Кира проснулась от прикосновения к щеке чего-то мохнатого и липкого. Спросонья она перепугалась не на шутку. Моментально привиделось что-то омерзительное в стиле инопланетянина с пастью, измазанной ядовитой слизью. Однако, открыв один глаз, поняла, что это Пипа принесла свою любимую игрушку – лису с пищалками – и положила ей прямо на лицо.

Как только Самойлова полностью открыла глаза, собака взвыла от восторга. Ей явно было скучно. Причем давно. Она томилась от безделья и требовала, чтобы с ней срочно поиграли.

Зашвырнув лису в дальний угол и утерев лицо, Кира попыталась снова заснуть, но из этого ничего не вышло. Пипа сперва пробежалась из одного конца комнаты в другой, цокая когтями по паркету. Она прекрасно знала, как это здорово действует на нервы. Но не сработало. Тогда села напротив кровати и начала страдать, подвывая и горестно вздыхая на разные лады. Самойлову и такими манипуляциями пронять было сложно. Чик в свое время тоже пробовал, но от идеи отказался. Прилет подушки в голову правильно расставил приоритеты.

Пипа от летящей подушки увернулась, но все же решила сменить тактику. Залезть передними лапами на кровать, зарыться головой под одеяло и провести мокрым, холодным носом вдоль бедра хозяйки – прием запрещенный, но безотказный.

От неожиданного прикосновения Кира резко села. Спать расхотелось, зато захотелось обмотать собаку скотчем. Причем всю. Но гуманизм возобладал. Самойлова лишь строго посмотрела на собаку. Та правильно уловила ментальный посыл – еще раз так сделает и будет ночевать на улице. Чтобы не обострять конфликт, Пипа предпочла залечь со слюнявой лисой под кровать.

Кира, как была в пижаме, вышла на балкон. По первым аккордам угадывалось, что сосед посвятит новый день творчеству Листа. Округа дышала покоем, видимо, к такому здесь все давно привыкли.

Самойлова уже собралась вернуться в комнату, но в последний момент заметила на парковке какой-то странный предмет и замерла. Сверху было видно не очень хорошо, мешали ветки сосны, росшей перед домом. Но все же разглядеть удалось. Это была отрубленная свиная голова.

«Господи, – передернула плечами Кира. – Гадость какая! Откуда она здесь? И почему на парковке? Может, собаки откуда-то притащили? Да нет, их еще вечером домой загнали и дверь заперли. Надо спуститься посмотреть, может, мне показалось?»

Она быстро вернулась в комнату и переоделась в шорты и футболку. Вроде бы возилась недолго, но когда вышла из дома, никакой свиной головы на парковке не оказалось.

«Бред какой-то! Неужели галлюцинация? Нет, ну точно была, – она озадаченно оглянулась по сторонам. – Тогда куда она делась так быстро? И кто ее унес?»

Первым желанием было рассказать брату и Кузьмичу. Вообще, такие вещи попахивали чем-то серьезным, наподобие вендетты или оккультизма.

«Интересно, кому такой подарочек? Точно не нам с Кириллом. Мы еще не заслужили. Значит, Ратаю или Кузьмичу. Скорее Ратаю, все же он хозяин. Кузьмич, познавший дзен, технически ни у кого не может вызвать негатива. Если расскажу, заржут, решат, что все выдумала. Или правда, все привиделось? – засомневалась Кира. – Допустим, ветром принесло какой-то старый, мятый пакет. Издалека вполне мог сойти за что угодно. За свиную голову в том числе. И что теперь делать – будить всех или пойти спать?»

Чтобы немного успокоиться и привести мысли в порядок, Самойлова поднялась наверх и снова вышла на балкон. На парковке по-прежнему стояли две машины, больше ничего. Зато за забором начала кипеть жизнь – как в этот момент к воротам Музалевского подъехала грузовая машина, с которой какие-то люди стали сбрасывать доски и уносить во двор. По сути, соседский участок был одной большой стройкой: в углу ютился небольшой жилой домик из силикатного кирпича под двускатной крышей и крошечной верандочкой, а рядом на бетонном фундаменте стоял остов возводимого сооружения. Судя по габаритам, он обещал превзойти соседнее строение раза в три. Все пространство, свободное от строений, было завалено палетами с кирпичом, листами профнастила, разнокалиберным брусом, холмами песка и щебня.

Пока Кира созерцала процесс разгрузки, на участке появился и сам хозяин, слегка полноватый пожилой мужчина невысокого роста. Одет был Муза живописно – в тренировочные штаны с вытянутыми коленками, тельняшку и голубую панамку с ромашками. Если бы Кузьмич его увидел, умер бы от зависти. Вот кто умел виртуозно сочетать несочетаемое.

Его лица с такого расстояния было не разглядеть, но и так было понятно, что тот внимательно наблюдал за работой. Когда же пиломатериал уложили ровными рядами, он пересчитал количество досок и расплатился с одним из мужчин.

Самойлова стояла на балконе в одних только шортах и футболке. Для раннего августовского утра явно легковато. По коже уже давно бегали мурашки, и она вернулась в комнату одеться во что-то потеплее. Натянув брюки и рубашку, Кира тихо спустилась на кухню босиком, чтобы никого не разбудить. Хозяйничать на чужой кухне, да еще в отсутствие хозяина, было как-то неловко. Но выпить что-нибудь горячее очень хотелось. Поэтому она плюнула на условности и сделала себе чай.

Вернувшись с чашкой на балкон, Самойлова стала свидетелем чего-то очень занимательного, но не совсем законного. Один рабочий брал из стопки только что привезенных материалов по одной доске и просовывал в щель под забором в самом углу участка, а второй принимал их со стороны улицы и тут же забрасывал в кузов машины. Муза в этом момент отсутствовал и находился в неведении, на сколько рублей отодвигается его мечта о новом жилище.

Кире стало очень интересно, как далеко простирается человеческая наглость и жадность. Поэтому решила досмотреть представление до конца. Интересно же, рискнут те спереть моментально все или что-то для видимости оставят. И, самое главное, заметит Муза пропажу или останется в блаженном неведении.

Но когда стопка досок уменьшилась на треть, Самойлову спалили. Рабочий, стоявший у машины, поднял голову и встретился с ней взглядом. На свидетелей в столь ранний час он явно не рассчитывал и искренне огорчился. О чем и поведал напарнику за забором. Тому новая парадигма, очевидно, тоже не пришлась по вкусу, и он решил сворачивать процесс разворовывания чужой собственности. Он махнул рукой, а напарник, запрыгнув в кабину, погнал Газель в сторону выезда из дачного поселка.

Кира уже решила, что представление закончилось, но тут из дома показался Музалевский. Перебросившись парой слов с рабочим, он направился куда-то вглубь участка. Но вдруг остановился и уставился на доски. Постояв несколько секунд в задумчивости, хозяин подошел к ним и принялся пересчитывать.

Результаты арифметических действий его явно в восторг не привели, о чем он незамедлительно сообщил шабашнику в довольно эмоциональной форме. Но тот, руководствуясь принципом «чистосердечное признание – прямой путь в тюрьму», не менее эмоционально отверг подозрения.

Завязалась жаркая дискуссия. Из-за дальности расстояния все нюансы диалога Самойловой были не слышны, но «Пи…», «Пи…» и «Я тебя посажу» сомнений не оставляли.

Музалевский очень расстроился. Никакие этюды Листа по каприсам Паганини не могли перекрыть этих воплей.

Жестикуляция становилась все энергичней, а голоса громче. Рабочий мотал головой, как измученная мухами лошадь, и разводил руками, всячески отрицая свою причастность к происшедшему.

Из-за шума на балкон выглянул Антон Платонович. Несмотря на ранний час, Ратай выглядел безупречно. Самойлова всегда завидовала подобной способности некоторых людей. Они в любых обстоятельствах и в любое время дня и ночи выглядели так, будто к выходу из дома готовились минимум за час.

Кира же по утрам сама себе напоминала сову, которую всю ночь терзали кошмары. Глядя на Ратая, она не удержалась и сделала комплимент:

– Как же на вас приятно смотреть!

– Благодарю. Но хотелось бы уточнить, что вы имеете в виду? – решил уточнить польщенный хозяин.

– Вы, Антон Платонович, по утрам так свежи и подтянуты, что можно только позавидовать. Мне, например, чтобы прийти в чувства, надо не меньше часа.

– Открою страшную тайну: мне еще больше. Просто я встал давно. Уже побегал и принял душ.

– Вы бегаете?

– А почему это так вас удивляет?

– Простите, не хотела вас обидеть. Это скорее легкий укол зависти. Никак не могу себя заставить.

– Эх, я бы тоже предпочел провести утренние часы, нежась в постели. Но приходится держать себя в форме. И с каждым годом задача становится все труднее. Одного бега уже становится мало, в прошлом году пришлось приобрести пару тренажеров.

Кира уже открыла рот, чтобы поделиться впечатлениями от посещения фитнес-клуба, как с соседнего участка раздался истошный вопль.

– Что за крик в такую рань? – безмятежно поинтересовался хозяин, облокотившись на перила и излучая благодушие.

– Насколько я поняла эту пантомиму, вашему соседу привезли доски, но, как только он расплатился, их тут же украли.

– Все?

– Нет, только часть.

– Сам виноват, ворота надо запирать. То, что плохо лежит, у нас здесь долго не залеживается. Народ такой. На прошлой неделе у одного соседа ночью чугунную ванну со двора унесли. А машины никто не видел и не слышал. Значит, тащили на руках. Представляете, такую тяжесть на руках нести, тем более быстро, тихо и в темноте?

– Не представляю. Я даже не знаю, сколько весит чугунная ванна. Но здесь история другая: украли те же, что и привезли.

– Вот это мило. И как им все удалось? Ведь Музалевский-то, насколько я понимаю, был дома.

– Под забором по одной доске просовывали, пока хозяин не видел.

– Отчаянные ребята, – похоже, Антон Платонович искренне веселился. – И Муза их в итоге застукал?

– Не совсем. Один из рабочих увидел, что я за ними наблюдаю, и быстро уехал. А потом вышел ваш сосед и заметил, что досок стало меньше. Решил пересчитать и недосчитался. Вот теперь со двора не выпускает второго шабашника и полицией грозится.

– Не дачный поселок, а именины сердца! – восхитился хозяин. – Сколько лет живу, не перестаю удивляться. На ходу подметки режут.

В это время к участку соседа подошла молодая женщина с большой спортивной сумкой через плечо. Она прислушалась к крикам. Потом начала открывать калитку своим ключом.

Лязганье замка услышал рабочий. Он тут же оттолкнул хозяина и с такой скоростью кинулся в сторону распахнувшейся двери, что чуть не сшиб свою «спасительницу». Затем, вылетев наружу, пустился со всех ног в направлении въездных ворот поселка. Проделал это он настолько быстро, что ни Музалевский, ни молодая женщина не успели его задержать и только молча смотрели в сторону удаляющегося силуэта.

В этом момент из-за поворота показалась старушка с вилами под мышкой и собакой на поводке. Первой на нее среагировала женщина с сумкой. Она слегка пихнула локтем Музу, чтобы тот отступил внутрь участка. Тот сделал шаг назад, следом за ним на участок зашла и женщина, после чего калитка с грохотом захлопнулась.

– Ну вот шоу и закончилось, – констатировал Антон Платонович, зябко поеживаясь на утреннем ветерке. – Теперь, скорее всего, будет другое, но не прямо сейчас. Мы успеем перекусить. Пойдемте вниз, я накормлю вас завтраком и сварю отменный кофе.

Хозяин и гостья спустились на первый этаж. За ними семенила Пипа, таща с собой лису, которая пищала на разные лады. Чтобы собака не доставала никого своими страданиями, Самойлова выставила ее на улицу. Чик продолжал храпеть в комнате наверху так, что его было слышно даже из кухни.

– Наверное, стоит разбудить остальных? – предложила Кира.

– Не стоит. Пусть Кирилл выспится на свежем воздухе. А Кузьмич, думаю, давно уже ушел.

– Куда?

– На пленэр.

– Хм, что-то новенькое. У Кузьмича проявилась тяга к живописи?

– Кира, почему вас это удивляет?

– Он уверял, что ничего в живописи не смыслит. Даже картину мне подарил Banksy, поскольку имя автора созвучно с названием сайта Artsy, на котором та продавалась. Других критериев отбора у него нет. По-моему, и имя такого раньше никогда не слышал.

– Он вас дурачил, – усмехнулся Антон Платонович. – Я Кузьмича знаю дольше вашего и с уверенностью могу сказать, что он полон тайн и сюрпризов. Вы еще в этом убедитесь.

Самойлова неуверенно пожала плечами. Спорить не имело смысла. После того как она узнала, что приятель три дня провел в шанхайской тюрьме, шел по красной дорожке на Каннском кинофестивале, плавал матросом на частной яхте, Кира готова была поверить любой истории[1].

– А про какое другое шоу вы говорили?

– Когда?

– Когда мы стояли на балконе. Про вашего соседа.

– Ах это. Дочь к нему приехала. Он с ней не особо ладит. Да и с сыном, собственно, тоже. Стычки у них происходят постоянно, причем довольно бурные. Так что, возможно, мы станем с вами очевидцами еще одного представления.

Хозяин занял исходное положение у плиты, собираясь накормить девушку омлетом. Сказать, что она с детства терпеть не могла это блюдо, у Киры не хватило окаянства. И она покорно опустилась на стул.

Когда-то в детском саду Самойлова по какой-то причине отказалась есть его на завтрак. Но воспитательница была исключительно настойчива и запихнула всю порцию ребенку в рот, не обращая внимания на то, что он не глотает. В итоге несчастная Кира поперхнулась, закашлялась и выплюнула весь омлет прямо на халат мучительницы. После этого женщина возненавидела девочку, а Кира возненавидела омлет.

Не успела она утвердиться за столом, как раздался дробный топот на лестнице, и в кухню ввалился Кирилл. Еще заспанный, лохматый, но чем-то очень довольный.

Он повел носом, потом заглянул через плечо Антона Платоновича, закатил глаза и потер руки в предвкушении гастрономического экстаза.

– Боже! Омлет! Настоящий, пышный. Как давно я такой не ел!

Кулинар опять порозовел от удовольствия.

– А вы знаете, как правильно его готовить? – обратился он к Самойлову. – Весь секрет в одной ложке воды. Всего лишь! Представляете? Такой маленький нюанс, но как от этого все меняется! Секрету меня научили во Франции.

– Дьявол таится в деталях, – мрачно изрекла Кира, передразнивая Кузьмича.

Кирилл вздрогнул и посмотрел на сестру с опаской: как бы та еще чего-нибудь не ляпнула. Но, похоже, хозяин дома не обратил на ее реплику никакого внимания. Ратай выложил на тарелки большие аппетитные куски, посыпал свежей зеленью и поставил перед гостями.

– Ну раз ты давно не ел, жертвую свою порцию тебе, – благородно уступила Самойлова, с еле заметным вздохом облегчения пододвигая к брату свою тарелку.

Пока брат со скоростью голодной акулы поглощал омлет, а Ратай возился с джезвой у плиты, Кира невольно вернулась к событиям сегодняшнего утра. Вернее, к отрубленной свиной голове. Она какое-то время мялась, не зная с чего начать, а потом не выдержала.

– Я утром видела на парковке свиную голову! – выпалила она и посмотрела на присутствующих.

Кирилл перестал жевать и уставился на сестру. Но против ее ожидания, губы у того начали расплываться в широченной улыбке. К сожалению, увидеть лицо Ратая ей не удалось, тот продолжал колдовать с кофе у плиты. Даже не повернулся на ее слова. Вот это было странно.

– Кира, как ты можешь так плохо о соседях отзываться?! – Самойлов чуть не подавился от смеха.

– Вот сейчас вообще не смешно было! Отрубленную. Свиную. Голову. Ты слышишь меня?

– Ну и где она? – брат явно не хотел серьезно воспринимать ее слова.

– Пропала.

– Это как?

– Да вот так. Я ее с балкона увидела. А пока бегала в комнату одеться и спускалась, она пропала.

– Может, собаки утащили?

– Нет, они дома были.

– Ну и какие будут варианты? – Кирилл дернул подбородком в сторону спины Ратая и сдвинул брови.

– Антон Платонович, – окликнула его Самойлова. – А вы ничего такого не видели?

– Нет… – тот обернулся и как-то натянуто бодро улыбнулся. – Думаю, вам это привиделось.

– Я тоже так подумала… – Кира поняла, что лучше тему не развивать. Во всяком случае, пока. – Наверное, какой-то полиэтиленовый пакет ветром принесло, и я решила, что он похож на голову. А пока бегала, его куда-то сдуло.

Брат одними глазами показал, что ход мысли был выбран правильно. Да Кира и сама поняла, что здесь что-то неладно. Явно хозяин дома уже получал такие неприятные сюрпризы. Иначе бы реакция была совсем другой.

«Ну зачем я ляпнула? Кто меня за язык тянул? – начала она терзаться. – Могла же сначала с Кириллом и Кузьмичом поговорить. Решили бы вместе, рассказывать Ратаю или нет».

Самойлова помрачнела и уткнулась лицом в кружку с кофе. Тот и вправду оказался очень вкусным. Но настроение от этого не улучшилось.

Но, как ни странно, Ратай больше никак не дал понять, что тема ему неприятна. Он удобно устроился в кресле с такой же кружкой и завел разговор о какой-то ерунде: зимних ветрах, стаях куропаток в округе, заливных лугах за церковью. Кирилл охотно поддерживал этот светский разговор. Сестра же решила больше в это утро в присутствии хозяина рта не раскрывать. От греха подальше. Так прошло мучительных полчаса.

Но, к счастью, убедившись, что роль гостеприимного хозяина удалась, Антон Платонович куда-то торопливо засобирался.

И очень скоро брат с сестрой остались на кухне одни. Кира уже хотела убрать со стола и вымыть грязную посуду, а потом все же поговорить серьезно с Кириллом по поводу этой проклятой свиной головы, как на пороге неожиданно появилась незнакомая женщина.

Она была весьма колоритна. Фигура больше напоминала архитектурный элемент при входе в парк – гранитный куб, на котором покоился небольшой шар. Сходство усиливалось от очень короткой стрижки и мешковатой одежды.

Весьма недружелюбно вымолвив: «Добрый день», хотя на дворе было только начало десятого, она нырнула в подсобку. Через секунду оттуда послышались грохот и ругань.

– Это Зина, – тихо подсказала Кира, первая сообразив, что происходит.

– Кто? – также шепотом переспросил брат.

– Соседка. Ратай же вчера предупреждал.

– А-а-а… – с облегчением выдохнул Кирилл и откинулся на спинке широкого дубового кресла, чтобы комфортнее было пищеварить.

Но тут Зина внесла на кухню ведро с водой и швабру. После чего осмотрела помещение, как Наполеон осматривал поле перед битвой под Аустерлицем.

Самойлова моментально кожей почувствовала, утро перестало быть томным. Эта женщина сразу дала понять, кто здесь хозяин. Тут же родились воспоминания о нянечке в детском саду. Ее боялись не только дети и воспитательницы, но даже повара.

Судя по лицу брата, у того возникли сходные болезненные аналогии. У обоих одновременно появилось одно и то же желание – незаметно слиться. И они, как Буксгевден и Багратион, сдали свои позиции. Кира, не допив кофе, подхватила собак и отправилась на прогулку. А Кирилл поднялся к себе в комнату.

Утро было именно таким, как любила Кира. Еще холодный с ночи воздух слегка покалывал кожу, но солнце уже начинало припекать. В такую погоду гулять одно удовольствие. Так что имело смысл исследовать окрестности.

Выйдя за ворота поселка, она осмотрелась. В одну сторону дорога вела к трассе, по которой они вчера приехали, в другую – к церкви. Выбирать особо не пришлось.

Самойлова шла медленно, любуясь пейзажем. Вдоль широкой песчаной дороги сначала тянулись старые корабельные сосны, так что ей казалось, будто шла она в хвойном коридоре. Где-то вверху кроны деревьев смыкались и почти не пропускали солнечный свет. Из-за этого здесь было немного сумрачно и прохладно. Но затем лес отступил.

Кира очутилась на большом лугу, где вдали среди молодых березок стояла церковь. За ней виднелись кресты и ограды небольшого кладбища. Вокруг царило безлюдие, не считая одного человека с этюдником немного в стороне от дороги.

Самойлова решила, что видит Кузьмича, которому лавры Шишкина поутру не давали спать спокойно. Но человек был в каком-то странном одеянии и с беретом на голове. Разглядеть лицо с такого расстояния было невозможно, так что Кира решила не подходить. Но вдруг художник оглянулся и помахал ей рукой. Это и вправду оказался Кузьмич. Самойлова, подойдя к нему, аж прыснула.

– Ну ты и вырядился… – протянула она, давясь от смеха и осматривая его со всех сторон.

– А в чем проблема?

– Что у тебя на голове?

– Берет.

– А где страусовое перо?

– Я тебе не Плантагенет.

– Кто?

– Генрих Анжуйский, один из королей Англии. Эх ты, жертва ЕГЭ, никакого кругозора. Это берет художников, а не королей. А творцы были народом бедным, на перья им денег не хватало, так носили.

– Не надо грязи! Я разносторонне развитая личность, только история не входит в круг моих интересов. – Кира сделала вид, что глубоко оскорблена такими обвинениями. – Слава Рембрандта не дает покоя? Талант на мозг давит?

– Нет, просто мне в берете думается лучше. И волосы не мешают.

Кузьмич был обладателем шикарной шевелюры, которой Кира, если признаться, отчаянно завидовала. Но ее приятель относился к своему внешнему виду исключительно наплевательски. Никто не знал, когда парень причесывался в последний раз. Скорее всего, еще в средней школе. И наверное, за него это делали родители – под угрозой отчисления сына из учебного заведения.

– И где же ты его взял? Да и куртку тоже?

– В костюмерной.

– В какой еще костюмерной?

– В нашем театре.

– В каком это «вашем»?

– Я когда-то в театре работал.

– В каком: «Современнике» или на Таганке?

– Откуда такие примитивные штампы? Любительском.

– И как он назывался?

– «Сукины дети».

– Ты о ком?

– Не о ком, а о чем. Ты спросила – я ответил. Это название театра.

– Ты серьезно?

– Почти. Хотели назвать как пьесу Филатова, но общественность взбунтовалась. Режиссер еще предлагал «Чеховщина», поскольку мы планировали ставить пьесы Антона Павловича. Но и это не прокатило. Сказали, что наводит на ассоциации с чертовщиной. Видимо, побоялись, что мы там начнем проводить сатанинские обряды.

– И как назвали в итоге?

– «У рампы».

– Фу, как пошло. Что-то из разряда «У Иваныча», «У Михалыча» или «У тети Сони». Не могли придумать что-то менее затасканное?

– Это не мы, а городская администрация. Да, название так себе, как чебуречная у вокзала. Ну а что поделаешь, кто платит, тот и заказывает музыку.

– И кем же ты там был? Актером?

– Нет. Какой из меня актер? Звукорежиссером. Суди сама.

Приятель отложил кисть и, отступив от этюдника на полшага, состроил упоительную мину и с чувством произнес:

– Кулебяка должна быть аппетитная, бесстыдная, во всей своей наготе, чтоб соблазн был. Подмигнешь на нее глазом, отрежешь этакий кусище и пальцами над ней пошевелишь вот этак, от избытка чувств. Станешь ее есть, а с нее масло, как слезы, начинка жирная, сочная, с яйцами, с потрохами, с луком…

– Погоди. Откуда это?

– Да ты что?! Не знаешь? Это «Сирена» незабвенного Антона Павловича, – сказано было с таким искренним изумлением, что хотелось ответить: «Ах, ну да. Как же я могла позабыть».

Говорил все это Кузьмич так вкусно и сопровождал монолог такими причмокиваниями, что Кира почувствовала, как неприлично заурчало в желудке.

Первый раз в жизни она пожалела об омлете. И зачем только она отдала его брату.

У Самойловой вообще сложилось впечатление, что Кузьмич над ней просто издевается. То он сидел в шанхайской тюрьме, то шел по красной дорожке в Каннах, то плавал матросом на яхте. Теперь еще, оказывается, играл в театре. Кира вообще не могла понять, как человек, не достигший еще и тридцати лет, мог успеть все это сделать. Но Кузьмич говорил так просто и убедительно, что сомневаться в его честности не приходилось. Поэтому она решила больше не задавать вопросов и попыталась сосредоточиться на живописи.

К удивлению, ее приятель рисовал совсем не милую деревенскую церквушку, перед которой стоял, что было ожидаемо, и не тонкие березки на краю леса, хотя те выглядели довольно живописно. А русалку в штормовом океане. Причем персонаж мало походил на диснеевскую милашку. Скорее на мурену: у нее были маленькие, близко посажанные, злобные глазки, бульдожья нижняя челюсть и два ряда мелких острых зубов. Тягостное впечатление усиливал серовато-зеленый цвет кожи, который больше всего напоминал вареную колбасу, забытую в отключенном холодильнике. Ганс Христиан Андерсен в гробу бы перевернулся, да и принц тоже, если бы такое увидели. Но стоило отдать должное автору, нарисовал он неплохо. Чувствовалась экспрессия. С первого взгляда было ясно, что эта русалка только что кого-то утопила. Причем, сделала это с особой жестокостью и цинизмом. А сейчас вынырнула глотнуть свежего воздуха после изнурительной работы. Отдохнуть, так сказать, от трудов тяжких.

– Я не очень поняла, зачем ты вылез на природу и рисуешь такое чудище?

– Смотрю вокруг, успокаивает.

– Представляю, что бы ты нарисовал в возбуждении, – задумчиво протянула Кира.

Кузьмич только покосился на нее, но ничего не сказал.

Откуда-то примчались Пипа с Чиком. Мокрые и все в песке.

– Здесь где-то рядом река? – догадалась Самойлова.

– Да. Только иди за церковь, там брод. Можно собак искупать.

– Они уже его нашли, судя по всему, – отмахнулась она. – Еще успею.

Ее конечно же волновал совсем другой вопрос. Тем более что Кузьмич был не в курсе. Если рядом никто не крутится и не мешает разговаривать, почему бы не рассказать? Тем более он никогда не сомневался в Кириной адекватности. Но зайти она решила издалека.

– А ты что, каждый день выходишь рисовать?

– В принципе, да. Если дождя нет.

– Ничего странного не замечал?

– Ты о чем?

– Ну вообще. В доме, на участке… Не знаю…

– Нет. Я вообще вопроса не понял.

– Понимаешь, встаю я утром, выхожу на балкон и вижу, на парковке лежит отрубленная свиная голова.

– Интересно…

– Так и я о том. Решила посмотреть поближе. Побежала одеться…

– Уважаю.

– Не поняла.

– Обычно девушки визжат, начинают всех будить и сеять панику.

– Кузьмич, ну что за фигня? Откуда у тебя-то такие шаблоны? Чего орать-то? На меня же не стадо вампиров напало.

– Тоже верно. Продолжай.

– Так вот. Выхожу на парковку. И знаешь, что?

– Ммм?

– Ничего! Головы нет.

– Какие версии?

– Собственно, их две. А – привиделось. Б – кто-то успел унести.

– Дальше.

– А дальше я пошла завтракать и рассказала. Кирилл, что типично, начал ржать, как полковая лошадь.

– А Ратай?

– А вот его реакцию я вообще не поняла. Когда я все это рассказывала, он стоял ко мне спиной и даже не обернулся. Вообще не обернулся, пока я к нему не обратилась. А потом как-то наигранно сказал, что мне все привиделось. С чего вдруг такая уверенность?

– Странно.

– Так и я о том! Короче, надо в этом разобраться!

– А надо?

– А не надо? То есть ты хочешь сказать, что когда появляются свиные головы, а потом исчезают, это нормально?

– Так, может, все же привиделось.

– Тем более надо разобраться. Я же теперь не успокоюсь.

– И как?

– Прости, но ты правда тупой или просто решил меня позлить?

– Тупой.

– Волшебно! Надо будет завтра утром залечь в засаду и посмотреть, кто это делает. А потом, кто забирает голову.

– А если не появится?

– А если появится?

– От меня ты чего хочешь?

– Как чего? Со мной пойти в разведку.

– Без проблем.

– Отлично! – от удовольствия Кира хлопнула в ладоши.

Ей захотелось тут же просмаковать детали операции, но в это время к ним приблизилась девушка. Она явно направлялась к Кузьмичу и ничего больше вокруг не замечала. Даже не поздоровалась.

Самойлова с любопытством взглянула на нее. Роста небольшого, не выше метра шестидесяти. Не то чтобы толстая, просто с гипертрофированными женскими формами – пышная грудь, такие же бедра. Но руки изящные и ноги стройные. Светлые, хорошо уложенные волосы, ясные голубые глаза, очень белая, чистая кожа.

«Пельмешка какая-то», – неожиданно для себя как-то раздраженно подумала Кира. А потом скользнула взглядом вниз по своей фигуре. Там, как говорится, взгляду зацепиться было не за что. Единственное, чем можно было похвастаться, – стройность.

– Привет, Ксю, – как-то непривычно оживленно поприветствовал ее Кузьмич.

«О! Так мы еще и Ксю», – Самойлова почувствовала второй укол неприязни.

А пельмешка подошла к нему на такое расстояние, где о личных границах можно было забыть. При этом выражение лица у нее было совершенно телячье. Но Кузьмича ни напирающий на локоть бюст, ни преданный взгляд ничуть не смущали. Он завел какую-то пустую беседу о погоде и природе.

Казалось, он моментально забыл о Кире. Самойловой вдруг стало жутко обидно. Прямо до соплей. Чтобы не показать вида, она подозвала собак и направилась в сторону реки.

Извилистая тропинка привела к нужному месту довольно быстро. Ошибиться было сложно, среди осоки и ивняка вдруг оказался крошечный песчаный пляж. Спустившись к воде, Кира сбросила сандалии и зашла в воду. Ступни тут же погрузились в песок. Река была прозрачной и неспешной. Так хорошо было стоять, зажмурившись и подставив лицо мягкому солнцу.

Собаки, поплескавшись, выбрались на берег и отправились дальше исследовать окрестности. А Самойлова залипла на одном месте.

Помимо воли вспомнилась пельмешка. И тон, каким Кузьмич с ней разговаривал. Было в нем что-то такое…. Кира не могла подобрать правильное слово. Не повышенное дружелюбие, не симпатия. Что-то неуловимое. Ближе всего, наверное, – это интерес к Ксю как к женщине.

Как только Самойлова это поняла, глаза распахнулись сами собой. Благостный настрой вдруг весь улетучился.

«Что за ерунда?! – она попыталась отогнать неприятное откровение. – Я же ему нравлюсь. Иначе чего было целый год у меня на кухне штаны протирать? Или сначала нравилась, потом уже нет? А в гости ходил просто чтобы поболтать в хорошей компании? И так он со мной никогда не разговаривал. А тут прямо целые предложения без запинки выдает. Значит, получается…»

То что получалось, Кире совсем не понравилось. Ушибленное самолюбие, так это, кажется, называется. Она пыталась убедить себя, что ей, в сущности, плевать. Отношения между ними всегда были чисто дружеские, никаких амуров. Так что каждый свободен устраивать свою личную жизнь, как ему заблагорассудится.

Но выходило плохо. От размышлений настроение испортилось еще больше.

Самойлова выбралась на берег, подозвала собак и побрела домой. Когда тропинка повернула в сторону поля, она ожидала увидеть там по-прежнему Кузьмича с пельмешкой. Внутри все как-то неприятно сжалось. Но в округе, сколько хватало глаз, было пусто.

Зайдя в дом, Самойлова обнаружила всех в столовой. Антон Платонович, по обыкновению, стоял у плиты, а брат и Кузьмич с невероятной скоростью уничтожали то, что Ратай ставил в тарелках перед ними.

На этот раз хозяин потчевал своих гостей голубцами. Самойлова еще с детства невзлюбила это блюдо. Она просто не понимала, как можно есть огромные вареные капустные листы. На ее взгляд, вкус у них был просто отвратительный. А выедать только начинку и оставлять их на тарелке нетронутыми ей казалось невежливым. Но сейчас ей было все равно – хоть вареная капуста, хоть жареный пенопласт.

– Садитесь, Кира, я вас тоже покормлю.

– Да, спасибо. Только руки помою.

В санузле она посмотрела в зеркало и постаралась придать лицу беззаботное выражение. Кажется, получилось так же, как с самоутешениями. То есть не очень. Видимо, на манипуляции с мимикой требовалось значительно больше времени. Но нельзя же мыть руки полчаса, пришлось выбираться из ванной как есть.

Усевшись за стол, она приняла из рук Ратая тарелку и начала вяло наматывать капусту на вилку. Когда образовался приличный комок, Кира засунула его целиком в рот и начала медленно жевать. Было в этом что-то мазохистское.

А брат с Кузьмичом уплетали за милую душу. Кирилл, обильно поливая голубцы сметаной, еще и нахваливал на все ладны кулинарные способности хозяина. Он повторялся, но его это ничуть не смущало. Антона Платоновича тоже. Кузьмич же был, по обыкновению, безмятежен.

«Неужели он не понял, что мне неприятно? – мрачно подумала Самойлова, с трудом проглотив полупережеванный лист капусты. – Видимо, нет. В его представлении все нормально. И главное, ничего не предъявишь. Действительно, а что я ему могу сказать? Чего ни скажи, будет выглядеть глупо и унизительно… Так, соберись, тряпка. Ничего страшного не произошло. Может, даже так лучше…»

Второй капустный лист пошел немного веселее. Хотя до душевной гармонии было еще далеко. Но только Кира решила вознаградить себя за мучения начинкой, как вилка брата уже на нее нацелилась.

– Ты же не будешь? – из вежливости полюбопытствовал он и, не дожидаясь ответа, сгреб фарш на свою тарелку.

Объев сестру, он не лопнул, а только блаженно откинулся на спинку стула. Во взгляде сквозила любовь к человечеству.

– Зюзя, по глазам вижу, что тебе требуется общество, – угадал родственник.

– Ну… – Кира сделала в воздухе какой-то неопределенный жест рукой, не обратив внимание на прозвище.

– Понял, – кивнул брат. – Предлагаю сходить за грибами. Несколько дней шли дожди, и их должно быть много. Сейчас переварю, и мы отправимся. Ты хоть грибы собирать умеешь?

– Ну да, неплохо в них разбираюсь. Абсолютно все не знаю, конечно, рядовки и зеленухи мне не знакомы. Но поганки еще никогда не приносила.

– Я не об этом. Искать ты их умеешь?

– А что там искать? Ходи и смотри под ноги.

– Ясно, коллега. Будем учить.

Самойлова только рада была уйти куда-нибудь. Осталась бы сидеть дома, опять бы начала перемалывать в голове свои обиды. Поэтому уже через полчаса она стояла с корзинкой и ножом в прихожей.

– Ты собираешься идти в таком виде? – не понял Кирилл, натягивая резиновые сапоги.

– Фофа, а в чем дело? – удивилась сестра. – Брюки я надела, кроссовки тоже. Что еще надо?

– Ты хочешь, чтобы насекомые падали тебе за шиворот?

– Нет.

– Тогда надевай водолазку.

– Так жарко ведь.

– Это неважно. И захвати шапку или платок.

– А платок зачем?

– Чтобы потом иголки из волос не доставать.

Повязав голову, Самойлова посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на нее смотрело пугало.

– Я в нем такая страшная. Может, я сниму? – взмолилась он.

– Ты что, боишься грибы распугать своим внешним видом? – усмехнулся брат.

«Да нет, не грибы…», – с тоской подумала Самойлова, вспоминая тугую попку в белых брючках и аккуратную укладку пельмешки.

Кирилл предложил зайти в лес не напротив дач, где все уже давно вытоптано, а немного дальше, за церковью. И оказался прав. Место Кире очень понравилось – в основном березы и сосны, изредка попадались разлапистые ели. Подлеска почти нигде не было. Так что продираться сквозь густой кустарник не придется. Кое-где виднелись заросли папоротника и небольшие островки черничника, в основном же землю устилал ярко-зеленый ковер мха.

Несмотря на то что на календаре был только август, в лесу уже чувствовалось приближение осени – запах прелой хвои, кое-где желтели листики березы.

А еще тишина. Если весной и летом со всех сторон кроны деревьев наполнялись гомоном птиц, то теперь смолк даже писк синичек. От этого становилось немного грустно. Самойлова всегда жалела, когда уходило лето. И дело было даже не в том, что погода портилась, а дни становились короче. Просто в душе рождалось чувство какой-то личной потери, как будто это время года уходит навсегда и никогда не вернется. И сколько бы она ни уговаривала себя, что пройдет зима и снова деревья будут зелеными, оно не исчезало.

Кирилла, видимо, такие печальные мысли не терзали, настрой у него был деловой. Не успел он шагнуть в лес, как сразу же включил поисковый режим.

– Зачем ты их здесь ищешь? Тут же тропинка – все истоптано, ничего нет, – удивилась сестра.

– Каждый так думает, потому и не ищет, – ответил Самойлов и нагнулся, чтобы срезать первый трофей. – И чего вас всех куда-то вглубь тянет, не пойму.

Кира смотрела на него с удивлением. Этот пижон, всегда одетый в брюки со стрелочками и замшевую обувь, вдруг встал на четвереньки и полез куда-то в кусты. Она и сама любила собирать грибы, но не настолько. И главное, сейчас ее интересовали совершенно другие вопросы.

Правда, душевными терзаниями с братом она делиться не собиралась. Из него психоаналитик, как из сковородки теннисная ракетка. Скажет, что Кузьмич и так больше походил на предмет мебели, чем на пылкого влюбленного. Так что не велика потеря. Поэтому сконцентрировалась на событиях раннего утра.

– Фофа, я буду разговаривать с твоим задом, если ты не возражаешь, – начала она.

– Зюзечка, ни в коем случае. Он полностью в твоем распоряжении.

– Так вот. Я все о свиной голове думаю…

– Господи, ты опять об этом? Не надоело?

– Нет. И знаешь что? Кузьмич меня в этом вопросе поддерживает.

Брат вылез из-под молодых елочек. К волосам прилипла паутина, истыканная сухой хвоей, а прямо перед глазом свисал на длинной тонкой нити ее создатель. Но Самойлова это ничуть не смущало. В кулаке он сжимал, как молоток, крепкую ножку красавца-подосиновика. Сдув паука, чтобы не мешал смотреть, Кирилл с любопытством уставился на сестру:

– Ты и его успела совратить? Чего тебе спокойно не живется?

– Ты считаешь, что это нормально? Вообще-то, отрубленная голова – это угроза. А Ратай вообще никак не среагировал.

– А как он должен реагировать?

– Ну, как минимум удивиться. Или успокоить, что знает, и объяснить, что происходит.

– В принципе, наверное, ты права. Это правда странно. Но мало ли чего странного на свете бывает. Не разговаривать же об этом целый день?

– А я с тобой об этом целый день и разговаривала. И вообще, чего ты тогда стал надо мной смеяться? Я ему про свинью говорю, а он сидит и лыбу давит.

– Да просто я сразу сообразил, что ты нашла себе занятие. Ты же просто в гамаке лежать не можешь?

– Нет, конечно.

– Тогда я за тебя рад. Хорошо проведешь время. Все, тема исчерпана?

– Не совсем. Мы решили завтра с Кузьмичом посмотреть, кто это делает.

– И что дальше?

– Пока не знаю. Я не думала об этом.

– Вот это самое главное! Не думала. А ты сначала подумай, а потом уже в кустах на заре сиди.

– Господи, ну какой же ты душный. Неужели, когда мне будет, как тебе, тридцать…

– Двадцать девять…

– Колоссальная разница! Только я ее не уловила.

– Поймешь через десять лет.

– Сомневаюсь… Ну так вот. Неужели, когда мне будет двадцать девять, я стану такой же душнилой, как ты?

– Я не душнила. Мне просто всегда надо знать, если я что-то делаю, зачем?

– За шкафом. Какая разница, если это интересно. Ну ладно, мы с Кузьмичом с собой не берем.

– Отлично! – брат с облегчением выдохнул. – Мы грибы вообще собирать будем?

Грибы собирать, конечно, пришлось. Иначе выглядело бы странно, если бы они вернулись с пустыми корзинками. К счастью, тех было действительно полно, и уже через пару часов Самойловы направились домой.

– Скажи честно, почему мы вообще здесь? – полюбопытствовала Кира на обратном пути. – Признавайся, что-то надо от Ратая, да?

– Нет. Я его вижу впервые. Вернее, увидел впервые, когда заглянул к Кузьмичу по дороге пару недель назад.

– Тогда Ратаю что-то нужно от тебя?

– Тоже нет. Что ему может от меня понадобиться?

– Не знаю. Вот и спрашиваю.

– Да что ты все дергаешься? Никому ничего друг от друга не нужно. Мы просто отдыхаем и наслаждаемся обществом друг друга.

– Так не бывает.

– Не забивай голову конспирологическими теориями. Просто получай удовольствие.

Самойлова решила не развивать тему. И так было понятно, что Кирилл ничего не скажет. Но в том, что не все так просто, она не сомневалась.

Обе корзины брат с сестрой поставили прямо на кухонный стол. Увидев богатый улов, принесенный гостями, Антон Платонович возликовал.

– Теперь и картошку с грибами сделаю, и крем-суп из белых грибов, и зразы, – Ратай потер от удовольствия руки, но тут же осекся и над чем-то задумался.

– Что-то не так? – поинтересовалась гостья.

– Нет-нет, все в порядке, – как-то медленно и тихо проговорил хозяин. – Вы идите, прилягте, отдохните. Я один управлюсь.

Явно хозяин вспомнил о чем-то важном и не очень приятном. Но расспрашивать его Кира посчитала неприличным. Действительно, требовалось привести себя в порядок, да и заняться фотографиями с очередной фотосессии было надо. Поэтому она без разговоров поднялась на второй этаж.