знаете, она права. Вы — жестокий человек, Гарольд Ундервуд. Сами мучаетесь, и вы будете мучить нас всех!

— Ха!

— Аминь, — сказал инспектор Спрингер автоматически. — Последний раз предупреждаю, что вы только повредите себе, если будете настаивать на попытках испортить наш молебен. Нам дана власть не только самим Премьером, но и Владыкой, иметь дело с такими смутьянами, как вы, — он специально подчеркнул голосом последние несколько слов и поместил свои кулаки на бедра. — Понятно?

— О, Джерек, уйдем отсюда! — в голосе Амелии слышались слезы. — Я хочу уйти.

— Ха! Как только Джерек отвел ее прочь, новые миссионеры мельком взглянули на них, прежде чем вернуться к религиозной службе. Идя по дорожке из желто-коричневого металла, Джерек и Амелия слышали их голоса, снова поющие песню:

Они пришли к месту, где оставили локомотив и, взобравшись на подножку, в запачканном и разорванном платье, она сказала со слезами в голосе:

— О, Джерек, если есть Ад, я попаду в него.

— Ты обвиняешь себя за то, что случилось с твоим мужем, Амелия?

— А кого же еще?

— Ты обвиняла Джеггеда, — напомнил он ей.

— Махинации Джеггеда — одно дело, моя вина — совсем другое. Я никогда не должна была покидать его. Он сошел с ума от горя.

— Потому что он любит тебя?

— О, нет, потому, что была уязвлена его гордость. Сейчас он находит утешение в религиозной мании.

— Ты предлагала ему остаться с ним.

— Я знаю. Я полагаю, вред причинен. Хотя у меня остается долг по отношению к нему, возможно, сейчас особенно.

— Да.

Они начали подниматься над городом. Снова между ними возникло молчание. Он попытался нарушить его.

— Ты была права, Амелия. Я видел Браннарта. Он замышляет что-то вместе с Латами.

Но она не ответила. Вместо этого она заплакала. Когда он пододвинулся к ней, чтобы утешить, она высвободилась из его рук.

— Амелия?

Она продолжала всхлипывать, пока не показалось место их вечеринки, на которой еще оставалось несколько гостей. Железной Орхидеи было недостаточно, чтобы удержать их — они хотели Амелию.

— Мы присоединимся к нашим гостям?

Она покачала головой.

Джерек повернул локомотив к черепичной крыше их дома, видимого за кипарисами и тополями. Он приземлился на лужайке, и она немедленно направилась к дому. Все еще всхлипывая, она взбежала по лестнице в свои апартаменты. Джерек слышал, как захлопнулась дверь. Он сел у подножия лестницы, размышляя над природой этого нового всепоглощающего чувства отчаяния, которое угрожало отнять у него способность двигаться, но никаких мыслей не приходило в голову. Джерек был подобен раненому зверю, познав жалость к себе и сопереживание к ней, и он, который всегда выражал себя в терминах действия (желание Амелии всегда было законом для него, даже когда он случайно неправильно истолковал его), не мог ничего придумать, ни малейшего жеста, который принес бы ей успокоение и облегчил бы их страдания.

Спустя некоторое время он медленно отправился в постель.

Снаружи за домом, огромные потоки крови все еще падали с необузданной силой с черных утесов, наполняя бурлящее озеро, где плавали, таинственные чудовища и обсидиановые острова с темной сочной листвой, шуршащей на горячем приятном ветру.