Декабрь 1990 года

За весь первый семестр я ни разу не думала о самоубийстве. Это подтверждало теорию одного психиатра о том, что безделье не идет мне на пользу. Я купила подержанный велосипед и исправно колесила на нем из кампуса в библиотеку и на лекции. Готовила я себе сама и ела обычно, положив рядом с тарелкой раскрытую книгу. Я ходила на свидания с самоуверенным гребцом-третьекурсником, и еще мне нравился улыбчивый шустрый первокурсник с химического факультета, с которым мы наконец-то поцеловались на последней дискотеке перед Рождеством. Я изучала поэмы «Беовульф» и «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» и ходила на семинар, который вела женщина приблизительно того же возраста, что и вышеупомянутые тексты. Она выслушивала студентов с безмятежным выражением лица и закрытыми глазами, которые не соизволяла открыть даже тогда, когда разносила наши доводы в пух и прах.

Эдвард почти каждый вечер звонил мне на телефон, стоявший у подножия лестницы. В первый раз я помчалась к трубке сломя голову, уверенная, что кто-то умер. Мои родители выбрали для звонков вечер четверга, и они были не из тех людей, кто нарушает расписание.

– Я просто хотел убедиться, что ты пережила неделю первокурсника, – сказал Эдвард.

– Я ценю твою заботу.

Я сидела на ступеньках и смотрела на свое отражение в дверном стекле. И улыбалась.

– А как ты пережил возвращение в дебри законов? – спросила я.

– С трудом. Но вернуться было приятно.

Позвонив следующим вечером, он представился моим парнем.

– Он не мой парень, – возразила я, думая о химике, который в этот момент сидел у меня в комнате перед поставленным на паузу видеомагнитофоном.

– Ну хорошо, тебе звонит не твой парень. Ты можешь взять трубку?

– Это твоя соседка подходила к телефону? У нее приятный голос, – заметил Эдвард.

Мимо меня прошел второкурсник и хлопнул дверью.

– Привет, не мой парень. Теперь так будет повторяться каждый день?

– Не знаю. А ты против того, чтобы я звонил?

– Да нет. С чего бы мне вдруг возражать?

– Ну мало ли. Может, я понапрасну отнимаю твое время, когда ты могла бы… что? Читать очередную поэму?

– Между прочим, я прочитала сегодня, что Чосер изучал право.

– Как все лучшие люди.

Ты бы хотел, Найджел, чтобы наши разговоры были более глубокомысленными? Но мы просто болтали о том о сем: говорили о похмелье, рефератах, пересказывали друг другу сплетни. Я не спрашивала Эдварда о его подружке. А когда раз-другой упомянула о своем химике, он ненадолго замолчал, а потом заметил:

– У тебя голос счастливого человека.

На самом деле я такой и была.

* * *

На рождественские каникулы Эдвард вернулся в винный магазин. А я снова работала в книжном, простояв три недели за кассой, так что руки мои шелушились от наличных, пакетов и наклеек. Дверь на улицу постоянно держали открытой, чтобы покупателям удобнее было заходить. Я старалась как можно больше времени проводить в детском отделе на втором этаже. Отработав смену, я спешила на вокзал, лавируя между покупателями и гуляками на Маркет-стрит, рождественские огоньки расплывались под моросящим дождем. Мы с Эдвардом собирались увидеться накануне Рождества, но в то утро я проснулась с тяжестью в ногах, не способная сделать и шагу, простыня намокла от пота.

Родители перенесли празднование Рождества на двадцать седьмое – привилегия, к которой привыкаешь, будучи единственным ребенком в семье. Утром я доковыляла до подарков и принялась развязывать ленточки. Среди одежды и книг на следующий семестр лежал подарочный пакет с изображением собаки, тянущей санки, и надписью: «Такса на снегу».

– Как-то не очень похоже на тебя, – сказала я маме.

– Это принес мальчик из Дентона.

– Когда?

– Накануне Рождества. Ты спала.

– Можно было и разбудить меня.

– Ты плохо себя чувствовала.

– Да, но… Я бы проснулась ради такого случая.

В пакете оказались бутылка шампанского и плюшевый мишка в свитере Оксфордского университета. На бирке Эдвард написал: «Знаешь ли ты, что Эдуард III пожаловал Чосеру по галлону вина в день пожизненно за его заслуги в литературе? Я жалую тебе на Рождество бутылку шампанского. С любовью, Эдвард». Я не купила ему подарок и теперь, сидя с медведем в руках, гадала, хватит ли у меня сил за двадцать четыре часа исправить это упущение.

А у меня было в запасе только двадцать четыре часа, потому что завтра Эдвард будет отмечать день рождения и я наконец-то увижусь с ним.

Меня обрадовало то, что у тебя нет друзей, Найджел. Во всех статьях приводится одна и та же скупая информация: дескать, ты сторонился людей, предпочитая проводить время с семьей. Коллеги уважали тебя, но тебе не о чем было с ними говорить. В лучшем случае ты мог рассказать о соседе, который однажды одолжил у тебя газонокосилку.

Вероятно, я должна была сделать из этого вывод, что ты считал друзей необязательным, бессмысленным дополнением к своей замечательной жизни. Но мне бы хотелось думать, что ты пытался с кем-то подружиться, но не добился успеха. Мне нравится представлять, как ты сидишь в гостиной, пол которой устлан ковром, не зная, как правильно держать бокал. Ты говоришь либо слишком громко, либо слишком тихо. Хозяева переглядываются, когда ты уходишь в туалет. Ты в самый неподходящий момент заводишь разговор о полицейской службе. Произносишь такие ужасные слова, как «изнасилование», «телесные повреждения», «пятна крови», совершенно неуместные в светской беседе. Больше тебя в гости не приглашают.

Посмотри на моих друзей, набившихся в спальню Элисон, и ты поймешь, чего был лишен.

Мы вчетвером держались вместе с одиннадцати лет, когда оказались в одном классе. Нас никак нельзя было назвать спокойными, мы принимали все слишком близко к сердцу. Каждый из нас был в чем-то особенно хорош: Линдси играла в нетбол, Элисон – на флейте, а Киаран – в школьных спектаклях; все то, что ты пробуешь в детстве, надеясь найти дело по душе и стать тем, кем должен стать. Мы вместе прошли через все школьные мучения. Сдавали экзамены, теряли невинность, по очереди обсуждали всех своих одноклассников (а потом обсуждали снова, уже по второму кругу). Так радостно было видеть всех троих тем вечером, как будто я сумела догнать их. Хотя друзья и навещали меня в больнице – заваливали видеокассетами и романами, стараясь ничем не выдать, как весело проводили время в мое отсутствие, – я не могла избавиться от ощущения, что они смотрят на меня настороженно, с подозрением. Когда-то я рассказывала им обо всем: ужасном сексе, угасшей родительской гордости, успехах и неудачах. Но я не могла поделиться с ними тем, как устала от себя самой, от непомерных усилий, требующихся, чтобы одеться, поесть, с кем-то общаться. Мои друзья стали взрослыми, самостоятельными людьми, они жили отдельно от родителей, ходили на лекции и вечеринки. А я превратилось в человека, которому нужно принять лекарство просто для того, чтобы выйти из спальни.

Так что, Найджел, ты в чем-то прав насчет дружбы: это не всегда просто.

День рождения Эдварда был для всех удобным предлогом, чтобы сбежать с очередного семейного ужина. Мы собрались дома у Элисон: отсюда было ближе всего до города и ее родители меньше других интересовались нашими делами. Я сидела на кровати с бокалом вина и косметичкой на коленях. Я хотела сделать глаза, как у певицы Сюзанны Салли, с черными стрелками.

– Ты не знаешь, Эдвард еще не расстался со своей девушкой? – спросила я у Элисон.

– Изабель, – вздохнула Линдси.

– Я просто спросила. Брось, Эл, ты должна мне сказать.

Элисон подняла руки:

– Я уже говорила. Мне очень жаль. Я думала, что они разбежались еще весной.

– У тебя ужасные источники информации.

– Кстати, она довольно милая, – заметила Элисон.

– Лучше, чем Изабель? – уточнил Киаран.

– Это не так уж и трудно.

– Я тоже милая, пока не узнаешь меня ближе.

– А как там твой химик? – поинтересовалась Линдси.

– С химиком дело продвигается медленно, – ответила я, и это была чистая правда.

Я великодушно предоставила ему целую неделю многообещающих улыбок, тихих вечеров, прогулок по кампусу за сидром и чипсами. Но мы все еще проводили время, сидя на моей кровати, полностью одетыми, целуясь и просматривая фильмы, которые мне потом приходилось перематывать.

– Эдвард и его подружка все еще вместе, – сказала Элисон. – Насколько мне известно.

– Но они хотя бы счастливы?

– Можешь сама у него спросить, если мы когда-нибудь все-таки выйдем из дома.

Я до сих пор иногда вижу во сне такие вечера. Всякий раз, когда я понимаю, что это больше не повторится, в душу закрадывается тоска, сжимающая сердце. Веселая суета подготовки к выходу: мы выдергивали карандаши для век и помаду из сумочек друг у друга, смотрелись в одно зеркальце и опрокидывали бокалы на чей-нибудь проездной. Бессвязная болтовня по дороге в клуб, когда таксист узнал все наши секреты: что Киаран и сам больше не знает, любит ли он девушку, с которой живет; что Линдси в этом семестре встречалась с парнем, который, перед тем как кончить, восклицал: «„Конкорд“ заходит на посадку!»; что я чуть ли не каждый день, начиная с сентября, общалась по телефону с Эдвардом. Да-да, я понимаю, конечно, что это никому, кроме нас, не интересно. А потом был клуб, по фунту за вход, погружение в дым и шум, застревающие в щелях пола каблуки и веселящаяся на танцполе толпа.

Я сразу заметила Эдварда. Он сидел с друзьями у барной стойки и смотрел, как мы спускаемся. Его приятель со стоящими дыбом волосами тоже оглянулся и отпустил какое-то замечание, отчего вся компания расхохоталась.

– А вот и они, – проговорила Элисон. – Подойдем?

– Давай не прямо сейчас, попозже.

– Это он? – осведомился Киаран. – В дешевой рубашке?

– Обязательно это подчеркивать?

– Честно говоря, не понимаю, что ты в нем нашла.

– Тебе и не нужно понимать.

Я заказала четыре бокала самбуки и четыре пинты пива. Когда зазвучала «True Faith», мы все бочком протиснулись на танцпол. Я была уверена, что Эдвард подойдет ко мне, но он остался с друзьями в другом конце зала.

– Это не его подружка? – спросила я у Элисон, показывая на девушку в джинсах и жилетке.

Элисон ответила, что нет, это сестра Эдварда, она приезжала навестить его в колледже. Мне хотелось сказать, что я много про нее слышала. Знаю, что Эдвард переживает из-за ее успеваемости и ее слишком заурядного бойфренда. И вообще, сестра, по его мнению, не столько сошла с рельсов, сколько застряла на очень скучной станции.

Когда мы оказались так близко, что не завести разговор стало уже невозможно, парень с копной торчащих во все стороны волос оторвался от своих друзей и похлопал меня по плечу:

– Ты знакома с Хеннесси, да?

– Верно! – прокричала я и слегка помахала рукой. – Я Изабель.

– Знаменитая Изабель. А я Фредди.

– Ты давно знаешь Эдварда? – поинтересовалась я, хотя и так догадывалась.

– С детства. Мы до десяти лет вместе играли в лучшей команде, которую когда-либо видело это графство. Футбольный клуб «Дентон-таун». Могу я спросить, а ты как познакомилась с Эдвардом?

– Через общих друзей.

Фредди рассмеялся:

– Я слышал, вы с ним пару раз ходили на свидания.

– Не было у нас с ним никаких свиданий.

– Нет? Ну ладно. По крайней мере, вы оба честно обо всем рассказываете.

Кончилось тем, что я уже танцевала совсем рядом с Эдвардом. Ближе, еще ближе. Я болезненно ощущала его тело, тяжесть его плеч, движения бедер. Потом заметила, как Линдси покачала головой. Когда я коснулась локтя Эдварда, он нахмурился и ускользнул от меня. Я протанцевала еще две-три минуты, а потом отправилась его искать.

Он стоял снаружи, прислонившись к стене за углом, неподалеку от входа в клуб, где змеилась очередь, и курил сигарету. Глаза у Эдварда были пустыми. Сырой туман повис над уличными фонарями, и волосы у него были мокрыми. Я обхватила себя руками и коснулась его плеча своим. Сквозь кирпичную стену ощущалась вибрация басов.

– Привет, – сказала я. – С днем рождения.

Он передал мне сигарету, затем запрокинул голову и посмотрел на меня:

– Ты хорошо выглядишь. Просто потрясающе.

– Очень мило, что ты наконец соизволил заметить меня.

– Я очень пьян, Изабель.

– И что?

– Да ладно, ничего. Как ты провела Рождество?

– Спасибо, хорошо.

– А как поживает твой парень?

Так я и знала. Если честно, Найджел, я в тот момент чуть не расплакалась.

– Ты именно об этом хочешь поговорить? – спросила я. – Серьезно?

Эдвард стоял с закрытыми глазами. Улыбка на его лице казалась жалкой.

– Думаю, теперь мы квиты.

– Ах так? Ну ладно! Пошел ты на хрен!

Мимо проходили двое мужчин.

– Эй, молодежь, не выпрыгивайте из штанов, – сказал один из них.

– Отвали от меня, мудак, – ответил Эдвард.

Начались обычные утомительные разборки, теперь уже все выпрыгивали из штанов. Мужики выпятили живот и принялись угрожать, хотя были слишком пьяны, чтобы выполнить свои обещания. Я встала между ними, извинилась по очереди перед каждым и прижала Эдварда к стене. Он бы, конечно, прибил их обоих.

– Откуда твои друзья знают, кто я такая? – спросила я.

– Должно быть, это я им про тебя рассказал. Откуда еще?

– Что? Ты смеялся надо мной?

– Нет, Изабель, ни в коем случае. Я никогда над тобой не смеялся.

– Спасибо за подарок, – поблагодарила я. – Нужно будет тоже что-нибудь тебе подарить.

– Господи, нет. Это было глупо с моей стороны. Извини.

Он сел на мостовую и опустил голову на колени.

– Попросить кого-нибудь отвезти тебя домой?

– Ну да, пожалуй.

Я отыскала на танцполе Фредди.

– Я могла бы и сама отвезти Эдварда, – объяснила я, – но не знаю, где он живет.

– Не волнуйся. Вот ведь говнюк этот Хеннесси. – Фредди поднялся следом за мной по ступенькам. – И все-таки, Изабель, что между вами произошло?

– Ничего особенного. Мы ведь пришли сюда с разными компаниями, правильно?

– Я спрашивал не об этом. Где он?

Я показала за угол. Эдвард стоял, опираясь рукой о стену, и блевал. На его ботинках была рвота.

– Совсем охренел, – сказал Фредди, закинул руку Эдварда себе на плечо и хмуро взглянул на меня. – Вот что, ребята, вам нужно разобраться между собой. Пока вы не начали убивать всех подряд.

Я так удивилась, что не смогла придумать достойный ответ.

– Тебе лучше вернуться обратно в клуб, – продолжил Фредди. – А то замерзнешь.

Я смотрела, как они плетутся к Динсгейт в поисках такси. Рука Эдварда безвольно свисала с плеча Фредди. Мои зубы стучали от холода. И все же меня охватило странное желание оставаться на улице, сколько выдержу. Я понимала, что друзья будут меня искать, а когда найдут, сильно встревожатся. Но это не имело значения. В те дни я была настоящей мазохисткой. И чем дольше торчала на холоде, тем лучше мне становилось.