Нина подошла к трибуне. Эдвард разрывался на части от желания встать рядом с ней перед всем залом, понимая, что не успокоится, пока она не вернется на место. Нина развернула маленький бумажный квадратик. Потом посмотрела на Вуда и вдруг замерла. Эдвард осознал, что она не ожидала увидеть на его лице улыбку и теперь ей нужно собраться с духом. Смелее, Нина! Он припомнил те дни, когда сам стоял перед таким же залом, с достоинством отвечая на вопросы, отклоняя возражения, тщательно высчитывая, когда и к кому нужно обернуться. Теперь Эдвард не мигая смотрел на Нину, как будто мог поддержать ее своим взглядом.

– Я не знаю своих папу и маму, – начала она. – Но очень хотела бы их знать.

– Не могли бы вы говорить погромче, мисс Боско, – мягко попросил судья.

Нина кивнула и начала заново:

– Я не знаю своих папу и маму.

И в этот момент Вуд вдруг негромко фыркнул, как будто давно пресытился разговорами об убитых им людях.

Нина ошеломленно замолчала.

Эдвард и сам не понял, как все произошло. Он помнил только, что внезапно очутился в проходе. Ноги сами несли его вперед, легко и быстро. Боль в колене позабылась. Изабель окликнула его по имени, моментально сообразив, что он задумал. До Вуда было всего несколько шагов, и Эдвард немного удивился, что никто не пытается остановить его. Он подошел к скамье подсудимых, оперся руками на деревянные перила, подтянулся и успел перекинуть одну ногу через барьер. Рубашка Вуда оказалась зажатой в его кулаке. Сам Вуд вскинул руки и задрожал. Стоя так близко к нему, Эдвард разглядел глубокие морщины на его лице, гнилые корни зубов, обвисшую кожу. Вуд больше не усмехался, и, когда охранник стащил Эдварда на пол, когда больная нога подогнулась, а судья приказал вывести нарушителя из зала, Эдвард нисколько не сомневался, что поступил правильно: меньшая, но лучшая часть его души чувствовала, что дело того стоило.