В вечерний час на пастбище стало очень тихо. Горлицы бродили по траве в поисках насекомых, небо окрасилось в бледно-розовый, а море, гладкое, как молоко, лежало вокруг скал, утихли даже овцы Габриэля, которые весь день монотонно жевали траву. С затуманенными глазами они в немом возбуждении прижались к колючему забору там, где с одного из столбиков сорвалась рабица.

Овцы Джорджа ничего этого не замечали. Они все еще сидели под Тенистым деревом и поражались.

– Ты справился! – восхищенно протянула Корделия.

Остальные овцы молчали. Их сердца все еще колотились от приключений Мельмота, сверкнувшего ножа, запаха Падальщика и воя собак Мясника.

Мельмот тоже молчал. Он выглядел так, словно все еще скитался по каменоломне. Невероятным образом он стал выглядеть очень молодо.

– Дальше! – заверещал квакающий голос. Зимний ягненок.

Мельмот молниеносно повернул голову.

– Что «дальше», юный травоед?

Испуганный зимний ягненок спрятался за Тенистым деревом.

– Я имел в виду, что было дальше в истории? – проблеял он оттуда.

– Ничего не было, – ответил Мельмот. – История всегда подходит к концу именно тогда, когда кончается. Как вздох. Сейчас. Но жизнь шла дальше, по холмам и болотам, подальше от дорог, вдоль соленых пляжей и сверкающих речек, по туманным горам, где пасутся дикие козы Уиклоу, через разные стада, как сквозь снежинки, аж до самого северного моря, где кончается земля, и дальше – я лишь следовал за ней, бесконечно петляя, как мышь в траве.

– Тогда расскажи о северном море! – проблеяли из-за ствола.

Но Мельмот не слушал.

– Я всегда хотел, чтобы история продолжилась, – прошептал он блестящему черному жуку, который прогуливался по длинной травинке прямо перед носом Мельмота. – В собственной шкуре, не у чужаков, в мире. Но для этого нужен пастух, а он мертв.

Сомкнулась челюсть, и толстый жук вместе с травинкой исчез в зубах Мельмота. Седой баран задумчиво жевал. Моппл поморщил нос.

– Откуда ты знаешь, что Джордж мертв? – внезапно спросила Мапл.

Мельмот взглянул на нее с удивлением.

– А как я могу не знать? Мои птицы знают, воздух знает. Голубоглазый привел своих с затуманенными глазами. Вы разорили огород. Человеческое стадо топчет траву, как ему вздумается. К тому же, – после небольшой паузы добавил Мельмот чуть ли не со смехом, – тот, кто увидел его той ночью, с остановившимся сердцем, всего в крови и с лопатой в туловище, наверняка знает, что он умер.

– Ты был здесь той ночью? – возбужденно проблеяла Клауд. – Ты видел, кто воткнул в Джорджа лопату?!

Мельмот раздраженно фыркнул.

– Не видел, – ответил он. – О, если бы я видел…

– А потом? – перебила Клауд. – Что было потом?

– Ночные птицы еще не начали петь. Я обнаружил его раньше жуков-мертвоедов. Я увидел его, когда жизненное тепло еще не до конца растворилось в темноте.

– А потом? – напряженно воскликнула Мисс Мапл. – Что ты сделал потом?

– Три раза обошел слева, три раза обошел справа, три прыжка в небо, как делают дикие козы Уиклоу, когда умолкает мудрец из их стада. Поставил копыто на сердце. Сложно сказать, где у людей сидит сердце. И есть ли оно у них вообще. Но у Джорджа точно было. Как мне хотелось, чтобы он еще хоть раз на меня взглянул. Издалека. Очень коротко. Просто он знал бы, что я справился. Но я опоздал на один заход солнца. Всего на один. С тех пор как улетела последняя ласточка, я слышал уходящее время, струящееся, как песок на ветру. Думал, время мое пришло. Не знал, что время было его.

Мельмот выглядел подавленным.

Мапл представила его лохматый силуэт в темноте, горящие глаза, плавные движения, сизокрылых ворон на спине. Загадка отпечатка копыта. Она кивнула.

– Волчий дух.

Она четко увидела его перед собой.

Остальные овцы взглянули на нее с беспокойством. Им не нравилось думать о волчьем духе – даже средь бела дня, когда солнце согревало шерсть, а над головами кружили чайки. Мод подозрительно принюхалась во все стороны.

Самые умные смотрели на Мельмота. Постепенно им стало ясно: никакого волчьего духа на выгоне не было. Просто Мельмот. Хотя слово «просто» Мельмоту не подходило. Все про себя размышляли, стоит им бояться Мельмота, как волчьего духа, или стоит не бояться волчьего духа, как Мельмота. Или наоборот?

Стадо охватило беспокойство. Лейн и Моппл, которые отдыхали на земле, нервно подскочили. Больше никто не сдвинулся с места. От Ричфилда, который, как вожак, должен был подавать пример в такие моменты, сейчас было мало толку.

– Пфф! – сказал он.

Пфф? Означало ли это, что история о Мельмоте и волчьем духе до последнего слова была выдуманной? Что одного волчьего духа недостаточно, чтобы вывести Ричфилда из равновесия? Что он просто ничего не понял?

Овцы растерянно переглянулись. Некоторые из них в недоумении заблеяли.

В конце концов всех спас голод.

Пока Мельмот рассказывал о ночи в каменоломне, траву никто не щипал. Они бежали за историей с колотящимися сердцами, они трепетали и надеялись. А теперь все мысли занял проснувшийся аппетит. Хорошо, что истории о Памеле были не такими, как история Мельмота, иначе все уже давно отощали бы. Волчий дух или нет – овцы начали с аппетитом пастись. За работой, когда челюсти пережевывали, губы отщипывали, а ноздри и мысли были сосредоточены на траве, их напряжение растаяло, как туман.

* * *

И тут в шерсти Клауд что-то зашевелилось. Оттуда выбрался ягненок. Ножки дрожали, но его лицо выражало уверенность. Он огляделся на лугу. Мельмот стоял всего в паре метров, словно ожидая.

Странным образом его это не испугало, а лишь придало мужества. Они смотрели прямо друг на друга.

– Они говорят, что ты волчий дух, – все еще робко произнес ягненок.

– Я Мельмот, – ответил Мельмот.

– Значит, волчьего духа нет? – спросил ягненок с широко раскрытыми глазами.

Мельмот опустил к нему свое лохматое седое лицо. Губы изогнулись. Ворона на его спине насмешливо каркнула.

– Но если ты его видел, юный травоед, своими собственными круглыми глазами?

– Я его видел, – серьезно ответил ягненок. – И он на тебя не похож. Он был страшный.

Мельмот с усмешкой фыркнул, но быстро посерьезнел, чтобы ягненок не почувствовал себя глупо.

– Послушай, юный травоед, слушай внимательно своими сформированными ушами, глазами и еще не выросшими рогами, слушай носом, головой и сердцем.

Ягненок даже разинул рот, чтобы лучше слышать.

– Если ты видел волчьего духа, – сказал Мельмот, – значит, ты его видел. Той ночью я был возле Джорджа. Но кто сказал, что там был только я? То был особый пастух, что лежал в покрове темноты. Он побродил по множеству миров, во многих мирах был гостем. Теперь бледные в деревне пляшут и пришла Красная. Черные молчуны напрасно стучат в пастуший фургон, с неба валятся падальщики. Кто знает, кто еще плясал вокруг мертвого тела? Не ты! Не я!

– Корделия сказала, что это фокус, – протянул ягненок. – Корделия говорит, что духов не существует. Но она сама в это не верит! Она тоже боится.

– Это не фокус, – ответил Мельмот. – Поверь Мельмоту, который тоже щипал траву в разных мирах. Духи есть на земле. Ужасы промоин и прихвостни кустов, морские пальцы и соломенные призраки еще самые безобидные. Но плачущий ягненок… Если в тумане кричит плачущий ягненок, то ни одна овцематка не сможет устоять. Им нужно к нему, понимаешь, и он тянет их, как паук в паутину. Оттуда никто не возвращается.

Ягненок вздрогнул.

– Никто?!

– Никто. И береги глаза от красной козы. Если овца увидит рыжую козу, то скоро баран из стада умрет на дуэли, и даже ветер не сможет ему помочь. На красную козу овцам лучше не смотреть. И одинокий аромат… – Мельмот втянул воздух, – одинокий аромат, искуситель носа, овцам лучше не нюхать, юный травоед. Божественный аромат, он как все прекрасные вещи, вместе взятые: травы, молоко и безопасность, аромат заливных лугов по осени, запах победы в поединке, – он влечет и притягивает, он шепчет бархатным голосом. Но лишь одна овца во всем стаде может его унюхать. Единственная. И тогда она последует за ним по долам и по камням, прочь от стада, ни разу не оглянувшись, в болото, пока не дойдет до черного озера в трясине. А в том озере маленький злобный глаз, и он глядит на тебя…

– А потом? – хрипло прошептал ягненок.

– Потом? – Мельмот закатил глаза. – Ничего потом. Дальше злобного глаза еще никто не доходил – по крайней мере, еще никто не ускакал от него целым и невредимым. Устоять перед одиноким ароматом смогла лишь одна овца.

Ворона на плече Мельмота повернула голову и пустыми глазами уставилась на ягненка.

– Ты? – прошептал ягненок.

– Я? – Мельмот подмигнул. – Важна история, а не тот, кто ее рассказывает. Слушай истории, вслушивайся в них, навострив уши, собирай их, как лютики на лугу. Существуют ревущие овчарки, Туллий Безносый, овца-вампир, Пастух Без Головы…

– И волчий дух, – добавил ягненок, у которого перед глазами вновь встала страшная ночь у дольмена.

– И волчий дух, – подтвердил Мельмот. – Волчий дух, мой настойчивый юный духовидец, тоже существует.

И, словно в знак согласия, ворона на его спине расправила крылья и скрылась в закатном солнце.

Мельмот развернулся и прошел мимо принюхивающейся Мод. Он пробежал мимо Корделии и Мапл, мимо Зоры и Сэра Ричфилда, состроившего заговорщическую физиономию. Затем Мельмот исчез в живой изгороди, и в следующую секунду овцам показалось, что странный седой баран им просто привиделся.

Но Ричфилд довольно моргал.

– Мельмот просто решил побродить вокруг, – сказал он. – Всегда любил ночь. Вечно приговаривал: «Жалко тратить на сон». Он вернется. Овцам нельзя покидать стадо – если только они не собираются вернуться, – на всякий случай добавил он.

* * *

После ухода Мельмота выгон показался овцам пугающе пустым, как глубокое гладкое море. Они сбились в кучу на холме и слушали сначала тишину, а затем Мисс Мапл. Мисс Мапл вела расследование.

– Теперь мы знаем, почему Джордж отбился от стада, – сказала она. – В ночь, о которой рассказывал Мельмот, Джордж понял, что его стадо было ложным. Его стадо растерзало Маккарти. Просто представьте: вы живете в стаде, и в один прекрасный день выясняется, что остальные вовсе не овцы, а волки.

Овцы в ужасе уставились на Мисс Мапл. Такая страшная мысль по доброй воле не пришла бы им даже во сне. Лишь зимний ягненок насмешливо мекал.

– Но это было тайной, – продолжила Мисс Мапл. – Волки, которых не так просто учуять, – волки в овечьей шкуре. И правда не должна была выйти наружу. Я думаю, люди так понимают справедливость: когда что-то выходит наружу.

– Откуда? – оживился Отелло.

Мисс Мапл сосредоточенно размышляла.

– Не знаю откуда, – призналась она в итоге. – Если бы мы знали откуда, то могли бы попробовать просто выпустить это наружу.

– Справедливость! – заблеял Моппл, которому понравилась идея просто выпустить что-то наружу. По крайней мере, это звучало нестрашно: небольшой толчок или проворная мордочка Лейн у нужной калитки – и вся история с убийством позади. Но потом он задумался, зачем кому-то запирать за забором справедливость. Она опасна? Только для людей или для овец тоже? Моппл удержался от комментария и сделал овечье выражение лица. На будущее он решил жевать и помалкивать на подобных собраниях.

– Интересно, если подумать, кто в истории Мельмота боялся и почему, – добавила Мисс Мапл после небольшой паузы. – Джордж и Мясник сначала испугались трупа. Это нам известно. Труп – признак того, что поблизости бродит смерть, а смерти боятся все.

Осторожное согласное блеяние. Тема разговора была для овец решительно слишком болезненной. А Мисс Мапл безжалостно продолжала:

– Но потом, когда Джордж и Мясник узнали, что убийцы знают, что они знают, Джордж и Мясник испугались еще больше.

Овцы переглянулись. Кто что знал? Мисс Мапл воспользовалась всеобщим замешательством, чтобы щипнуть сочный золотой лютик и добросовестно его прожевать. Затем она продолжила:

– Почему? Потому что убийцы тоже боялись – боялись того, что все выйдет наружу. Это делает их опасными – как собак. Собаки, которым страшно, в два раза опасней. Собаки, которым страшно, кусаются.

Внезапно Мисс Мапл, кажется, пришла новая идея. Она взглянула на Моппла, который все еще был сосредоточен на пережевывании.

– Моппл, что ты должен был запомнить?

– Все, – гордо ответил Моппл.

Мапл вздохнула.

– А что еще?

Моппл крошечную долю секунды размышлял.

– Король кобольдов, – сказал он.

Мисс Мапл кивнула.

– Теперь мы знаем, почему дети боялись Джорджа – хотя он никому ничего не сделал. Они научились страху от взрослых – как ягнята. Для взрослых Джордж был опасностью, потому что знал их тайну.

Овцы потрясенно молчали. Мисс Мапл по праву считалась самой умной овцой всего Гленнкилла.

– А вдруг это никак не связано со смертью Джорджа? – спросила Зора. – Все-таки они на много лет оставили его в покое – почти на целую овечью жизнь. Почему вдруг сейчас?

Мисс Мапл энергично замотала головой.

– Это должно быть как-то связано. Лопата здесь, лопата там, это слишком необычно. Вообще-то лопаты не опасны. Наша много лет провела в сарае, и ничего не случилось. И тут внезапно два человека умирают от лопаты? Ведь именно так выглядела смерть Джорджа, хотя на самом деле его отравили. Кто бы ни убил Джорджа, он хотел, чтобы вспомнили о Маккарти.

– А что с Мясником? – заблеял Моппл, изменивший своему принципу вечного молчания и жевания. – Мясник знал о Маккарти!

– Мясник, – вслух размышляла Мапл, – Мясник. – Она словно пережевывала это слово. – Мясник себя обезопасил. Вот почему никто не убивает Мясника! Может, они хотели его припугнуть, потому что не осмеливаются подступиться к нему самому? С другой стороны… – Мисс Мапл пошевелила ушами. – С другой стороны, все может быть ровно наоборот. Возможно, кто-то хочет, чтобы все наконец вышло наружу. Может, Джорджа убили именно за этим. И теперь, когда с Джорджем ничего не вышло, они метят в Мясника. Люди в деревне за него боятся. Мы слышали, как они тревожились за него, хотя никто его не любит.

– Это любовная история! – упрямо проблеяла Хайде.

– Если в ней фигурирует Мясник, то нет, – возразил Моппл.

Но Мисс Мапл, казалось, даже Мясника считала способным на любовную историю.

– А почему бы, собственно, и нет? – сказала она. – Все-таки Мясник вроде интересуется Кейт. И он знал, что тогда случилось с Маккарти. Может, это Мясник воткнул лопату в Джорджа, чтобы все выглядело так, словно это сделал кто-то другой? Все вместе! Никто не осмелится его выдать – потому что он себя обезопасил.

От обилия мыслей Мисс Мапл у овец закружилась голова. Куда бы она ни сунула свой овечий нос, новые возможности начинали кружить, как мухи над кормушкой. Даже Мисс Мапл, казалось, устала от своих идей.

– Мы все еще знаем недостаточно. – Она вздохнула. – Нам нужно получше изучить людей.

Овцы решили отдохнуть от напряженной криминальной деятельности в загоне.

После жаркого дня воздух внутри был спертым и удушливым. Жара собрала из всех углов, закоулков и ниш старые запахи. Молодая мышка, которая прошлым летом умерла под деревянным полом. Вспотевший Джордж, сквозь люк на крыше обрушивший на них душистый дождь из сена. Винтик, выпавший из радио и все еще хранивший запах металла и музыки. Кровь и жгучая мазь, капавшие на пол из раны Отелло. Ласточкины гнезда под крышей. Запах машинного масла. Запах многочисленных ягнят. Запах снега. Пыльца с бабочкиных крыльев.

Запахи кружили по загону, как любопытные крысы.

Мапл прислушивалась к ним сквозь дрему. Несмотря на жару, она быстро уснула.

В ее сне было прохладно. Она стояла в ручье, и он ей что-то нашептывал. Журчал, гудел, пел. Ручей рассказывал, что все течет в море и никогда не возвращается. Но Мапл не верила ручью. На его берегу паслось большое стадо роскошных белых овец, и порой казалось, что они по очереди переходили через ручей. Каждый раз на другой берег выходила черная овца. Черная от головы до копыт. Черные овцы тоскливыми глазами смотрели на белых овец на другом берегу, но те, казалось, ничего не замечали до тех пор, пока одна из черных овец, разбежавшись, не перепрыгнула через ручей. Но она не стала вновь белой. Прямо в прыжке она превратилась в большого серого волка. Белые овцы бросились от него врассыпную прямо на небеса. Во сне Мапл твердо решила запомнить, как именно они это сделали, чтобы потом рассказать Зоре. Но во сне Мапл уже понимала, что не сможет уберечь секрет до пробуждения. С неба повеял нервный запах.

* * *

Мапл очнулась от страшного сна, вновь очутившись в темной жаре загона. Запах стада овец! Чужие овцы совсем близко! Лишь секунду спустя она вспомнила, что теперь с ними Мельмот, который сам пах как целая отара полуовец. Видимо, он раньше обычного вернулся с ночного променада. Мапл успокоилась. Она размышляла, почему Мельмот так странно пах, совсем не как знакомые овцы. Возможно, дело было в его скитальческой жизни. Мельмот никогда не жил как все. С какой стати ему пахнуть обычной овцой?

Может, причина в том, что на своем пути он встречал разные стада и недолго был с ними счастлив. Так много начатых овечьих жизней во всевозможных отарах. И ни одну из них не прожил до конца. От этой мысли у Мапл закружилась голова. Неудивительно, что Мельмот пах как много разных овец.

А если дело было в другом? Вдруг Мельмот во время своих скитаний познакомился с овцами – особенными овцами, которые ему очень полюбились, – и он взял их собой в качестве воспоминания, запаха, привычки пастись и голоса в голове. Вдруг Мельмот нашел свое стадо, стадо овец-призраков, которых он на невидимых ниточках аромата привел за собой?

Мапл стало неуютно от этой мысли. Она никогда не сможет окончательно привыкнуть к запаху Мельмота. Ни одна овца не сможет. Чтобы убедиться в этом, она еще раз повела носом, пытаясь учуять странных овец снаружи.

И мгновенно проснулась.

Не Мельмот! Ничего половинчатого, загадочного, необъяснимого. Молодой, плоский, жадный запах. Овцы Габриэля! Совсем близко.

Мапл встревоженно заблеяла.

Ее пронзительный голос мгновенно вернул овец из их снов о сочных лугах обратно в реальность. Тут и там поднимались овечьи головы и начинали озираться по сторонам. Вскоре все стадо Джорджа собралось у дверей загона и наблюдало, что творится на их выгоне.

На них надвигался тесный строй мускулистых шей и жующих голов. Овцам Габриэля как-то удалось вырваться со своего участка пастбища, и теперь они двигались к загону, плечом к плечу и неумолимо. В темноте их тела казались еще бледнее, от них словно исходил тусклый свет. Теперь, когда они не были заперты за колючей проволокой, все впервые увидели, как их много. Они выглядели угрожающе и слегка напоминали трещащие и жужжащие машины, которые осенью ездили по полям.

– Габриэль не умеет строить заборы, – сухо произнесла Зора. – Он плохой пастух.

– Что же нам делать? – захныкала Хайде.

– Ничего, – ответила Корделия. – Останемся в загоне. Сюда они не зайдут.

– Но мы не можем им позволить сожрать весь наш луг! – Моппл был вне себя. – Где же нам утром пастись?! Нужно их прогнать!

– Не видишь, как их много? Как мы их прогоним? – спросила Зора. – Я даже не смогла с ними поговорить.

– Как-нибудь! – упорствовал Моппл. – Они ведь все обглодают! Холм. Клевер на утесе. Травы пропасти.

– Не все травы пропасти, – гордо возразила Зора.

– «Место Джорджа»! – вдруг заблеял Моппл. – Они сожрут «Место Джорджа»!

Овцы испуганно переглянулись.

– «Место Джорджа», – прошептала Клауд. – Все, что нам есть нельзя.

– Мышиную траву, – сказала Мод.

– Овечьи ушки и медовую траву, – выдохнула Лейн.

– Млечник и овес, – протянула Корделия.

Вот так выяснилось, что овцы удивительно хорошо осведомлены, что росло на «Месте Джорджа».

Мысль о «Месте Джорджа» сыграла решающую роль. И ладно бы овцы Габриэля покусились только на их собственность. Но сожрать то, что должно напоминать им о Джордже… То, от чего они отказались добровольно?! Это уж слишком!

– Нет! – яростно заблеял Моппл. – «Место Джорджа» они не получат!

Вот так овцы решили защищать «Место Джорджа».

* * *

Под предводительством Моппла стадо поскакало к «Месту Джорджа». Никто уже не боялся. Если даже Мопплу Уэльскому не страшно, то дело не такое уж и опасное.

Добравшись до «Места Джорджа», они растерянно замерли на месте. Как спасти луг от пасущихся овец?

Но тут у Отелло возникла идея. Он показал им, как встать в кольцо вокруг «Места Джорджа». Овца к овце, плечо к плечу, головы направлены на чужаков. Сам Отелло остался в центре круга. Оттуда он мог помогать оттеснять овец Габриэля, атакующих с разных сторон.

– Теперь просто стойте там, где стоите, – сказал Отелло. – Если они не пройдут сквозь заслон, то не обожрут «Место Джорджа». Все элементарно.

Задача казалась элементарной.

Сперва.

Увидев, как на них надвигается бледный овечий фронт, они вновь засомневались. Некоторые овцы Габриэля уже подняли головы и повели носами в их сторону. Овцы Джорджа постарались излучать решимость. Без видимого успеха. Незнакомый баран что-то проблеял. Затем овцы Габриэля двинулись на них. И зашумели.

– Корм! – блеяли они.

Корм?! Овцы Джорджа неуверенно переглянулись. А что вообще значит – быть «мясной породой»?

Первые овцы Габриэля уже подобрались к оборонительному кольцу и потянули морды к «Месту Джорджа». То, что они там унюхали, показалось им убедительным. Они начали протискиваться меж овец Джорджа, словно сквозь живую изгородь. Моппл в негодовании заблеял. Отелло фыркнул.

Теперь, когда они поняли, где найти лучший корм, овцы Габриэля молчали, обсуждать стало нечего. Неудержимо, как вода, они со своими жуткими глазами на пустых лицах бесцеремонно ломились к «Месту Джорджа». Если бы не Отелло, стадо Джорджа уже сдалось бы. Не только из-за неудержимой толпы, но из-за напряжения. Они не предполагали, что оборона «Места Джорджа» будет такой безмолвной и жуткой.

Внезапно Корделия возмущенно заблеяла: одной особенно коротконогой молодой овце удалось оттеснить ее в сторону и прорвать оборону. Отелло тут же подскочил и энергично вытолкнул оккупанта наружу. Тем не менее он выглядел недовольным.

– Так не пойдет, – прорычал он.

Как бы они ни старались, овцам Джорджа пришлось шаг за шагом отступать. Один лишь Моппл не покинул свою изначальную оборонительную позицию и стоял на ней несокрушимый, как скала. Он боязливо озирался во все стороны, где овцам Габриэля удалось оттеснить его стадо. Лицо Зоры сохраняло стоическое выражение, но задние ноги уже стояли меж запретных трав. Овец Габриэля было просто слишком много. Кажется, «Месту Джорджа» настал конец.

Внезапно Отелло оказался рядом с Лейн.

– Беги! – сказал он ей. – Найди Мельмота и приведи его сюда!

– Где? – Лейн была овцой, которая быстро схватывает суть вещей.

– Не знаю! – раздраженно бросил Отелло. – Где-нибудь!

Звучало не слишком обнадеживающе. Но Лейн обрадовалась, что больше не придется быть живым щитом. Бегать она умела. Лейн была еще и самой быстрой овцой отары. Без лишних слов она протиснулась между овец Габриэля и поскакала прочь. Отелло занял ее оборонительную позицию между Хайде и Мисс Мапл.

– Но как Мельмот уведет их отсюда? – спросила Хайде. – Он же не вожак. Они за ним не пойдут.

– Они за ним не пойдут, – согласился Отелло. – Они обратятся в бегство!

Мапл недоверчиво фыркнула. Даже Хайде состроила скептическую физиономию.

Овцы Габриэля тем временем поняли, что проще встать боком и всем телом навалиться на оборонительное кольцо. Овцы Джорджа застонали.

И тут у Зоры лопнуло терпение. Она изо всей силы ущипнула оккупанта прямо за нежный овечий нос. Овца громким блеянием подала сигнал тревоги. Все незнакомые овцы подняли головы. На секунду повисла угрожающая тишина.

Но затем все продолжили толкаться и давить, давать отпор и сопротивляться. По крайней мере, овцы Джорджа получили секунду передышки. Но в блеянии укушенной овцы слышалась такая боль, такой испуг и отчаяние, что у овец Джорджа отпало желание вновь применять насилие.

И вдруг – внезапно! – овцы Габриэля перестали напирать. Они просто остановились и начали прислушиваться к темноте. Их бока вздымались и опускались, дрожа от напряжения – а возможно, от чего-то еще. Вокруг них, подходя все ближе, в ночи кружило темное тело.

* * *

Позже никто из овец не мог вспомнить, что именно произошло. Побег и сбившееся дыхание, группировка и бросок врассыпную, слепое волнение и напряженное ожидание. Никакой паники, никакой безысходности в движениях. Всегда предстояло сделать еще один шаг, единственно возможный шаг. Где-то снаружи кто-то незримый – его присутствие не ощущалось, но предполагалось – мастерски их оберегал.

Спустя короткое время – это точно случилось быстро, ведь их дыхание уже успокоилось, а сердца стучали лишь от волнения – все овцы снова собрались там, где им и место: овцы Джорджа в загоне, а овцы Габриэля за колючим забором.

На скале, восторженно сверкая глазами, стояла Лейн, самая быстрая овца стада, и мечтательно вглядывалась в ночь.