Ноябрь 2004 года

Как только Этту перевели из реанимации в общую палату, я твердо вознамерилась пойти в больницу и разыскать ее.

– Не уверен, что стоит это делать, – сказал Эдвард. – Во всяком случае, прямо сейчас.

А когда я спросила почему, он мягко ответил:

– Это все равно, как если бы мой клиент дожидался встречи со мной после коронарного шунтирования.

– Она моя подруга, – возразила я.

Я не призналась Эдварду в том, что Этта была моим лучшим другом, хотя сама именно так и считала. Я рассказывала Этте такие вещи, от которых Линдси почувствовала бы себя крайне неловко. А Элисон только что родила второго ребенка от мужчины, который был заядлым велосипедистом и каждый уик-энд ездил к одному и тому же холму в Суррее, так что времени на задушевные беседы у нее не было.

– Я не стану заходить внутрь, но могу подвезти тебя и подождать на улице, – предложил Эдвард.

Это была та же самая больница, в которую меня отправили после встречи с тобой, Найджел. Я оставила Эдварда в машине – читать газету и разгадывать кроссворд. В лифте вместе со мной поднимались еще двое: еле стоявшая на ногах беременная женщина и мужчина со стойкой для капельницы. Я считала этажи со странным чувством вины за то, что сама жива и здорова. А потом оказалась в длинном, ярко освещенном коридоре и остановилась возле схемы на стене. Мне нужно было в отделение нефрологии. Ты проткнул Этте кишечник и почку, а вытаскивая нож из раны, зацепил кусок толстой кишки. Я была готова к калоприемнику, к тому, что Этта будет спать или молчать. Как бы ужасно все ни обстояло, я ни в коем случае не отвернусь.

– У нее сейчас посетительница, – предупредила дежурная сестра. – Четвертая койка.

Я просунула голову за занавеску. Этта лежала на кровати без сознания. Рядом с ней сидела женщина в красивом оранжевом платье, а все пальцы у нее были унизаны кольцами. На ее фоне вся палата казалась тусклой. Я решила, что это и есть Алисия, хотя меня немного смущало, что я не знаю этого наверняка.

– Здравствуйте, я Изабель, – вежливо проговорила я и шагнула за занавеску. – Изабель Нолан. Я…

– Я в курсе, кто вы такая.

Женщина выпрямилась на стуле. Я протянула ей руку, но она сурово покачала головой и зашикала на меня, выпроваживая обратно:

– Вам сюда нельзя.

Алисия прошлепала прямо в носках впереди меня к столику дежурной сестры. По радио играла музыка, но слишком тихо: ничего не разберешь. Я сознавала, что медсестра сидит рядом и ей нечем заняться, кроме как разглядывать свои ногти и слушать, как меня отчитывают.

– Я могу зайти в более подходящее время, – сказала я.

– Не думаю, что это хорошая идея. Вам абсолютно нечего тут делать.

– Но почему? Я близкий друг Этты.

– Друг Этты? – переспросила Алисия. – Да ничего подобного! Вы ее крест, тяжелая ноша. Одна из причин, по которым она отправилась ловить этого подонка. Полюбуйтесь теперь, к чему это привело.

Мне хотелось бы думать, что на самом деле все эти упреки предназначались Этте. Я была жалкой заменой, но до Этты Алисия сейчас докричаться не могла. И все же лучше так, чем вспоминать о том, как я приглашала Этту выпить или прогуляться, рассчитывая задать ей свои вопросы. А спрашивала я всегда только о тебе.

– Вы преследовали ее год за годом, – продолжила Алисия. – И еще уверяете, что это была дружба? Нет, Изабель. Вы хотели убедиться, что о вас не забыли, что Этта помнит о своих неудачах. Зачем вы пришли в больницу?

– Я просто хотела узнать, как у нее обстоят дела, – ответила я.

– Ее внутренности занесли в машину «скорой помощи» следом за ней. Вот как у нее обстоят дела. Пожалуйста, не приходите больше сюда. Я сочувствую вам из-за того, что с вами случилось. Правда сочувствую. Но пришло время оставить нас в покое.

* * *

Я попыталась взять себя в руки, пока выходила из больницы. Но как только увидела Эдварда, наклонившегося, чтобы открыть дверцу и избавить меня от лишних секунд под дождем, тут же поняла, что у меня ничего не вышло.

– Как дела? – спросил он, по-прежнему держа на коленях газету с кроссвордом.

Я закрыла дверцу и всхлипнула.

– С Эттой все так плохо?

Мне пришлось признаться, что до Этты я так и не добралась.

Судя по реакции Эдварда, он подозревал, что мне здесь не будут рады. Можно подумать, что я более общительный человек, чем он, просто потому, что у меня лучше получается ладить с людьми, но зато Эдвард хорошо их понимает. Эдварда радует то, что другие люди не похожи на него, тогда как я рассчитываю – надеюсь, если честно, – что остальные смотрят на мир так же, как и я сама.

– Им обеим нужно время, – сказал Эдвард. – Ты еще увидишься с Эттой. А на Алисию не обижайся. Поставь себя на ее место, представь, как долго горевала бы, если бы выпотрошили меня.

Я оставила на его толстовке отпечаток, похожий на лицо с картины «Крик».

– Да уж, наверное, не один день.

– Самое главное, что Этта выжила, Изабель. Разве не это сейчас важнее всего?

Тебе лучше всех известно, Найджел, каково это – находиться в центре своей собственной вселенной. Да, разумеется, главное, что Этта выжила, но, с другой стороны, я в жизни не испытывала большего унижения, чем в тот момент, когда Алисия выгнала меня взашей из больничной палаты. Да еще и объявила тяжелой ношей для Этты, хотя все это время я искренне считала, что она любит меня.

– Непосильно или решаемо? – спросила я у Эдварда, дергая газету с кроссвордом на себя.

– Ха, для меня нет непосильных задач. Давай сперва перекусим, а потом сама увидишь, как лихо я с ним расправлюсь.

* * *

Наверное, я надеялась искупить свои недостатки человеколюбием. Неделю спустя я отправилась на похороны Сирши Пирсон. Эдварду я ничего не говорила, зная, что он сочтет это проявлением излишней сентиментальности. К тому времени в моем ежедневнике уже хватало всевозможных деловых ланчей, и я была уверена, что муж не спросит, где меня носило.

Отпевание проходило в церкви возле Нанхэдского кладбища. Эндрю Пирсон стоял в первом ряду, дети где-то в стороне. Он не пел гимн, не произносил прощальную речь, а только смотрел на портрет жены, напечатанный в погребальной программе. Я тоже рассматривала эту программку, предлагавшую слезливые и снисходительные приветствия: «Здравствуйте. Примите мои искренние соболезнования». Родственники покойной выбрали «Иерусалим», единственный гимн, от которого меня не коробило, и я раз за разом перечитывала эти самые близкие к божественным из всех известных мне слов, лишь бы только не смотреть на гроб.

Когда церемония закончилась, Пирсон встал у дверей, с благодарностью пожимая руки всем пришедшим. «Она была… Да, она была…» Когда, несколькими годами позже, пришло время хоронить моих родителей, эта часть ритуала оказалась для меня особенно ненавистной: кивать окружающим, прекрасно понимая, что вскоре все они вернутся к обычной жизни, вспоминая о Роджере и Ви, упокой, Господи, их души, лишь мельком, при случае: увидев дорожный указатель с названием городка или обзор новой пьесы их дочери. Это было не просто горе, знакомое и привычное, а всепоглощающий ужас. Наверное, мне хотелось показать Пирсону, что я не одна из таких благовоспитанных плакальщиц. Я дождалась, когда толпа поредеет, и поплелась к нему.

– Здравствуйте, – сказал Эндрю.

У него были красивые руки, и костюм сидел на нем более или менее хорошо. Ты не выбирал слабаков, Найджел. Тебе нравились энергичные и уверенные в себе люди: тем приятнее было чувствовать свою власть над ними и думать об их угасании.

– Не уверен, что мы знакомы, – добавил он.

– Примите мои соболезнования. Честно говоря, я сомневалась, должна ли приходить сюда.

Я не знала, как заговорить о тебе. Пирсон кивком дал мне понять, чтобы я не торопилась, что он подождет объяснений.

– На нас напал тот же самый человек, который убил вашу жену, – произнесла я наконец с таким видом, будто Эдвард стоял рядом со мной.

– О, теперь понятно, – произнес Эндрю. – Что ж, спасибо.

Улыбка у него получилась печальней некуда. Под шарфом на плохо выбритых щеках виднелись детские ямочки. Я подумала о том, как Эндрю лежал связанный в пустой комнате собственного дома, а он, вероятно, думал то же самое обо мне. Тут кто-то окликнул его.

– Не хочу отвлекать вас, – проговорила я. – Я пришла просто для того, чтобы выразить свое сочувствие.

– Вы меня вовсе не отвлекаете. Пойдемте со мной. Как вас зовут?

Мы перешли через дорогу к кладбищу. Мне нравилось это место, заброшенные могилы и расколотые надгробия, тропинки, ведущие в никуда. День выдался пасмурный, ветер гулял между участками, деревья стояли тонкие и голые. Я рассказала Эндрю о нас с Эдвардом, заверила, что мы будем рады поддержать его, как только сможем.

– Дальше я не пойду, – объявила я. – Не хочу навязываться.

– Как вам будет угодно.

– Всего доброго. – Я протянула ему руку и добавила: – И еще раз примите мои соболезнования.

– Я бы хотел пообщаться с вашим мужем, – сказал Эндрю. – Если бы мы встретились, это очень помогло бы мне.

Он не отпускал мою руку.

– Я попрошу детектива Элиогу познакомить вас.

– Было бы очень хорошо. Она очень старалась. Старалась уберечь нас.

– Да, это правда.

Я верила в Этту, даже когда она лежала в коме. Но в тот раз я ошиблась. Этта не разговаривала со мной долгих два года, а потом Эндрю Пирсон уже ни с кем не общался.