12 ноября 2004 года

Когда раздался звонок, Этта была дома, в постели, но не спала. Она легла в гостевой комнате, положив телефон рядом с собой. Ты всегда нападал перед Рождеством, и полицейские психологи считали тебя человеком привычки.

– Сработала сигнализация в Телеграф-Хилл, – доложил дежурный. – Семья Пирсон. Патрульная машина уже выехала.

Этта мысленно представила себе местность. Викторианские домики, извилистые улочки, спускающиеся к Луишему.

– Расскажи подробнее. Я встречу их там.

Пепис-роуд. Отец, мать, две девочки. Дом на две семьи. Три этажа, пять спален. Этта подобрала с пола одежду, натянула серую толстовку и спортивные штаны. Проходя по коридору, прихватила дубинку и рацию. Будить подругу она не стала.

Ах, Этта, Этта! Представляю, как она раз за разом выходила из дома, сбегала по крыльцу к припаркованному рядом «фольксвагену-поло». Скорее всего, в ту ночь Этта не сомневалась, что это очередная ложная тревога. Через шесть минут она прибудет на место. Вся семья встретит ее в пижамах, смеясь над собственной глупостью: это надо же было из-за какой-то ерунды впасть в истерику. Люди будут сконфуженно извиняться, что напрасно побеспокоили полицию.

Этта свернула на нужную улицу, и вдруг по спине пробежала дрожь. Вокруг было тихо и темно. Ничего похожего на патрульную машину она не заметила. Этта выпрямилась на сиденье. Времени на колебания не было. Она остановилась в пятидесяти метрах в стороне и, пригнувшись, побежала по улице, приглядываясь к номерам на домах. Ага, вот он. Три этажа, задернутые занавески.

На верхнем этаже горел свет.

Она решила не звонить в дверь, а прокралась под окнами и подергала боковую калитку. Та была заперта, и тогда Этта поставила ногу на мусорный ящик, перепрыгнула через забор и оказалась в просторном саду. Вокруг кострища были разбросаны догоревшие бенгальские огни. Этта заметила, что дверь в кухню открыта. И это ночью, в середине ноября.

Она осторожно вошла внутрь.

Кухня как кухня. Все приметы обычной семейной жизни. Детская обувь, небрежно сброшенная возле задней двери. Кастрюля, сохнущая рядом с мойкой. Магнитики с фотографиями на холодильнике. Этта крепче ухватила дубинку и шагнула в темную прихожую. На нижней площадке лестницы она различила голоса, доносившиеся сверху. Два голоса, звучавшие то громче, то тише. Она быстро поднялась на второй этаж. Там было четыре двери. Ни из-под одной из них не пробивался свет, но голоса теперь слышались отчетливее. Тонкий женский голос звучал умоляюще. Этта посмотрела вверх и потянулась к рации.

– Требуется подкрепление, – сообщила она. – С оружием.

– Машина будет через минуту. Не заходи пока внутрь, Элиогу. Слышишь? Не заходи в дом.

Она открывала двери одну за другой. Гостиная, кабинет, ванная. Спальня оказалась за четвертой дверью. Этта разглядела в темноте две кровати. Посреди комнаты, держа за ногу игрушечного кролика, стояла маленькая девочка.

– Мамочка? – позвала она, но тут же вскрикнула, увидев, что к ней шагнула незнакомка.

– Ш-ш-ш, – сказала ей Этта. – Оставайся здесь, пожалуйста.

Девочка села на пол и заплакала. Этта попятилась из комнаты и бесшумно закрыла дверь. Однако голоса наверху затихли. А из-за двери спальни продолжал доноситься детский плач.

Этта могла лишь догадываться, что его услышали. Ты понял, Найджел, что она здесь.

Она сжала в руке дубинку и помчалась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Так, две комнаты. Этта открыла первую дверь. На полу лежал, извиваясь, связанный голый мужчина. Она занесла дубинку для удара и распахнула последнюю дверь, понимая, что встретит за ней тебя. Ты уже ждал ее. Ты был готов. Так сильно ее еще ни разу в жизни не били. Нос Этты буквально вдавился в лицо, она ударилась затылком о дверной косяк. Ты вырвал у нее дубинку и ударил снова. Этта все еще пыталась ухватить детали твоей внешности. Ростом выше ее, голубые глаза, крепкий, мускулистый. Ты был голым ниже пояса, а за спиной у тебя Этта разглядела женщину и красное пятно на постели. Человек, потерявший столько крови, не мог остаться в живых. Этта пнула тебя коленом в пах и попыталась сорвать маску. Она хотела увидеть тебя, даже ценой собственной жизни. Сначала она увидит тебя.

Обязательно увидит.

Ты заковылял в сторону лестницы. Сквозь детский плач и собственное хриплое дыхание Этта расслышала вой сирены.

«Ну же, поторопитесь! – взмолилась она. – Скорее! Мы поймали его!»

Она бросилась за тобой следом, опасаясь, что ты ворвешься в детскую. Но ты бежал в кухню, к открытой двери.

Этта почувствовала странный, ошеломляющий прилив сил. Она гналась за тобой, заставила тебя убегать. В саду ты запрыгнул на пластиковый стол и перемахнул через ограду. И тут Этта с ужасом поняла, что ты должен хорошо знать и этот дом, и соседние, что ты провел много ночей в этом саду. Но что ей оставалось делать? Сирена выла уже возле самого дома. Помощь была близко. Этта издала громкий вопль, подзывая коллег, а сама побежала за тобой.

Ограда соседнего сада оказалась высокой. Этта сразу поняла, что не сможет ее перепрыгнуть. Ты уже был на полпути к спасению, когда она догнала тебя, ухватила за голень и дернула изо всех сил. Ты потерял равновесие и упал.

«Я поймала тебя», – подумала Этта.

Она полагала, что у тебя нет оружия. Такая уж у тебя была привычка: ничего не приносить с собой. Но ты, вероятно, вытащил нож из тела женщины, когда услышал плач ребенка. Этим ножом хозяева резали мясо. Этта опустила взгляд и увидела рукоятку ножа, почему-то торчавшую сбоку из ее живота.

Провернув кулак, ты выдернул нож, и она упала на землю. Этта, моя подруга, лежала скорчившись на мерзлой траве и смотрела на тебя.

Ты отвернулся, и твои ботинки исчезли за оградой.

Этта зажала рану руками. Между пальцами потекло что-то липкое, противное. Ей бы и хотелось вспомнить в тот момент Алисию, родных и друзей, какие-то приятные вещи, но ни о чем другом, кроме тебя, думать она не могла. Этта сосредоточила внимание на паре, который шел у нее изо рта, поскольку на улице было холодно. Раз она это видит, значит еще в сознании. Сколько времени прошло, Этта и сама толком не знала, но вот наконец над ней остановился один из полицейских. Кажется, его испугало то, что он увидел.

– Он побежал туда, перепрыгнул через забор, – попыталась объяснить ему Этта, но, должно быть, не сумела или сказала слишком тихо, потому что полицейский не бросился в погоню за тобой, Найджел. Вместо этого он поднял Этту на руки, и она увидела, как ее кровь заливает его ладони.

* * *

До моего вылета обратно в Лондон оставалось двадцать четыре часа.

– Мне очень жаль, Изабель, – произнес Эдвард. – Я знаю, как сильно ты ее любишь.

Стоило лишь утихнуть голосу Эдварда, и потребность в нем тут же растеклась по моей коже. Я мечтала о том, чтобы он лежал сейчас рядом со мной в спальне, прикрывшись простыней до бедер. «Иди сюда, – сказал бы он. – Послушай, Изабель, все не так страшно: Этта жива, она в больнице. Пока нет причин отчаиваться».

Моя свобода окаменела до состояния одиночества. Я выпила еще один коктейль «Манхэттен» – всего пять минут назад безделье скорее забавляло меня – и вышла в вечерний город. Ветер подталкивал меня к Гудзону в дюжине кварталов от отеля. Было жутко холодно. Улицы опустели. Бездомные ежились в своих коробках. На реке из земляных кратеров выглядывали клювы доисторических кранов. Я никак не могла отыскать дорогу к воде, а когда шла по велосипедной дорожке, какой-то мужик от души обматерил меня, и, наверное, он был в чем-то прав. Я нашла парк за металлическими воротами, с наполовину примятой травой, словно брошенный пазл, села на землю и проплакала несколько часов подряд. Должна признать, декорации очень подходили для мелодрамы, чего никак нельзя было сказать о ситуации в целом. Ты убил женщину и оставил умирать Этту. Мужчина – Эндрю Пирсон, «этот драный бедолага», как выразился о нем Эдвард, – выжил.

Ко мне подошел полицейский. «Вы принимали наркотики, мэм?» – поинтересовался он, и я ответила: «К сожалению, нет».

Так или иначе, я пережила этот день и вечерний полет домой, а в Хитроу меня ожидал Эдвард. Я увидела его посеревшее лицо среди рукописных табличек с именами пассажиров.

– Она еще жива? – спросила я, прижавшись губами к его шее.

– Пока да.

Англия была серой, как обычно. Я некоторое время смотрела на руки Эдварда, ловко вращавшие руль автомобиля, а потом заметила:

– Похоже, тебе нравится водить машину.

То же самое я сказала ему во время той памятной поездки в Уитли-Бей, и он тогда улыбнулся в ответ: «Вообще-то, да, нравится». Я отсутствовала не так уж долго, но каждая мелочь казалась мне маленьким чудом. Холодное-холодное утро, открывающаяся дверь, запах Эдварда так близко от меня, мой чемодан в его руке. Мы были живы, ну разве это не удивительно и восхитительно? Я налила воды в чайник и в кофеварку. Эдвард закатал рукава рубашки и взялся готовить завтрак: обжаривал шипящую на сковородке колбасу чоризо, одной рукой разбивал яйца, а другой укладывал на гриль ломтики хлеба. Мы ели прямо за разделочным столом, слишком голодные, чтобы присесть, и я с набитым ртом объявила, что люблю его, а потом повторила это еще раз и еще, пока он наконец не расслышал.