Октябрь – ноябрь 2016 года

В полицейском участке кто-то налил мне чашку чая, слабого и мутного, а затем Джордж отвел меня на опознание. Он ходил, как на пружинах, возбужденно подпрыгивая, но по-прежнему не улыбался: мир оставался незыблемым. Мы вместе оглядели пустую белую комнату. Я подумала, что это похоже на сцену для пьесы, в которой я сама решала, что произойдет и когда. Джордж объяснил, что восемь мужчин (подозреваемый и еще семь человек) будут по очереди заходить в помещение и вставать передо мной. Джорджу в помещении присутствовать не разрешалось. Со мной осталась женщина-полицейский, не знакомая с делом.

Хотя, вообще-то, никто из них не был знаком с тобой, Найджел.

Моя сопровождающая имела озабоченный вид. Совсем молоденькая, с бледными ресницами и собранными в тугой хвост волосами цвета только что очищенного яйца.

– Мы, вообще-то, редко так делаем, – пояснила она. – Обычно просто показываем фотографии.

Думаю, Найджел, мы с тобой были особенными. Полиция не останавливалась ни перед чем.

– Вы готовы? – спросила женщина-полицейский.

– Да, – кивнула я.

Что самое печальное, я действительно верила, что готова.

Мужчины заходили в комнату один за другим, останавливались и смотрели в зеркало. Они держали таблички с номерами, как будто я должна была купить одного из них. Время от времени кто-нибудь встречался со мной взглядом, и я вздрагивала. Я искала тебя. Смотрела на их мощные плечи, в их холодные глаза. Ноги были скрыты под брюками и джинсами. Я смотрела на руки. Твои руки сдавливали мне горло. Ты душил меня, пока я чуть не потеряла сознание, отчаянно цепляясь пальцами за самый его краешек, а потом дал мне возможность дышать. Твои руки ощупали все мое тело, как будто кто-то велел тебе меня обыскать. Не было такого места, ни одного, до которого бы ты не дотронулся.

– Где вы их нашли? – спросила я таким робким тоном, какого и сама от себя не ожидала. – Тех, которые не подозреваемые.

Женщина нахмурилась, и вид у нее стал еще более озабоченным, чем раньше.

– Кто-то служит в местной полиции. Другие – профессиональные актеры.

Актеры. Я была знакома с некоторыми из них. Почему я вроде бы узнала мужчину, который держал цифру «3»? Потому что это он говорил мне: «Тебе же это нравится, сучка. Я вижу, что нравится»? Или потому что наблюдала, как он произносил известный монолог Клавдия: «О, мерзок грех мой»[14] и так далее?

– Не торопитесь, – сказала сотрудница полиции.

Я была так уверена, Найджел, что узнаю тебя. Как я могла не узнать? Даже если ты великодушно признаешься, что тебя там не было, а потому в моей неудаче нет ничего удивительного, я все равно стану сомневаться, так это или нет. Любой из них мог оказаться тобой: бородач под номером семь, или номер один с пушистыми бровями, или номер восемь с зачесанными на макушку волосами, скрывающими залысины. Это было невозможно, совершенно невозможно. Я прижалась лицом к стеклу, словно ребенок в зоопарке, вызывая в памяти все, что ты со мной сделал, твою варварскую грубость и нежность, запах ковра – час за часом, но так и не узнала тебя.

– Вам нужно еще время? – спросила сидевшая рядом со мной женщина-полицейский.

Я представила Джорджа, нетерпеливо дожидавшегося в коридоре, сжимавшего в своих потных руках намокший ордер на арест, и отрицательно покачала головой. Все время мира не помогло бы мне узнать твое лицо.

* * *

– Этого и следовало ожидать. Ну подумай сама: как ты могла его узнать? Как? – сказал Эдвард.

Он всегда был никудышным утешителем. Встретил меня в коридоре, прижал к груди, согревая ладонями мою спину, ткнулся губами мне в лоб. Но при этом хотел, чтобы я признала, что он оказался прав на сто процентов.

– Но я должна была попробовать, – упрямо твердила я. – Должна была его узнать.

Той ночью я не спала. Сидела в кухне и смотрела в темноту сада – темноту, окутавшую меня. Ты все знал, да, Найджел? Представляю, как старый приятель по службе рассказывал тебе, что эту ведьму Нолан вызвали на опознание, но ничего не вышло. Представляю, как ты улыбался: сначала коллеге, сердечно и ободряюще, а затем – самому себе, сдерживая торжество. Я поднялась в нашу с Эдвардом общую спальню, и свет на лестничной площадке позволил мне разглядеть, что муж спит, поджав колени к груди. Его темные ресницы чуть подрагивали.

– А если он все-таки был там? – спросила я.

Эдвард вздрогнул. Потом перевернулся на спину и протянул руки, подзывая меня к себе.

– Не думаю, что он там был, Изабель. Этта с самого начала не верила, что эта зацепка к чему-то приведет.

Я осталась стоять в дверях.

– Но что, если он был там, а теперь его отпустили?

– Изабель, прошу тебя, ложись спать.

Если бы я только могла последовать его совету! Эдвард приподнял бы одеяло и обернул им нас обоих. В конце концов я бы уснула рядом с Эдвардом, как делала это всегда. А утром я рассказала бы ему о восьмерых мужчинах, выстроившихся в ряд, посмеялась бы над тем, что о них выяснила. Его наверняка бы позабавило, что кандидатов выбирали среди местных полицейских. С утра патрулируешь парк, а вечером стоишь плечом к плечу с серийным убийцей.

– Эдвард, – позвала я, но он уже снова уснул.

Я обошла кровать и легла на полу спальни. Было не так удобно, как прежде, суставы с непривычки поскрипывали. А еще в этой большой спальне нашего нового дома было холоднее. Но так я могла бы разыскать тебя, Найджел. Я прижалась щекой к ковру. Со стороны кровати, где лежал Эдвард, донеслось мое имя, той меня, которую он увидел во сне, – несомненно, моложе и лучше, той Изабель, которую проще было любить. Я закрыла глаза. Здесь, лежа на полу, я вызвала в памяти мужчину номер один и мужчину номер семь и снова попыталась узнать тебя.

* * *

Сразу после твоей поимки, Найджел, мне сообщили, что ты не намерен признавать вину по причине психической болезни. Однако через месяц ты передумал и заявил, что действительно совершил все это. Что примешь любой вынесенный судом приговор. Кое-кто увидел в этом знак твоей человечности, который избавит нас от судебного процесса, но я не настолько великодушна. Все доказательства против тебя были собраны. Подозреваю, что ты просто устал, и понимаю твои чувства. Все, что угодно, лишь бы только облегчить свое существование.

Позволь и мне последовать твоему примеру. Признать вину.

Перед самым опознанием Эдварду поручили вести «крупнейшее дело его жизни»: именно так он сам называл это с нескрываемой гордостью, естественной гордостью человека, про которого уже больше не спрашивают, хороший ли он специалист и чего он добился. Упомянутое дело было связано с крахом энергетической компании, и я готова признать, что звучит это довольно скучно, но там хватало всякого. Ошибочно осужденные руководители, проданные с аукциона предприятия, полный набор отвратительных персонажей и ощущение несправедливости, борьбу с которой Эдвард, наш спаситель приговоренных к смерти, считал своим священным долгом.

Очень легко ненавидеть человека, когда ты уже решился на это.

Эдвард был нужен в Стокгольме, Катаре и Нью-Йорке, я же не была нужна нигде. После опознания я, к всеобщему разочарованию, забрала из театра «Янг Вик» свою новую пьесу, которую они собирались поставить в сезоне 2017 года, заявив, что передумала. Во время переговоров с режиссером я чувствовала себя так, будто наблюдаю со стороны за актерами, произносящими мой текст, хотя тоненький тихий голосок, звучавший в голове, умолял меня остановиться, хорошенько все обдумать и взвесить. Пьеса называлась «Привет, робот!», и в ней было всего два действующих лица: женщина-ученый, изучающая искусственный интеллект, и новейшая разработка ее компании – робот, имеющий внешность ребенка. Нина была самой первой моей читательницей, исправляла все технические ляпы и говорила о желании увидеть пьесу на сцене с таким энтузиазмом, каким в свои восемнадцать лет не удостаивала больше ничего на свете. И вот теперь Нина презирала меня, и Эдвард презирал меня за то, что я разочаровала Нину, и бо́льшая часть театрального сообщества тоже презирала, считая, что я продалась Голливуду.

В результате у меня сложилась репутация несколько загадочного человека, с которым трудно работать. За свою жизнь я подвела не так уж и многих: Эдварда – определенно, Этту – под вопросом, Джорджа – с большой натяжкой. И вот теперь подвела целый театр, вынудив их поставить вместо моей пьесы «Блюз воскрешения» великого Артура Миллера. Но все эти разочарования принесли окружающим одновременно и некоторое облегчение. Никто из них не обязан был любить меня, уставшую уродливую женщину, не сумевшую найти тебя, Найджел. А теперь они с чистой совестью будут любить меня еще меньше.

Месяц спустя Эдварда вызвали в Цюрих на двухнедельные переговоры. Перед отлетом он приготовил мне про запас немного вкусной и питательной еды: наполнил контейнеры лазаньей, рыбным пирогом и чили. Через час после того, как такси отъехало от дома, я достала все это из холодильника и принялась рассматривать наклеенные на контейнеры листочки. Мелкий, аккуратный почерк Эдварда. Под надписью «ЛАЗАНЬЯ» значилось: «Хорошо получилось, можешь поверить на слово». У меня заныло сердце, все еще хранящее верность. Но я выбросила контейнеры в мусорный бак. И не отвечала на звонки родителей, помня, что они заодно с Эдвардом. Я провела ночь на ковре в спальне, изучая лица коллег Эдварда в своем телефоне. Он отправился в Цюрих с новой партнершей фирмы. Эта дамочка жила прекрасной жизнью блондинки, и ее дочери тоже были блондинками. Она получила образование в Гарварде и писала статьи, которые я не могла понять. Я ненавидела каждую частичку себя, легковесность своего ремесла, аскетизм своего гардероба, свою дающую сбои матку. Ненавидела за то, что так и не смогла найти тебя, Найджел.

На третью ночь после отъезда мужа я поймала себя на том, что встала с пола и облачилась в правильную одежду – узкое черное платье. Обычно я носила его только тогда, когда хотела обольстить Эдварда, чтобы он восхищенно ахнул и сразу же потащил меня в постель. Но не сегодня. Я надела изящные босоножки, которые никого не отпугнут. Потом спустилась по лестнице в притихший, чужой мир, нашла бумажник и ключи – обычные вещи для нормального представителя человеческой расы, и вцепилась в них, как заключенный, которому наконец-то вернули его имущество. Все это время откуда-то издали тихий голос умолял меня: «Остановись, подожди». Я могла бы позвонить Эдварду, как он меня и просил. Могла полететь в Цюрих, просто так, купить в аэропорту пальто, разыскать его отель и сказать: «Мне нужна помощь. Мне нужен ты».

Но это были не те слова, которые я готова была произнести.

Я прошла по дорожке перед домом и повернула к станции. Я могла бы рассказать тебе, Найджел, самые разные истории. Могла бы оправдываться. Уверять, якобы эта ночь, как и следующие ночи, стала реакцией на безнадежность. Я смирилась с тем, что тебя никогда не найдут, но это было невыносимо. Я могла бы свалить все на начинающийся климакс, сказать, что у меня в организме возник гормональный дисбаланс, одна депрессия следовала за другой, а излечить от этого могли только любовь и удача.

Но я буду с тобой откровенна, Найджел, как ты был откровенен со мной. В тот момент я прекрасно отдавала себе отчет в том, что собираюсь делать.