Дом Бога Отелло нашел без труда: самый большой в деревне, высокий и остроконечный – в точности как описывала Клауд. А вот пробраться внутрь оказалось куда сложнее. В отличие от остальных домов, он освещался снаружи. Лишь в дверной арке зияла тень. Отелло навострил уши. Где-то вдали скулила собака и играла музыка. И больше ничего. Отелло бодрой рысью пересек освещенный двор. За ним скакали две длинные овечьи тени, а третья, длинная и очень бледная, шла следом. Даже вчетвером они передвигались практически бесшумно.

В тени двери Отелло вновь остался один и принюхался. Снаружи пахло улицей, автомобилями и бархатной летней ночью. Изнутри сквозь щели на свободу рвались прохладные, терпкие и щекочущие ноздри запахи.

Никаких людей, ни одной живой души.

Или нет?

«Если ты начнешь себе доверять, то нужно с этим заканчивать», – прошептал голос в его голове.

Отелло вновь принюхался. Возможно, парочка мышей. Точно ничего крупного. Его беспокоила лишь сама дверь. Он еще ни разу не встречал настолько высокую и широкую дверь. Ручки располагались так высоко, что он не дотягивался на них, даже встав на задние ноги. Такое ощущение, что за этой дверью жил великан. «Бог велик, – подумал Отелло, – но все же не до такой степени».

Может, ухватиться за ручку зубами? Он уперся передними ногами в дверь и вытянул шею. Дверь поддалась. Несильно, но этого было достаточно, чтобы Отелло понял: дверь была открыта, а дверные ручки излишни.

Он вновь опустился на четыре ноги и пригнул голову. Его бараньи рога без труда протаранят и откроют высокую дверь.

Прислушался.

Тишина.

Отелло поставил внутрь, на холодный гладкий камень, сначала одно копыто, а затем второе. Он уже хотел шагнуть задней ногой, но в голове вновь раздался голос.

«Каждый путь, по сути, два пути», – говорил он.

«Туда и обратно», – подумал Отелло. Он оцепенел.

«Путь назад всегда важнее», – добавил голос с легкой усмешкой.

Черный баран нетерпеливо фыркнул. Он разозлился сам на себя. Если дверь можно было открыть от себя, то далеко не факт, что она так же легко откроется в обратном направлении.

Отелло отступил на пару шагов, задняя часть туловища вновь оказалась освещена и отбросила три длинные тени. Опустил рога. Затем он бросился вперед. Рывок – удар – парад-алле с высоко поднятыми рогами. Элегантная последовательность движений, заслуживающая восхищения в любом бараньем поединке.

Тяжелая деревянная дверь широко распахнулась. На мгновение Отелло увидел залитые лунным светом скамьи, парящие колонны, высокий купол. Манеж?

Дверь захлопнулась, подняв пыль. Перемахнула через дверной проем наружу. Снова назад. Снова вперед. Туда-сюда. Теперь он был уверен: открыть дверь изнутри так же легко, как снаружи.

Отелло дождался наступления тишины в тени входного портала. Затем он стал ждать дальше. Его гнев сменился ледяным терпением. Скоро он вызовет Бога на дуэль за всю боль, страдания, жадные и равнодушные глаза этого мира.

Когда он встал на гладкий каменный пол, а дверь отрезала свет за его спиной, Отелло забеспокоился. Слишком многое здесь напоминало ему цирк. Орган, на котором можно сыграть веселенькую мелодию для ужасных вещей. Пустые скамейки для зрителей. Подиум. На нем стоял реквизит для представления: микрофон, кафедра, маленькая скамеечка. Частокол железных прутьев и горящих свечей. Отелло живо представлял, как несчастных день за днем гоняют через эти препятствия. На потеху зрителям. Без сомнений, Клауд тогда тоже пришлось пройти через это представление. Отелло радовался, что разыскал Бога. Зрелища пора прекращать.

Он скакал меж рядов скамей. Толстый красный ковер приглушал стук копыт. Красный ковер – только для артистов. Людей. Горе тому зверю, кто по неосторожности поставил на него ногу! Теперь Отелло было все равно.

И вдруг он услышал звук. Тихий замученный звук, как от плохо смазанной двери. Или это какое-то животное? Человек? Отелло осторожно вглядывался вглубь рядов скамей. В лунном свете перед глазами плясала густая пыль. Сзади стояла подставка. А на ней, скорее мертвая, чем живая, висела человеческая фигура. Звуки издавал этот человек? Отелло поежился: неужели жертва метателя ножей? Это не выглядело несчастным случаем. Кто бы ни кинул нож, он точно знал, что делал.

Когда Отелло подошел еще ближе, то понял, что звук не мог исходить от человека. Клауд права. Кровь не чувствовалась, и Отелло сразу понял почему: фигура была вырезана из дерева.

Удивительным образом Отелло это не успокоило. Он знал, что люди умеют делать штуки из дерева. Но почему они захотели делать такие штуки, лежало за гранью овечьего понимания.

Где-то в доме Божьем скрипнула дверь.

Шаги.

Бог?

Длинноносый возник на другом конце помещения через боковую дверь. Он нес маленький танцующий огонек.

Отелло беззвучно, как тень, скользил меж скамеек. От полоски лунного света к стене. Там стояла деревянная кабинка. А перед ней – тяжелый бархатный занавес. Там пахло камнем, деревом и пылью, и еще немного страхом. Отелло колебался.

Танцующий огонек приблизился.

Отелло поднялся по деревянной ступени и спрятался в кабинке. Складки занавеса колыхались. Туда-сюда.

Но человек прошел мимо.

«Он знает не все!» – с торжеством подумал Отелло.

Четырехрогий не шевелился. Когда занавес успокоился, он осторожно огляделся в кабинке. Скамейка. Сбоку решетчатое окошко. Наверное, для проветривания. Перевозка для людей? Запах похожий. Здесь люди боялись.

Снаружи раздался металлический звук. Довольно далеко.

Отелло решился взглянуть. Помещение отлично просматривалось между складок ткани.

Длинноносый стоял на подиуме. Он вяло ковырялся в подставке для свечей, то и дело поглядывая на часы. Он нервничал.

Какое-то время ничего не происходило.

Затем снаружи послышался скрип, шелест по гравию был все ближе и ближе.

Бог с нетерпением обернулся.

Большая дверь резко распахнулась, скользнула по камню и застряла на неровном полу. Содрогнулась от удара. В открывшийся проем ударил свет, но не холодный лунный, а желтый свет прожектора во дворе.

Отелло напряженно ждал. Снова скрип и шелест. В свете возникла фигура размером с ребенка, но такая широкая, что еле прошла в дверь. Фигура катилась. Причудливая смесь машины и человека. Коренастый черный силуэт с венцом спутанных волос, золотистых от света прожекторов. Катился. На гладком каменном полу уже беззвучно. Неподвижно, но все же проворно, почти паряще. Сбивающий с толку аромат металла и горького лекарства. Масла и заживающих ран. А еще знакомый запах.

– Хэм! – Длинноносый мягко улыбнулся. – Как здорово, что тебе уже лучше. Как здорово, что ты и в горе пришел ко мне.

Он засунул руку в теплый ароматный воск. Но ни один запах не мог перекрыть вонь горького пота, который внезапно из него потек.

Отелло сразу понял, что Бог ненавидел Мясника больше всех, вместе взятых, больше, чем он ненавидел Джорджа. Мясник, похоже, тоже об этом знал. Ростом с ребенка, он проехал прямо к деревянной фигуре, даже не поднимая глаз.

– Я не к тебе пришел, – сказал он. – А к нему.

Второй дернул плечами, словно внезапно замерз. Он молчал. Так Отелло понял, что Бог тоже боится Мясника.

Пока Хэм молча разглядывал деревянную фигуру, Длинноносый нервно забился в нишу. Он ждал, когда Мясник уберется. Отелло осторожно выглядывал из-за тяжелого занавеса в нише и тоже ждал. Время шло, и Отелло почуял, что Длинноносый нервничает все больше.

Наконец, стул Мясника на колесах развернулся. Он бесшумно покатился к двери, скрипя, перебрался через порог и поволочился по двору. Облегчение дрожащим туманом повисло в воздухе. Бог осторожно шагнул к двери. Высунул нос наружу. Ему пришлось всем телом навалиться на дверь, чтобы сдвинуть ее с камня. Когда дверь закрылась, а золотой свет был изгнан, Длинноносый сразу почувствовал себя намного лучше. Даже начал насвистывать.

Он сквозь ряды скамей шел к кабинке Отелло, и в лунном свете его странное платье было похоже на воду. Отелло пригнул шею, но все же Бог что-то заметил. Он остановился прямо перед коробком. Рука открыла занавес, мягкая ткань зашуршала. Отелло опустил рога. Коробок затрясся, но внутрь не падал свет. Бог зашел в кабинку с другой стороны, а Отелло решил, что пора уходить.

Но едва он развернулся, под копытами заскрипели доски.

– Ага! – воскликнул Длинноносый. – Ты здесь. Прости, что пришлось ждать. Но ты видишь, как тут все. Один раз не закрыл церковь на ночь, а он уже тут как тут! – Длинноносый засмеялся.

Отелло стоял не шелохнувшись.

– Хочешь исповедаться? – Голос цепко сочился, как сосновая смола.

Отелло молчал.

– Шучу! – прошептал Бог сквозь деревянную решетку. – Я очень рад, что ты здесь. Уже испугался, что ты не придешь. Но дело, знаешь ли, важное. С Джорджем я держал рот на замке. Второй раз так делать не буду. У меня ведь тоже есть совесть.

Отелло непроизвольно хмыкнул.

– Не смейся, – протянул Длинноносый. – Просто оставь Хэма в покое. Я не знаю, ваших ли рук дело на скале. Если да, то это страшная глупость. Но хватит уже, слышишь? Заруби себе на носу: если умрет Хэм, все выйдет наружу. К тому же он не опасен. С чего бы ему внезапно что-то делать? У него есть камера, мясная лавка и телевизор, и его все устраивает. Нет-нет, из-за Хэма не беспокойся.

По голосу Бога было слышно, что он очень волнуется за Хэма. Отелло это показалось странным, ведь он только что учуял, как Длинноносый ненавидит Мясника. Отелло начал задумчиво жевать кусок кожи, свисавший с обивки скамьи. Внезапно он перестал бояться. Он даже захотел, чтобы его заметили.

– Кейт, – сказал Бог, – тут все намертво. Пока Кейт здесь, Хэм попридержит коней и не станет наводить панику. Особенно теперь, когда она вновь свободна. Он, наверное, даже спасибо скажет, что Джордж мертв. Оставь Хэма в покое, слышишь?

Отелло кашлянул. Длинноносый воспринял это как знак согласия.

– Я рад, что ты такого же мнения, – сказал он. Внезапно его лицо оказалось вплотную к деревянной решетке. – Что же касается травы… – прошипел он.

Отелло тоже приблизился к деревянной решетке и оказался всего в нескольких сантиметрах от носа Бога. Нос Бога беспокойно принюхивался. Отелло удивился, что внезапно тот заговорил о таких разумных вещах, как трава.

Но Длинноносый перестал говорить. Он смотрел на решетку, сверкая глазами.

– Это ты? – спросил он.

Отелло молчал. Внезапно Бог выпрыгнул из своего ящика и резко дернул занавес. Отелло в лицо ударил лунный свет. Мгновение они стояли не шелохнувшись. Затем Отелло заревел, и жуткий воинственный рык эхом раздался по залу.

Длинноносый издал тонкий, визглявый звук. Он побежал меж скамей, споткнулся, вновь поднялся на ноги, неуклюже перепрыгнул через металлическую подставку со свечами и скрылся за маленькой дверью, откуда пришел. Отелло довольно смотрел ему вслед.

Когда Отелло уходил из дома Божьего, рядом с ним вновь бежали две овечьи тени, а длинная и очень бледная скакала перед ним. Но ночные птицы на деревьях видели нечто странное, нечто, до основания разрушающее световую симметрию. Ведь была еще четвертая тень, и она на некотором расстоянии скакала за спиной Отелло. Очень лохматая тень с длинными закрученными рогами.

* * *

Как облака, сытые и безмятежные, как облака, сладко пахнущие многообразием юности, они паслись в утренних сумерках. Ничего не подозревая о ночи, расстелившейся по траве. Под дольменом она еще осталась, эти глаза, как мертвые звезды на костях, – неудивительно, что они не блестели. Он знал, что дольмен построен для смерти, пастуший фургон смерти, без колес, разумеется, ведь смерть умеет ждать. Там раздавался монотонный распев тухлых клыков. Чтобы доказать терпеливость смерти, лопата не нужна.

По ту сторону дольмена паслась молодежь, свои, молодежь с сильными суставами и бурлящей радостью в животе, но такая глупая, такая глупая, что за это счастье их можно было лишь пожалеть. По ту сторону дольмена был выгон, которого быть не могло, – возвращение. Он искал его по всему свету. Под гладкими камнями, за спиной у ветра, в глазах ночных птиц и в тихих водах прудов. Там он встречал лишь самого себя, и это общество его быстро утомило – раз уж он не мог найти возвращение. Возвращение было тропой. Он все это время носил ее с собой, но лишь на кончиках волос, где ее холодил дождь, где щекотало, а он не замечал. Слишком много паразитов в шерсти, и сложно отличить возвращение от одного из них.

«Путь назад всегда важнее», – шептала листва. Она повсюду рассказывала одно и то же, и ей можно было верить, этой душистой, дышащей шерсти мира, пусть она всегда исчезала, убегая от коричневого. Но когда воздух начинал пахнуть холодным дымом, когда улетали ласточки, когда наступали темные дни, коричневое все-таки начинало стелиться по земле. Нужно было следить, чтобы оно не цеплялось к копытам и не ползло по ногам, как маленькие пауки. Ноги зудели, не нужно думать о пауках. Они пытались остудить сердце, заползали ему в нос. Листва оказалась права. Даже когда улетали ласточки, она шептала из живой изгороди, из кустов остролиста, из ненасытного плюща в подлеске, из молодых сосенок и его собственной зябкой души: «Путь назад всегда важнее». И он всем им верил. Он верил и воронам, которые спасали его спину от паразитов, но не трогали возвращение. Черные крылья на спине, колючие блестящие глаза. Ведь даже ласточки возвращались назад вместе с листвой.

И вот дорога свернулась, как мокрица, остался всего один шаг. За этим шагом паслись они, похожие на облачка зимнего дыхания, теплые и живые в пустом мире. Он увидел среди них Черного, со свирепой душой и множеством ран под шерстью. Черный теперь был своим. Кто мог сделать так, чтобы кто-то стал своим? Джордж так умел, объединять и разъединять, лучше, чем любая овчарка. Джордж смог бы загнать его, всех разбредшихся овец прямо к возвращению. Но Джордж заглянул слишком глубоко под дольмен. По камням и по ногам. Он увидел того, кто был как отражение в зеркально-гладкой воде, и видел, как шерсть на животе беспомощно обвисла. Но рога были извилистыми, как тропа, закрученными и гордыми, как его собственные.

Его душа поскакала галопом.

Но он стоял на месте. Стоял и смотрел. Всего шаг, один-единственный шаг. Никто не предупредил, что этот шаг невозможен. Печаль, от которой хочется выть на луну, как делали вороны, думая, что он не видит. Не было моста, по которому можно было пройти, не было брода, где вода была бы меньше. Утонуть на последнем шаге он не ожидал. Рога, словно винты, вкручивались в уходящую ночь. И все же, все же… Брод можно создать: словами, старыми словами, бережно пронесенными в душе сквозь все эти годы, выверенными, как заклинания, снова и снова. Он начал их искать. Но душа стала большой, запутанной и узкой, как все дороги, по которым он прошел, и он не мог найти слова. Но он должен. Идти нужно быстро, ведь шерстистые так же мимолетны, как зимнее дыхание, а под дольменом уже сидел безмолвный пастух, и его голубые глаза блестели. День медленно занимался над морем и грозил прогнать его, как прогонял прошлые четыре дня. Пятый день. Пятый день был днем возвращения. Он колебался.