Проснулся я только через сутки. Открыв глаза, я с удивлением посмотрел на дату и время, что выдал мне имплантат. Вот это я поспал! За эти сутки меня никто не беспокоил, никто не требовал принять срочные решения, решить проблемы или даже просто не отправлял мне отчетов.

Кира спала рядом, тихо сопя носиком. Сейчас она выглядела как милая безобидная девочка, глядя на которую совсем не скажешь, что перед тобой опытный боец штурмовик, десятки раз смотревший в глаза смерти, и на счету которой сотни убитых врагов. Я не шевелился, боясь потревожить и разбудить подругу. Сколько лет мы уже вместе? Много…

Мне в Кире нравилось то, что она никогда не притворяется. Ни сильнее, ни слабее, ни умнее, чем есть. Если злится — злится честно. Если боится — не прячется за бравадой, а сжимает зубы и идёт дальше. У неё острый язык и привычка шутить именно тогда, когда всем страшно, и в этом есть странная, почти спасительная честность. Она видит мир трезво, без иллюзий, но при этом не становится циничной — просто выбирает жить дальше, даже когда проще было бы опустить руки.

Мне нравится, что она спорит. Не из упрямства, а потому что думает. Потому что ей не всё равно. Она может поставить под сомнение мой приказ, моё решение, меня самого — и делает это не ради власти, а ради дела. И, что хуже всего, чаще всего оказывается права.

Мне нравится, что рядом с ней тишина не давит. Даже молчание у Киры живое — в нём нет пустоты. Она умеет быть рядом так, что не требует слов. И, наверное, больше всего мне нравится, что она не пытается быть героем. Она просто делает то, что считает правильным. Иногда грубо. Иногда резко. Иногда через страх. Но всегда — по-настоящему.

— Чего уставился? — От мыслей меня отвлек голос Киры — Давно не видел?

— Давно — Усмехнулся я — Почти сутки.

— Сколько? — Кира удивленно вскинула бровь, и застыла, видимо проверяя полученную от меня информацию — Ого!

— Да, Денис видимо решил, что нам надо как следует отдохнуть — Продолжая улыбаться, я погладил Киру по бедру, и невольно сглотнул слюну.

— Ты это… Не надо на меня облизываться! — Кира слегка отодвинулась от меня подальше — Я тоже есть хочу, но пока на человечину на меня не тянет!

— Есть? — Удивился было я, но тут же и сам почувствовал жуткий, почти животный голод — Кстати да, пожрать бы не мешало.

— Вот и я о том же. Слона готова съесть. — Моя подруга потянулась, соблазнительно изогнувшись — Так что ты сейчас ко мне не лезь Найденов, всё что окажется у меня во рту, немедленно будет откушено!

— Ладно — Вынужден был согласится я — Вначале поедим, а потом посмотрим.

— Это симбиоты на нас так действуют? — спросила Кира, прищурившись. — Или ты просто вспомнил, что я вообще-то рядом?

— Думаю, комплексно, — честно ответил я. — Симбиот усиливает сигналы, обмен, реакции… а ты усиливаешь всё остальное.

Она хмыкнула и, не вставая, подтянула к себе одеяло, закуталась в него как в кокон.

— Звучит подозрительно научно для попытки соблазнить девушку, — сказала она. — Но ладно, засчитано. Всё равно сначала еда.

Я кивнул. Голод действительно накатывал волнами — не резкий, а тягучий, глубокий, будто организм за сутки сна решил наверстать сразу всё. Имплантат подтвердил: энергорезервы просели, симбиот работал в экономичном режиме, Денис, похоже, намеренно отключил все внешние раздражители, чтобы нас никто не дёргал.

— Он нас запер что ли? — спросила Кира, будто прочитав мои мысли. — Ни одного вызова, ни одного сообщения.

— Скорее, поставил табличку «не беспокоить». Знаешь же его.

— Заботливый у тебя начальник штаба, — фыркнула она и наконец села, потянувшись уже без показной демонстративности, просто по-человечески, сонно. — Ладно. Встаём, милый. А то ещё немного — и я начну есть мебель.

Я поднялся следом, чувствуя приятную тяжесть в теле — редкое ощущение, когда усталость не давит, а отпускает. Каюта была тихой, почти уютной, если забыть, где мы вообще находимся и что творится вокруг. Системы работали ровно, фон — стабильный. Даже симбиот вёл себя непривычно спокойно, будто тоже решил дать нам передышку.

Кира уже одевалась, причем быстро, торопливо. Через несколько секунд она уже стояла в дверях, ожидая, когда уже я закону одеваться.

— Пошли, герой. Узнаем, чем нас сегодня будут кормить. И сколько проблем успели придумать, пока мы спали. И про Зага надо узнать новости. Хотя я уверена, что с ним всё в порядке, если бы было по-другому, нас бы уже разбудили. Догоняй.

Кира открыла дверь и вышла, я усмехнулся и пошёл следом, чувствуя, как внутри снова собирается привычная тяжесть ответственности — но уже не такая давящая.

Коридор встретил нас мягким дежурным светом и почти непривычной тишиной. Не тревожной — рабочей. Такой бывает, когда механизм огромный, сложный, но временно вошёл в ровный режим. Люди на местах, системы держатся, аварий нет. Даже шаги звучали глухо, спокойно.

— Видишь? — бросила Кира через плечо. — Если бы что-то пошло совсем плохо, тут бы уже все бегали.

Я кивнул. Имплантат наконец начал подгружать отложенные отчёты, но Денис, умница, поставил фильтр — только сводка, без деталей, чтобы не захлестнуло разом. Коротко, сухо, по пунктам.

И первый же пункт — Заг. Я остановился на полушаге.

— Жив, — сказал я вслух, раньше, чем дочитал строку до конца.

Кира сразу обернулась, внимательно посмотрела на меня, потом медленно выдохнула.

— Я же говорила.

Дальше шло сложнее. За те сутки, что мы спали, Заг так и не пришёл в сознание полностью, но состояние стабилизировалось. Симбиот удержал тело, закрыл разрывы, перераспределил нагрузку, фактически взяв на себя половину функций. По сути, Заг сейчас жил не рядом с симбиотом, а через него. Медики писали сухо, но между строк читалось напряжение: случай пограничный. Лечение пациента с симбиотом было для них в новинку.

— Он… не умирает, — проговорила Кира тихо, будто проверяя слова на вкус.

— Нет. И не умирает, и не деградирует. Но и не просыпается.

Я пролистнул дальше. Заг находился в изолированном медблоке, под постоянным наблюдением. Симбиот ещё во время наших приключений сформировал вокруг него что-то вроде кокона — не агрессивного, но плотного, реагирующего на любое вмешательство. Попытки отключить или вскрыть структуру вызывали резкий всплеск активности и угрозу каскадного сбоя. Проще говоря — трогать нельзя.

Единственное, что смогли сделать медики, так это заполнить медкапсулу пациента питательным раствором, который симбиот Зага поглощал с немыслимой скоростью. Совсем не так быстро, как после нашего с Кирой купания в помойке трофея, но тоже — быстро.

Кокон рос, увеличившись за эти сутки вдвое, и сейчас почти достигал размеров взрослого человека. Медики проявляли острожный оптимизм, прогнозируя нормальное восстановление моего друга через несколько дней активного питания симбиота. Дистанционное сканирование уже показало, что внутри кокона у Зага отрастали вполне человеческие конечности, и признаков мутации пока не наблюдалось.

Я незаметно выдохнул. Читая эти строки я даже дыхание задержал, и сейчас позволил себе расслабится. Всё-таки симюиот АВАК не только спас Загу жизнь практически в безнадежной ситуации, но и лечит своего носителя, причем лечит с минимальными затратами и гораздо быстрее, чем с этим справилась бы стандартная медкапсула нашего линкора. Новость была отличная, и она сильно подняла мне и так хорошее настроение.

Следующий отчет был… неожиданным. Причем пришел он и от моего имплантата и инженеров корабля.

Отмечена моя устойчивая синхронизация с трофейным кораблём! Я удивленно поднял брови, а затем велел симбиоту вывести полный интерфес на мой виртуальный визор.

— Вот это уже интересно… Смотри что происходит!

Я скинул отчет Кире.

— Он… подключён?

— Похоже на то. Я ведь сразу и не заметил, привык уже за сутки полета к этим значкам. Корабль реагирует на мою биосигнатуру.

Мы пошли дальше по коридору, медленно, почти не спеша. Чем дальше, тем больше данных подтягивалось. Трофейный корабль за сутки изменился сильнее, чем ожидали. После захвата он вёл себя как мёртвый: пассивные контуры, минимальная активность, реакция только на грубые команды. Но примерно через шесть часов после того, как я заснул, структура начала перестраиваться. Не агрессивно, а осмысленно.

Корабль начал выравнивать внутренние поля, убирать боевые конфигурации, отключать ловушки. Некоторые секции буквально «расслабились» — если такое слово вообще применимо к кораблю СОЛМО. Появились устойчивые маршруты, безопасные зоны, даже подобие энергетического «пульса», синхронного с моими показателями.

— Он тебя чувствует, — тихо сказала Кира.

— Похоже на то, — ответил я.

Отчёт Дениса был сдержанным, но между строк читалась его тревога: трофейный корабль больше не воспринимался как просто техника. Он перестал быть мёртвым объектом. И при этом — не проявлял враждебности. Напротив, несколько раз он сам перераспределял питание, стабилизируя узлы исследовательской базы, собранной нашими инженерами в его рубке, когда наши системы проседали. Фактически… помогал.

— Красота, — пробормотала Кира. — У нас теперь полуживой корабль-пришелец, который слушается тебя даже во сне. Что может пойти не так?

Я невольно усмехнулся.

— Всё. Но не сегодня.

Мы как раз дошли до развилки, откуда один коридор вёл к жилым секторам, а другой — в медблок и дальше, к стыковочному отсеку, где держали трофей.

Я посмотрел туда, где был Заг.

— После еды — к нему, — сказал я. — Надо, чтобы он знал: мы рядом. Даже если не слышит.

Кира кивнула, уже без шуток.

— Он упрямый. Вытащит себя. Как всегда.

Потом вдруг усмехнулась, криво, по-своему:

— И, кстати… если этот корабль теперь на тебя завязан, то формально у нас появился самый странный пилот в истории флота. Спящий. Ты же как-то умудрился даже во сне им управлять.

Я усмехнулся.

— Главное, чтобы я не начал летать во сне.

Мы всё-таки сначала дошли до пищеблока — потому что иначе Кира действительно начала бы грызть панели. Еда была простой, почти солдатской, но горячей и неожиданно вкусной. Я ел молча, быстро, чувствуя, как организм буквально оживает, как симбиот перестаёт экономить и начинает работать в штатном режиме. Кира тоже ела сосредоточенно, без обычных подколок — признак того, что мысли у неё уже ушли вперёд, к делам.

Через двадцать минут мы уже шли в медблок.

Там было тише, чем обычно. Медики говорили вполголоса, приборы работали приглушённо, будто боялись спугнуть то хрупкое равновесие, которое там установилось. Кокон Зага занимал почти весь объем медкапсулы. Он действительно вырос — плотный, многослойный, с переливами матового и полупрозрачного, будто сплетённый из живых волокон и биополимеров. Внутри угадывались очертания человеческого тела. Не искажённые. Просто… незаконченные.

Я остановился рядом, не подходя вплотную.

— Привет, брат, — тихо сказал я, сам не зная, слышит он или нет. — Мы тут. Всё под контролем. Ты давай… не затягивай.

Кокон отозвался едва заметной пульсацией. Кира выдохнула сквозь зубы.

— Чёрт… он реально реагирует.

Медик, дежуривший рядом, осторожно кивнул:

— Реакция стабильная. Мы уже несколько раз фиксировали отклик на знакомые биосигнатуры. Особенно на ваши, командир. И… на трофейный корабль.

Я повернулся.

— В смысле?

— Между ними есть слабая, но устойчивая корреляция. Когда корабль меняет режим, кокон слегка перестраивает структуру. И наоборот. Они как будто… слышат друг друга.

Мне это не понравилось и одновременно насторожило слишком знакомым чувством: ощущением, что события снова начинают складываться в узор, который я не заказывал. Мы вышли из медблока молча. Кира шла рядом, непривычно серьёзная.

— Если он проснётся… — начала она и осеклась. — Ладно. Потом.

Я понял, что она имела в виду. Что Заг может проснуться уже не совсем тем, кем был. Но сейчас об этом говорить не хотелось.

Через полчаса нас ждал штаб. Совещательная была почти полной: Денис, инженеры, навигаторы, тактическая группа, медики, двое аналитиков, все командиры десантных подразделений. Усталые лица, но живые глаза. На центральной проекции висела схема сектора — и крупное тёмное пятно, отмеченное как «зона утилизации СОЛМО».

— Итак, — начал Денис, когда мы с Кирой заняли места. — Предлагаю пока не поднимать вопрос трофейного корабля. Это предлагаю обсудить отдельно, со специалистами, когда у них будет готов полный отчет. По уверениям исследовательской группы, они будут готовы примерно через шесть часов. Сейчас предлагаю обсудить другой вопрос.

Денис дождался моего одобрительного кивка и продолжил.

— Пока вы отдыхали, мы собрали и свели данные. В том числе с информационных блоков трофейного корабля, и из тех, что вы добыли на базе СОЛМО. Начну с главного. То, что вы условно называете «свалкой», — это не просто кладбище. Это узел переработки. Туда СОЛМО до сих пор сбрасывают повреждённые корабли, отработанные биоформы, контейнеры с криокапсулами… и всё, что по тем или иным причинам не вписывается в их текущую структуру. Причем корабли сами прыгают в аномалию для утилизации, когда получают команду. Иногда без груза, иногда буксируя несамоходные конструкции или неся в своих трюмах груз. Для них это путь в один конец. Очевидно и то, что вас не преследовали, объясняется именно этим. По логике СОЛМО, корабль, вышедший из-под контроля и зараженный биоформами — автоматически утилизировался. Это надо ещё анализировать, но уже есть версия, что координаты прыжка в аномалию, всплыли первыми при выборе места назначения не случайно. Идем дальше.

На экране всплыли слои сигнатур: хаотичные, рваные, наложенные друг на друга. До боли знакомая картина.

— Там ад, — мрачно сообщил сидящий рядом с Денисом инженер. — Радиоактивный, биологический и энергетический. Но… — он сделал паузу, — там же зафиксированы сотни, возможно тысячи активных криокапсул. Не аварийных. Законсервированных.

В зале стало тихо.

— Люди? — спросила Кира.

— И не только, — ответил аналитик. — Есть сигнатуры, совпадающие с теми, что мы видели у освобождённых биоформ. Вероятно, это отходы интеграционных экспериментов. Неудачные, забракованные или просто «лишние».

Я почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось.

— То есть они там… лежат? Ждут переработки?

— Они уже утилизированы, — сухо поправил меня Денис. — По нашим оценкам, часть капсул ещё активна. Но деградация идёт. Времени немного.

Он вывел следующий слой — траектории патрулей, энергетические выбросы, зоны нестабильности.

— Аномалия патрулируется списанными «охотниками». Пока у них есть ресурсы, они выполняют заданную команду — поиск и уничтожение биоформ АВАК. При этом на биоформы интегрированные в корабли и конструкции СОЛМО они не реагируют. И это шанс. Мы предлагаем разведывательный выход. Ограниченный. Малой группой. Цель — подтвердить состав свалки, оценить риски и, если возможно, начать эвакуацию криокапсул. Хотя бы частичную.

В зале повисла пауза.

— Это может быть ловушка, — сказал кто-то из тактиков. — Причем очевидная.

— Конечно, — спокойно ответил Денис. — Но и шанс тоже. Хочу отметить, что данных по самой аномалии мы собрали так же достаточно. Она не стабильна, но при этом в её пульсации есть окна, которые позволяют прыгнуть туда почти без риска. Там мы можем не только спасти пленников, но и изучить СОЛМО, как нигде в другом месте. Все стадии развития их технологий, их структуру, их производственные мощности, да много чего ещё можем узнать. Не воспользоваться таким шансом — это преступление.

Я смотрел на схему и чувствовал, как внутри медленно встаёт знакомое напряжение. То самое, перед решением. Перед тем моментом, когда понимаешь: если не мы — то никто.

— И когда ближайшее окно? Сколько у нас времени? — спросил я.

— По текущим расчётам — одно стабильное, часов на шесть, будет через одиннадцать часов. Потом активность аномалии возрастёт.

Я кивнул. В голове уже складывалась картина: трофейный корабль, реагирующий на меня; Заг, связанный с системой глубже, чем мы понимаем; свалка, полная забытых, но ещё живых существ. Слишком много нитей сходилось в одной точке.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Готовьте план. Разведка, прикрытие, эвакуация. И чтобы никаких «авось»! Всё должно быть четко и разложено по полочкам!

Я поднял взгляд на всех сразу.

— И да. Это не рейд ради трофеев. Это спасательная операция. В первую очередь эвакуируем наших. Надо парней вытаскивать, даже если они… уже не совсем люди.

Кира тихо усмехнулась сбоку:

— Ну вот. А я только поела.

Я посмотрел на неё и неожиданно почувствовал спокойствие. Тяжёлое, но устойчивое. Похоже, отдых закончился. И впереди нас снова ждала свалка СОЛМО — место, куда сбрасывают тех, кого система сочла лишними.