2002–2004 годы

Это были годы наших больших успехов, твоих и моих. Думаю, ты переживешь, Найджел, если я ненадолго остановлюсь на них.

Второго ноября я закончила пьесу, работать над которой начала еще под оливковыми деревьями во Франции. Я назвала ее «Черное платье, кружевные трусики». Ты видел этот спектакль? В те дни я часто представляла тебя культурным человеком. В конце концов, многое говорило о твоем уме. Я не видела ничего невозможного в том, что ты мог надеть выходной костюм и занять место в зрительном зале. Чтобы снова оказаться рядом со мной.

Уверена, Томасу Харрису, придумавшему Ганнибала Лектера, за очень многое придется ответить.

Пожалуй, я все-таки расскажу тебе о пьесе. Она об изнасиловании. Тебе это еще интересно или ты уже устал от таких вещей? Три акта проводят жертву через разговор с тремя разными мужчинами. Сначала с любовником, на следующее утро после случившегося, затем с адвокатом в суде и, наконец, со своим сыном, пятнадцать лет спустя. В наши дни идея пьесы может показаться банальной, но я имела удовольствие смотреть ее постановку на Бродвее в 2018 году, только вместо адвоката там был хитрый маленький человечек из отдела кадров.

Я закончила ее в субботу вечером, за огромными окнами моросил дождь, размывая огни города. Я вышла из спальни и отыскала Эдварда в гостиной, с ноутбуком на коленях и пивом в руке.

– Кажется, я все-таки дописала пьесу до конца, – объявила я.

Впрочем, говорила я так уже не первую неделю, а потому простила бы мужу скептицизм и, может быть, даже насмешку. Но вместо этого он положил ноутбук на кофейный столик, нам не принадлежавший.

– Это же замечательно, – сказал он, а затем осторожно поинтересовался: – Ты уверена? Тогда это надо отметить!

Мы оделись. Вышли на улицу и прогулялись вместе в Фаррингдон, укрываясь под зонтом, который я когда-то стащила на работе. По крайней мере, зонт там был хороший. Мы ждали, когда освободится столик в ресторане, притулившись у барной стойки, на которой уже не было свободного места, чтобы поставить бокалы. Эдвард обнимал меня за талию, где-то между краем джинсов и коротким топиком.

– Ты когда-нибудь дашь мне почитать свою пьесу?

– Не знаю, – ответила я, вдруг сообразив, что у меня в первый раз за восемнадцать месяцев появилось что-то не зависящее от Эдварда, но настолько важное и интересное, что ему хочется узнать об этом побольше.

– Мне придется подождать и посмотреть ее на сцене, да?

– Да, возможно, придется немного подождать.

– А мне разрешат быть статистом? Или участвовать в массовке? Извини, не знаю, как это правильно называется.

– Там будет сцена в зале суда. Ты можешь быть Четвертым адвокатом.

– Четвертым адвокатом? Интересно. Это роль со словами?

– Боюсь, что нет.

– Какая жалость. И даже без песен?

В тот же самый день, Найджел, ты зашел в один из складов на причале восточнее Тауэрского моста, перебрался по скрипучим доскам через протоку со спущенной вонючей водой, а потом проник через балкон в квартиру. Дверь была не закрыта, хозяева подперли ее ботинком, чтобы котенок, которого они недавно приобрели, мог по ночам свободно разгуливать туда и обратно. Ты убил двоих молодых банковских служащих, прошлым летом закончивших обучение и переехавших в Лондон. С женщиной ты расправился прямо в спальне, а мужчину связал в ванной и оставил кран открытым. Вода все прибывала и прибывала, и к утру бедняга захлебнулся, а соседей снизу затопило.

* * *

Именно Эдварду я обязана своим успехом. Дочь одного из его клиентов была художественным руководителем театра «Олд Вик». Мне не хочется думать о том, как он договаривался. Какой подход выбрал, умолял ли. Это было против всех его правил – даже просто просить о чем-то. Руководителю театра пьеса понравилась, но для их репертуара она не подходила. «Пошлите ее в „Ройал-Корт“ с моей рекомендацией», – посоветовала она. Так я и сделала.

Я уже вижу, как ты морщишь нос, Найджел. Ах, кумовство, протекция. С твоей точки зрения, все именно так и выглядит. В Интернете нашлись люди – они всегда находятся, – посчитавшие тебя борцом за справедливость, который якобы вел классовую борьбу. Думаю, они забыли о Лауре Бишоп, или о той медсестре из 1993 года, или о том, что ты стал убивать отнюдь не по социальным причинам, а ради громких заголовков в газетах. И они совершенно упустили из виду, что в каком-то смысле ты находился в более привилегированном положении, чем любой из нас, ведь у тебя были и полицейский жетон, и лицензия на ношение оружия, ты прекрасно понимал, в каком месте расследование начнет тормозить и спотыкаться.

Но да, не стану отрицать, я и впрямь прибегла к протекции.

Из «Ройал-Корта» мне позвонили в марте. Эдвард в этот момент готовил, а я сидела за кухонным столом и читала. Эдвард выключил вытяжку, а потом и плиту. В моем сознании обычный вечер не совмещался с этим голосом в телефоне.

– Ваша пьеса не идеальна, ни в коем случае, – сказала директор театра. – Но на данном этапе этого и не нужно. Пьеса великолепна – вот что главное.

Она предложила мне встретиться и все обсудить, кое-что доработать. А дальше? Ну, там видно будет.

Когда я повесила трубку, мы с Эдвардом долгое мгновение молча смотрели друг на друга.

– Ну что, твоей пьесой заинтересовались в «Ройал-Корте»? – спросил он.

– Ага! – радостно завопила я, и он бросился меня обнимать.

Я была счастлива, потому что сбывалась моя давняя мечта. И Эдвард тоже был счастлив за меня, но больше потому, что теперь я могла думать о чем-то еще, кроме тебя, Найджел.

Однако мои достижения – это пустяки, сущие пустяки по сравнению с твоими. В апреле ты убил двух мужчин, живших в таунхаусе в Уимблдоне. Обоим было под пятьдесят, один работал учителем, а другой онкологом. Оба имели детей и только недавно начали настоящую жизнь. Так рассказывала репортерам дочь учителя, стоя перед домом отца с таким видом, словно вернулась с поля боя. Они были так счастливы, прямо как дети. Начали жизнь с чистого листа и наконец-то обрели себя.

* * *

Спустя шесть месяцев после моего первого разговора с директором «Ройал-Корта» в этом театре поставили «Черное платье». В вечер премьеры нам с Эдвардом потребовалось двадцать минут, чтобы пройти через зрительный зал и добраться до своих мест. Мы постоянно останавливались в проходе возле кресел друзей и родных. Встретили Фредди и его новую невесту, и Эдвард, уже миновав их, озадаченно мне улыбнулся. Я поблагодарила Элисон, Линдси и Киарана за то, что они пришли на спектакль, и проследила за тем, чтобы мои родители отыскали свои места. Я видела, как отец представлялся человеку, в котором я опознала театрального критика из «Лондон экспресс», но не расслышала, о чем они говорили. Наконец я села в первом ряду, ухватившись за руку Эдварда; сердце мое бешено колотилось. Перед тем как в зале погас свет, мы обменялись улыбками, а потом, уже в темноте, он потянулся руками к моему лицу, прижал свое колено к моему и поцеловал меня так, что дух захватило. Это был один из немногих поцелуев за все проведенные вместе годы, который я запомнила.

С тех самых пор, как мою пьесу приняли в театр, я каким-то образом снова вернулась в человеческое общество, в потрепанном, но вполне рабочем состоянии. Дни мои наполнились репетициями, молчаливыми завтраками и книгами в мягких обложках, долгими поездками из Саутуорка в Вестминстер, новыми и переписанными сценами и – надо же, какое чудо – людьми. Режиссером была женщина по имени Робин («Хотя все знают меня как Бобби»), и ее четкое ви́дение могло сравниться только с ее же беспощадной честностью («Я не против юмора, Изабель, но шутки должны быть действительно смешными»). Квартет актеров получился разнородным: двух я знала по телевизионным сериалам, а еще про двух прежде никогда даже не слышала. Актеры все схватывали на лету, по сравнению с ними я выглядела тугодумкой, и у меня сложилось впечатление, что мне никогда не стать такой сообразительной, как они надеялись, и не оправдать ожиданий, почерпнутых ими со страниц пьесы.

Мне не терпелось поделиться всем этим с Эдвардом. Поначалу я была похожа на ребенка, готового рассказывать обо всех подробностях первого учебного года. Эдвард слушал – он всегда слушал очень внимательно, но я быстро поняла, что нужно следить за своими словами и не вываливать все подряд, ведь раньше мне и в голову не приходило рассказывать ему о соседях по очереди на ланч или о пробках на набережной. По дороге домой я мысленно просеивала сквозь сито проведенные без него часы, надеясь найти что-то такое, что заставит Эдварда улыбнуться.

Входит ЖЕРТВА. (Справа, в глубине сцены, размещаются декорации, изображающие квартиру, в которой она живет вместе с мужем.)

Спустя три месяца после премьеры ты появился в доме, расположенном неподалеку от Клэпхэм-Коммон, где жила пара пенсионеров. На следующий день их дети должны были приехать из университета на рождественские каникулы.

Входит НАЙДЖЕЛ (через окно первого этажа в просторную кухню).

Ты с обычной своей беспечностью открыл сложенные под елкой подарки. Достал из холодильника праздничные угощения: лососину, канапе, пирожки с мясом, испеченные тем же вечером. Потом в спальне, кроме трупов и пятен крови, нашли еще и крошки.

* * *

Весной 2004 года мы с Эдвардом подыскали себе дом. Это была развалюха в глубине тихой улочки возле Хаф-Мун-стрит. Мы приехали посмотреть его в те короткие недели весны, когда улицы Лондона осыпают лепестки вишни. Я стояла на мостовой, вынимая их из волос, а Эдвард спешил ко мне вдоль дороги. Подойдя к дому, он замедлил шаг, внимательно посмотрел на большие эркерные окна и стены из красного кирпича и спросил:

– Ты можешь представить нас здесь?

Я подумала о съемной квартире, в которой старалась проводить как можно меньше времени. Мы прожили там почти два года, но я так и не уяснила, как работают автоматические жалюзи.

– Да, вполне, – кивнула я.

В доме пахло бумагой и пылью. Скрипящие половицы под нашими ногами выглядели на удивление новыми. Комнаты были выкрашены в разные тона, наверняка что-то означавшие для прежних хозяев: изумрудный, темно-синий, розовый, – но сейчас они стояли пустыми.

– Хозяева уже съехали? – поинтересовался Эдвард.

– Это печальная история, – ответила агент по недвижимости, а потом оглянулась, как будто прежние жильцы могли ее услышать, и прошептала: – По правде говоря, они здесь умерли.

– Надеюсь, счастливыми? – уточнила я.

Она сконфуженно хихикнула и проводила нас в сад.

Мы переехали туда через месяц. К тому времени «Черное платье» с успехом шло вот уже второй сезон подряд. В «Гардиан» пьесу назвали блестящей и обжигающей, и это был единственный отзыв, который кого-либо волновал в моей семье. В день переезда Эдвард спросил меня, не пора ли нам завести ребенка, а я была настолько счастлива, сидя среди коробок с нашей жизнью, расставленных на полу, по которому не ступала твоя нога, и ожидавших, когда их откроют, что ответила утвердительно.