Октябрь 2006 года

Неделю спустя я дала интервью. Патрику Ройсу, первому кандидату Этты. Тому самому репортеру, который выследил нас во Франции и сделал карьеру на домыслах о Насильнике из Южного Лондона. Он говорил о тебе, Найджел, так, словно хорошо тебя знает, и в каком-то смысле так оно и было.

– Я всегда утверждал, что это полицейский, – заявил Патрик, когда мы встретились в первый раз. – И повторю снова.

Этта организовала нам предварительную встречу, чтобы мы познакомились друг с другом, как будто что-то могло сделать всю эту гадкую затею более приятной на вкус. Ройс купил мне кофе и положил чек в свой потертый кошелек, а потом мы прогулялись вдоль Темзы.

– Почему вы так думаете? – спросила я.

– Этот тип слишком аккуратный для штатского. Перчатки, презервативы. К тому же он проявляет недюжинное терпение. Понимает, что никто не хватится его отсутствия. Потому что он был на дежурстве.

«Как знать, может, репортер и прав? – подумала я. – Если только Ройс не взломал телефоны жертв, то он вполне заслужил Пулитцеровскую премию».

– Спасибо, что выбрали нашу газету, – сказал Ройс, и я могу поклясться, что он действительно испытывал благодарность.

Несмотря на дурацкий наряд, у него был великолепный эдинбургский выговор, и в голосе слышалась приятная истома. Когда я поведала ему о своей неудавшейся карьере журналистки, Ройс заверил меня, что Стивена Сассуна ненавидели все, да и умер он год назад жалкой смертью.

– От чего же он скончался?

– Кажется, от подагры.

– Не уверена, что от нее можно умереть.

– Если очень постараться, то можно, – заверил Патрик.

В остальном репортер мне не лгал. Эдвард называл Ройса говнюком, и за дело, но он был честным и умным говнюком, не считающим нужным скрывать свои амбиции. В людях он давно разочаровался, и волновали его теперь только слова. Такого говнюка я вполне могла вытерпеть. Весь какой-то скрюченный, с покатыми плечами и кривыми ногами, Ройс выглядел человеком, которому самое место за письменным столом или за барной стойкой.

– Если есть что-то такое, о чем вы желаете умолчать, Изабель, лучше предупредите меня сразу, – попросил он. – И скажу прямо, запрет распространяется только на то, что я узнаю от вас в ходе интервью. Если же я вдруг выясню что-то сам, то волен поступать по своему усмотрению.

– Эдвард, – сказала я.

– Ага. Мистер Хеннесси. Что с ним?

– Эдвард не хочет во всем этом участвовать.

– Однако нам придется о нем упомянуть. По крайней мере, мимоходом.

– Но не называть при этом его имени.

– Как пожелаете. – Патрик отвесил мне насмешливый поклон и благодушно улыбнулся. – И как мы в таком случае его обозначим? Ваш супруг? Ваш друг? Выбирайте сами.

– Супруг подойдет, – ответила я, невольно припомнив слова Эдварда: «И вряд ли даже жена».

И знаешь, Найджел, а ведь это доставляло мне удовольствие. Мне нравилось, как Патрик слушал с неожиданно серьезным лицом, чуть наклонив голову, словно священник на исповеди. Он не перебивал меня, не просил повторить. Только внимательно слушал. При каждом моем признании он едва заметно вздрагивал, как животное, пытающееся скрыть свои страдания. А в самом конце, выключив запись, Ройс взял меня за руку и произнес:

– Я очень вам сочувствую, дорогая Изабель.

После интервью Ройс повел меня в «Граучо». Он знал всех, кто сидел в баре, и представлял каждого с убийственной прямотой: «Это Квент, его даже собственная собака терпеть не может»; «Это Билли, ему приходится платить за то, чтобы его позвали на вечеринку». «Познакомьтесь с Изабель, она пишет об отвратительных людях». Это прозвучало лучше, чем «Изабель, вопреки желанию мужа публично признающаяся в том, что ее изнасиловали». Только когда Ройс уселся на зеленый диван с бокалом мартини в руке, он наконец-то расслабился. И поинтересовался:

– А вы не сможете переубедить Эдварда?

– Сильно сомневаюсь.

– Жаль. Очень жаль. Жертвы-мужчины – это самое интересное.

– Патрик!

– Я серьезно. Не самое трагичное. Не самое худшее. Ничего подобного я не говорил. Но и впрямь самое интересное.

Ройс оглянулся, не подслушивает ли его кто-нибудь, и придвинулся ко мне ближе, скользнув по бархатному дивану.

– Вы слышали о группе поддержки? Ее пыталась создать Этта Элиогу после нападения на семью Пирсон. Бедняга Эндрю Пирсон! Тут невольно пожалеешь, что не умер. Ну так вот, Этта пригласила в группу всех мужчин из числа потерпевших, полагая, что это им поможет, принесет в конце концов облегчение. Можете представить, что получилось из ее затеи. На первой встрече собрались четверо пострадавших, и один только Пирсон пришел во второй раз.

Я отхлебнула из бокала и промолчала. Лучше так, чем сознаться, что Эдвард не рассказывал мне об этом приглашении.

– Мы забавные старомодные существа, – произнес Ройс не без гордости.

Должно быть, проблема отчасти заключалась и в этом тоже. Я задумалась обо всех этих молчащих, искалеченных мужчинах, волочащих за собой свою печаль, как сломанную, да так и не сросшуюся ногу, подстраивая под нее каждое движение, чтобы не слишком сильно болело.

– На самом деле это звучит не так благородно, как вы пытаетесь представить, – заметила я. – Скорее уж беспомощно.

– Вот почему я и начал писать об этом, – ответил Ройс. – Как раз из-за этой беспомощности.

Даже Ройс не смог удержаться от желания найти между нами что-то общее: если тебе три часа рассказывают об изнасиловании и его последствиях, велик соблазн поделиться собственной трагедией. Он поведал мне о том, как его, семилетнего заморыша, отправили в провинциальную школу-интернат с отцовским чемоданом и платком, надушенным духами матери. Через неделю платок украл какой-то старшеклассник, заявив, что подтерся им в туалете и спустил в унитаз. Мой собеседник подал эту деталь как эффектную концовку.

– А учителя были еще хуже… – продолжил он, но тут его прервали.

К нам подошел Пристли и заявил, что в Ройсе нет ничего интересного, кроме его жены, так что Патрику пришлось проглотить свою исповедь вместе с остатками выпивки.

Когда я попыталась объяснить этот эпизод Эдварду, он заявил, что ему совершенно незачем такое слушать, а я так и замерла, не договорив и подняв руку в умоляющем жесте. Интервью опубликовали спустя две недели. Ройс пообещал нам с Эттой фото на обложке воскресного приложения и не обманул. На снимке я с вызывающим видом, в шерстяном платье мини и кожаных ботинках, стояла возле Национального театра. «Падение: Изабель Нолан рассказывает о своей встрече с Насильником из Южного Лондона».

* * *

Ничего путного из затеи Этты не вышло. Ты и сам знаешь, Найджел. А следующие несколько лет были просто ужасны. Это у тебя за спиной пятьдесят лет супружеской жизни, и ты понимаешь, что так и должно быть. Нельзя долго прожить с кем-то бок о бок без этого ощущения невыносимости, а мы с Эдвардом прожили вместе двадцать лет. Но все обстояло плохо, Найджел. Очень плохо. У нас хватало дел, чтобы избегать друг друга, и мы так и поступали. Меня часто приглашали на вечеринки, и там собирались мужчины, наделенные властью, самым сильным соблазном в мире, – властью, данной деньгами, талантом или же просто благосклонной к посредственностям судьбой. Этим людям все было по хрену, и, хотя я ни разу не спала ни с кем из них, мне нравилось поддерживать в них уверенность, что это может случиться. Однажды я задержалась на вечеринке до самого конца. А потом, уже в номере, решила выпить еще и позволила режиссеру нью-йоркского театра поцеловать меня и положить руку на мое бедро под платьем, после чего окоротила его и выставила вон.

– Но ты же трахаешься со всеми подряд, – прорычал он, уходя. – Разве нет?

Спала я ужасно. Невыносимо было слышать, как Эдвард сопит рядом со мной. Я лежала в постели и мысленно продолжала старый спор. Может быть, от меня и впрямь одни неприятности, Эдвард, но я хотя бы не живу скучно и безрадостно, не гнию заживо. Кто, если не я, воспитывал бы детей? Приходили бы нам открытки из Нью-Йорка, Сингапура, Парижа, подписанные четким секретарским почерком? Я много всего тогда передумала, Найджел. Кто рассказал бы детям правду о тебе? Кто усадил бы их рядом и объяснил, что им досталось в наследство? Кто боялся бы каждую ночь, что вот-вот зажжется свет? Кто вечно ждал бы твоего возвращения?

Мне казалось странной оплошностью, что человек способен уснуть в состоянии такого раздражения.

Эдвард не был лишен жестокости, но я поняла это не сразу. Знакомясь с ним, все люди допускают эту ошибку. Нет, Эдвард не злой человек, он просто убийственно равнодушен. Ему не хватает терпения для любезностей, даже когда это необходимо. Иногда кажется, что ты для него просто не существуешь.

– Ты собираешься меня бросить? – спрашивала я его снова и снова.

А он устало отвечал:

– У меня так много работы, что мне просто некогда тебя бросать, Изабель.

Я превратилась в человека, не достойного его внимания. В партнера, которого он не считал нужным посвящать в свои дела, заранее уверенный, что я ни хрена в них не пойму. Когда я показала ему рукопись «Поляны», третьей моей пьесы, Эдвард даже не поднял взгляд от телефона.

– Ты сама-то ею довольна? – спросил он.

– Ну да, вроде бы неплохо получилось.

– Вот и хорошо. Поздравляю.

Только представь, Найджел, рукопись пролежала у него на столе не одну неделю. Никакая аналогия не поможет тебе это понять: твои дела в принципе не могли остаться незамеченными, и мне не хочется позориться, пытаясь объяснить. Я каждый день заходила к мужу в кабинет и проверяла, не появились ли на страницах признаки жизни. Надеялась увидеть загнутый уголок, складку на бумаге, где он остановился, отвлеченный звонком клиента. Ничего. Однажды я наткнулась на коробку с документами – Эдвард pro bono помогал составить апелляцию по делу убийцы и насильника, приговоренного к смертной казни, – и в ярости разбросала бумаги по всему кабинету. На следующий день моя рукопись была отправлена в ящик письменного стола, пристанище чернильных картриджей и старых банкнот, и я оставила свои попытки. К тому времени пьесу уже включили в репертуар театра «Олд Вик», и я занялась подбором актеров.

Больше всего меня поражало то, какой обыденной оказалась эта безрадостность. Мы были здоровы, дела у нас шли хорошо, но боже мой, боже мой, как я была одинока! Я разыскала в Сохо Ройса, и мы, два неудачника, плакались друг другу на судьбу. Тебя так и не поймали, Найджел, и даже ежегодную премию «Press Award», за лучшие достижения в британской журналистике, нам не вручили. Я выпивала с Фредди в затрапезных пабах, не обращая внимания на недовольные взгляды барменов, когда мы заваливались к ним. Однажды вечером я прошла пешком от Херн-Хилл до Далидж-парка и обратно, разглядывая через окна чистые гостиные и кухни со столами и элегантными подвесными лампами, размышляя о том, неужели и в этих домах людям так же одиноко. Но тогда они должны сходить с ума от этого. Должны кричать на всю улицу. Меня потрясло то, как легко мы погружаемся в безрадостность, как быстро увязаем по горло и барахтаемся в ней. А хуже всего было то, что я узнала секрет, о котором прежде даже и не подозревала: все эти пытки можно вытерпеть. Спать в разных комнатах, притворяться ужасно занятыми, молча сидеть, не прикасаясь друг к другу, на диване перед телевизором. Все это оказалось так возмутительно терпимо, что могло продолжаться вечно.

А еще я поняла, как много раз в своей жизни мы с Эдвардом были по-настоящему счастливы. Но это счастье так же легко затопить, как берег моря. Я все еще замечала его отголоски – в комнатах нашего дома, во взглядах Эдварда, когда он был уверен, что мне нет до него дела, – но вернуться туда, в наше былое счастье, не представлялось никакой возможности.

И мы могли бы жить так до конца своих дней, если бы не Нина.