Осень 2004 года

А потом ты затих. И эту тишину Этта вынести не могла. С каждой нашей встречей, а после возвращения в Лондон я встречалась с ней часто, ужасно истерзанная Этта выглядела все хуже. Она считала, что ты просто выжидаешь, играешь с ней. Тебе скучно, и ты строишь новые планы. Комиссар полиции в своем отделанном деревом кабинете почему-то решил, что в следующий раз ты убьешь ребенка. Правда, сама Этта считала, что это маловероятно. Тебя интересует власть, ты хочешь унизить человека, зная, как просто причинить боль, используя любовь. Если ты и убьешь ребенка, полагала Этта, то лишь затем, чтобы его родители мучились еще сильнее.

Так или иначе, но комиссар заявил (с таким видом, будто это только что пришло ему в голову), что тебя необходимо остановить.

Мы встречались с Эттой в неофициальной обстановке – за столиком в ресторане или у стойки паба – и напивались до чертиков. Если даже она и не понимала, что я чувствую, то, во всяком случае, сама была такой же опустошенной. По молчаливому согласию все, о чем мы с ней говорили на этих встречах, оставалось между нами, мы этим ни с кем не делились. В конце концов, Этта вовсе не обязана была со мной общаться.

Она рассказала мне, Найджел, во что ты превратил ее личную жизнь. Ее отношения с подругой напоминали детское одеяльце, которое всеми силами пытаются сохранить, но оно все равно трещит по швам. Долго ли еще их будет спасать сентиментальность? Алисия, ее партнерша, хотела, чтобы Этта перевелась на кабинетную или преподавательскую работу. «Ты умеешь вдохновлять людей», – говорила она. В ответ Этта трясла перед ее лицом фотографией зарезанной пары из Уимблдона и спрашивала: «А это тебя не вдохновляет?»

Я рассказала ей о том, что Эдвард упорно хранит молчание. После каждого твоего нападения я ожидала, что он раскроется, выплеснет наружу сострадание или ужас, продемонстрирует что-то похожее на те чувства, которые испытывала я сама, читая о твоих новых преступлениях. Помнится, Линдси в разговорах с дочкой убеждала ее говорить своими словами. Вот и я, глядя на Эдварда, стоявшего у плиты или уставившегося в ноутбук, думала о том же: «Ну же, скажи своими словами, Эдвард, у тебя ведь их так много».

– А Эдвард не говорил тебе, что с ним тогда произошло? – однажды спросила Этта.

Раньше она никогда не намекала на то, что все знает. Этта отвела взгляд, уставившись в пустой бокал, не настолько пьяная, чтобы не понимать, как это жестоко. Правда была совсем рядом, на ее губах, в нескольких скупых словах от меня.

– Расскажи мне, – попросила я.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать. Спроси у мужа сама.

– Пожалуйста, – сказала я и повторила еще мягче, проведя большим пальцем по ее запястью: – Пожалуйста.

Этта посмотрела на меня разочарованно и устало:

– Извини, Изабель, не имею права.

Пошатываясь, она встала из-за стола и взяла свою сумку.

– У нас появились новые ресурсы, – произнесла она таким тоном, словно бы докладывала начальству. – Дополнительное финансирование, новые идеи. Мы всё ближе к нему, Изабель. Доброй ночи.

В тот раз Этта не поделилась со мной своим новым планом. Я узнала о нем лишь годы спустя, когда он провалился. Этта руководила группой из пяти полицейских, которая анализировала твои прежние нападения. Они тщательно изучали расположение домов (тихая, обсаженная деревьями улочка, не более чем в ста пятидесяти метрах от главной дороги), портреты жертв (наемные служащие из среднего класса: ты знал, кому симпатизируют СМИ), продолжительность нападений (несколько часов, вполне достаточно времени, чтобы добраться до тебя). Основываясь на результатах анализа, скромная команда Этты тайно установила восемьсот кнопок тревожной сигнализации в домах юго-восточного Лондона. Это была уникальная по важности и утомительности работа. Всегда оставался шанс, что ты изменишь свои привычки и переберешься к северу от реки или ниже по течению в сторону Кента. Всегда оставался шанс, что жертва не успеет дотянуться до кнопки. Ну или что Этту вскоре уволят – такой возможности тоже исключать было нельзя.

Сигнализация постоянно срабатывала. Этта выезжала на очередной вызов и выясняла, что кто-то из супругов раньше обычного вернулся с работы, что ребенку среди ночи захотелось в туалет или какая-нибудь особенно вредная кошка уронила горшок с цветами с каминной полки. Каждый раз, когда поступал сигнал, Этта чувствовала, что мир вокруг нее сжимается. Она отправлялась на место предполагаемого происшествия, выкрикивала заученные команды. И вот однажды и впрямь наступила ночь, когда она наконец-то встретилась с тобой, Найджел.

Всего десятью минутами раньше Этта успокаивала очередное смущенное семейство. Кошка терлась об ее ногу. Они сидели на кухне в домашних халатах, пили чай и смеялись над собственной глупостью, и в этом смехе слышались радость и облегчение. Не к ним, не сегодня, не ты…

* * *

Мы с Эдвардом постепенно обживались в доме. Это был старый, потрепанный в боях корабль, давший течь и накренившийся. Мы принялись латать его. Составили и положили рядом с телефоном длинный список номеров аварийных служб и мастеров, которым звонили до неприличия часто. Однажды мы позвали друзей на ужин, и, когда бестолковый приятель Элисон пошел в туалет, дверь заклинило, но никто не заметил этого до самого пудинга. После установки сигнализации мы распределили комнаты. Вот спальня, с этим все просто. Вот гостиная – «моя комната», как сказал Фредди, а вот кабинет, где я смогу писать. Оставшуюся комнату мы выкрасили в веселенький голубой цвет. Эдвард называл ее детской, а я предпочитала о ней вообще не упоминать.

Каждое утро я отправлялась на пробежку в Броквелл-парк. Завтракала за рабочим столом, перечитывая написанную накануне сцену. А потом, почистив зубы и поставив щетку обратно в кружку, доставала таблетки из дорожной сумки, которую держала под раковиной. Иногда я об этом почти не задумывалась, делала все на автомате, но в другие дни могла целых пятнадцать минут простоять вот так перед зеркалом с таблеткой в руке. «Возможно, мы попробуем завтра, – думала я. – Эдвард не поймает меня на обмане, потому что с обманом будет покончено. Все изменится, и я стану тешить себя мыслями о ребенке, растущем в моем животе, о том, как я неуклюже поднимаюсь по лестнице, держа в руках крохотную одежду. Представлять себе, как мы гуляем с коляской, утратив былую ироничность и радуясь простым достижениям».

Но это завтра никогда не наступало. Проглотив таблетку, я чувствовала невероятный прилив облегчения, сравнимого только с волной отвращения к себе, когда я замечала, как Эдвард останавливается возле двери в детскую и внезапно хмурится. Он редко заговаривал об этом, и мне нравилось думать, будто муж молчит потому, что мы и так счастливы. Мы ведь и впрямь были счастливы, что живем в этом доме, что ты не объявляешься и что работа позволяет нам отвлечься от мыслей о тебе.

Однажды вечером мы с Эдвардом гуляли в Броквелл-парке. В руках у нас были пластиковые стаканчики с вином, и мы то и дело ловили в них падающие листья: уже заканчивался сентябрь.

– Я знаю, что у нас все хорошо, – сказал Эдвард. – Но разве не было бы совсем прекрасно, если бы это с нами наконец случилось?

Я проследила за его взглядом и увидела их. Мужчина и женщина медленно шли сквозь осенние сумерки. На груди мужчины висел в кенгурушке маленький ребенок и болтал в воздухе пухлыми ножками.

– А тебя не тревожит… – начала я и осеклась.

В тот момент я была пьяная и счастливая и понимала, что запросто могу проболтаться.

– Что меня должно тревожить?

Эдвард остановился на дорожке. Целиком завладеть его вниманием удавалось редко. В конце концов, некоторые люди платили за это, и платили столько, сколько я себе позволить никак не могла. Но вот он сейчас передо мной. Тихий вечер, темнеющий парк, длинные тени, ложащиеся нам под ноги. Что должно было тревожить Эдварда? Да все на свете. Например, ты, Найджел. Или моя непригодность для жизни. То, что я все время пытаюсь продолжать жить, так отчаянно пытаюсь, что не могу выдержать чего-то еще. Меня беспокоило то, как сильно я ненавижу свое тело, настолько, что мне пришлось совсем его покинуть, когда ты побывал внутри меня. Тревожило, что я могу так никогда в него и не вернуться и наш ребенок будет расти в холоде и пустоте.

– Что у нас не получится быть хорошими родителями, – пояснила я и почувствовала, как к горлу подступают слезы.

– Мы будем стараться, – ответил Эдвард. – Это все, что мы можем сделать. Так или иначе, но у всех получается хреново. Настолько ли это важно?

Ах, Эдвард, Эдвард! Его никогда ничего не беспокоило. Он был уверен в реальности своего мира: в том, что я люблю его, что он хорошо справляется со своей работой, что надежная сигнализация, установленная в доме, никогда не подведет. Я согласно кивнула, но завтра снова приняла противозачаточную таблетку и на следующий день тоже. Почему я честно не призналась тогда мужу? Я ведь не была скрытной или молчуньей. Мы говорили обо всем, о всяких пустяках и бесстыдствах. Я могла радостно сообщить ему, что трижды не ответила на предложение своего бывшего работодателя отпраздновать мои театральные успехи, что убеждена в необходимости смертной казни. Но как только доходило до разговора о ребенке, я вдруг ужасно пугалась. Я не хотела, чтобы Эдвард бросил меня. Четырнадцать лет он был моим любимым мужчиной. Только взгляни на меня, Найджел: женщина тридцати трех лет, ни на что не годная, кроме как сочинять свои пьесы, изо дня в день живущая размеренной, осторожной жизнью. Кто бы еще, кроме Эдварда, позарился на меня?

Кто бы еще меня вытерпел?

У тебя есть дети. Думаю, твоя жена не такая трусиха, как я. Расскажи мне, Найджел. Не о том, что рассказывали Элисон и Линдси, не о забавных маленьких трагедиях, беспорядке и истериках. Расскажи о самом главном. Я хочу услышать о страхе любви, о новой опосредованной угрозе ее разрушения. Услышать о том, текла ли еще кровь из материнской утробы или уже засохла, когда ты в первый раз взял ребенка на руки, и не ускользнула ли внезапно вся твоя нежность в родильную палату при одном только взгляде на малыша. О ночах, когда ты настолько уставал, что готов был его убить. О том, как ты подходил к крошечному тельцу, распластавшемуся морской звездой в колыбели, понимая, как просто его сломать, растерзать, уничтожить. Я хочу знать, каким отцом был ты, раз уж Эдварду не довелось им стать.

Судя по всему, ты не особенно сожалел. Но мне интересно, не твои ли дети вдохновили тебя бросить нам обрывки своего стыда и было ли тебе стыдно, когда ты видел собственное отражение в их глазах. Когда я думала о своем ребенке (а я тогда думала о нем постоянно, с таким пылом, который замечала у тех, кто действительно пытался завести детей), то волей-неволей вспоминала о том, что ты сделал с нами. Я представляла, как держу ребенка на сгибе локтя, как он поворачивается ко мне, ищет меня и его прелестные пальчики стучат по шраму на моем плече. И я думала о том, что́ мы расскажем ему, как это изменит его мир.

«Нет, преступника до сих пор еще не поймали. Он все еще где-то рядом…

Нет, мы не знаем, где он».

* * *

В ноябре я одна улетела в Нью-Йорк, чтобы встретиться там с представителями продюсерской компании, задумавшей превратить кабинет писателя в новое шоу. Они получили предварительный вариант моей второй пьесы «Коробка» и пришли в бурный восторг.

Действие «Коробки» происходило в бункере, принадлежавшем шестидесятилетнему миллионеру. Там проживали его любовница, двое детей, повар, две горничные и финансовый консультант. Все они прятались в бункере от некоей неназванной катастрофы, которая привела к массовому вымиранию. Изюминка пьесы заключалась в том, что зрители видели, что происходит снаружи. Когда миллионер не пустил в бункер пожилую женщину, зрители наблюдали, как она медленно умирает от голода в дальнем углу сцены. Одну горничную выгнали за кражу, которую на самом деле совершил сын миллионера. Вторая постепенно слабела, пока вовсе не перестала появляться на сцене. Я расскажу тебе, чем все закончилось, Найджел, поскольку сомневаюсь, что ты увидишь эту пьесу. В финале появляются солдаты, но умирающий от голода параноик-миллионер не разрешает детям открыть дверь. Эдвард сказал, что пьеса охренеть какая мрачная, но в этом-то все и дело.

– Не поймите меня превратно, «Черное платье» было прекрасно, – заявил один из трех «Американских голосов», как поначалу называлась сия продюсерская компания. – Но «Коробка» – это совершенно другой уровень.

Трудно было соотнести такие похвалы с тем, что я писала в пижаме в полуразвалившемся доме и не обсуждала ни с кем, кроме Эдварда.

– Приезжайте к нам, – убеждал другой голос. – И мы покажем вам, на что способны.

Я думала, что больше никогда о них не услышу, но через неделю по электронной почте пришло письмо с билетами и ваучером на оплаченный номер в знакомом мне отеле.

– Мне тоже нужно по работе в Нью-Йорк, так что я мог бы составить тебе компанию, – сказал Эдвард. И тут же добавил, поймав себя на излишнем энтузиазме: – Но может быть, ты хочешь полететь туда одна?

Дело было не в том, что я хотела полететь одна. Я хотела доказать, что способна на это, что могу обойтись без его заботливо приготовленного ужина, без его тела рядом со мной в постели. Что могу не рассказывать ему во всех подробностях о том, что произошло за день. Поэтому Эдвард просто подвез меня до Хитроу, в так удачно приобретенной несколько месяцев назад просторной машине, и я легко и беззаботно прошла через терминал, испытывая те ощущения, по которым давно скучала. В самолете я смотрела «Крупную рыбу», роняя слезы в стакан с джином, а в отеле заказала еду в номер и поужинала, сидя на постели в белом махровом халате и наблюдая за развернувшейся подо мной вечерней жизнью города. Следующим вечером я встретилась в Верхнем Ист-Сайде с руководителями компании, они пригласили меня в ресторан с округлыми кожаными диванами и чудовищно большими стейками. На третий вечер, когда я пила коктейль в баре отеля, мне позвонил Эдвард и с ужасом в голосе произнес:

– Этта.

Больше я тогда ничего от него не узнала, но сразу поняла, Найджел, что это был ты.