Август 2002 года

Лондонские парки пожелтели. По ночам лисы разрывали пакеты с мусором и разбрасывали его по улицам. Пассажиры в метро обмахивались газетами, а в газетах этих писали о твоих деяниях, Найджел. О тебе говорили повсюду: в пабах, на пикниках, в офисах, в транспорте и в городских парках. «Как вы думаете, кто он такой? – спрашивали все друг у друга. – Что вы будете делать, если, проснувшись посреди ночи, вдруг увидите его в своей комнате?» Все хотели поставить надежные замки, и вскоре найти хорошего слесаря стало невозможно. Один человек установил возле дома самодельный капкан и едва не покалечил соседа. Помню, как их обоих, донельзя смущенных, показывали по телевизору в утреннем выпуске новостей. Но на дворе все еще стоял август, светило солнце, и поверить в твое существование было по-прежнему трудно.

Мы не вернулись в дом на Камберуэлл-Гроув. Эдвард нашел покупателя, который собирался сдавать дом в аренду и искренне не понимал, почему кого-то должна тревожить эта история. Мы сняли в Саут-Банк квартиру с круглосуточной охраной и полным отсутствием индивидуальности. Эдвард мог добраться оттуда до работы за пятнадцать минут. На фоне ярко-белых стен наши пожитки казались безделушками. В квартире были панорамные окна от пола до потолка, выходящие на соседний дом, абсолютно такой же, как наш. Я сразу возненавидела это место, как только поселилась здесь, и одновременно меня бесила собственная избалованность. Я не имела ни малейшего понятия о том, во сколько нам обходилось это жилье.

Первым нашим гостем стала Этта. Она обещала прийти в семь вечера, но появилась только в девять. Извинялась она тоном человека, у которого нет времени на извинения. Этта за это время постарела: глаза потухли, в волосах появилась седина, а на коже – морщины. Она села на стул в нашей роскошной кухне, отказавшись от ужина и согласившись лишь на стакан воды и гренки.

– Я не знала, что Ройс нашел вас, – сказала она. – Видимо, произошла утечка информации. Мы обязательно проведем расследование и выявим источник.

– Ну что ж, и на том спасибо, – ответила я.

Этта даже не улыбнулась.

– Я бы предпочел, чтобы вы нашли убийцу, а не источник утечки, – заметил Эдвард. – Как так вышло, что преступника до сих пор еще не поймали?

Его руки на столе чуть заметно дрожали, как будто он едва сдерживался, чтобы не сделать что-то такое, чего не мог себе позволить.

После появления журналиста Эдвард молчал всю неделю. Прежде мы не говорили о возращении, Найджел, но теперь, когда нас нашли, никаких других вариантов просто не было. Мы совершили старую как мир ошибку, полагая, что сможем оставить прошлое в Лондоне, но на самом деле оно последовало за нами во Францию точно так же, как вещи в наших чемоданах. Когда мы распаковали багаж, они выглядели чуть иначе, но потом, когда все уже было сделано и сказано, стало ясно, что это все тот же хлам из нашего дома. Эдвард молчал, пока мы готовились к отъезду в Англию, собирали вещи, летели в самолете. Даже когда забрались в машину Фредди, встречавшего нас в аэропорту Хитроу, он тоже не проронил ни слова.

Этта обернулась к Эдварду. Я подумала, что она просто слишком устала, чтобы злиться, но вместо раздражения вдруг увидела такую деликатность, какой раньше в ней не замечала. И тут же вспомнила, что вскоре после нападения они с Эдвардом тоже сидели вместе в маленькой комнате без окон. Этта знает о тех часах его жизни, воспоминаниями о которых муж никогда не делился со мной.

– Почему мы до сих пор еще не поймали преступника? – переспросила она. – Потому что он очень терпелив. Он знает местность лучше, чем… Господи, да лучше кого бы то ни было. Он очень осторожен и предусмотрителен. В смысле, тщательно все планирует. О да, эта мразь тщательно все планирует, Эдвард. Изучает своих потенциальных жертв. Изучает их распорядок дня. Распорядок дня их соседей. И ждет. Между прочим, в полицию ежедневно поступают сотни звонков о том, что в саду кто-то есть, а потом оказывается, что это бегают лисы. А газеты кричат: «Ах, почему же полицейские бездействуют? Ведь у них наверняка должна быть ДНК преступника!» Да, она у нас есть. Совсем немного. Волосы без единой, мать их, луковицы. Фрагментарные отпечатки пальцев. И еще кое-что с тел семейной пары Боско. Но до сих пор не обнаружено никаких совпадений. Были еще частички одежды с первых изнасилований, но тогда на это не обратили особого внимания, ведь кто станет принимать всерьез слова девочки-подростка, и вот теперь они утеряны. Я все жду, когда же появятся совпадения. Потому что рано или поздно это непременно случится, ведь каждый его шаг становится известным. Потому что пресса преследует вас во Франции, а Глейзеров – в Лос-Анджелесе. Потому что преступник добивался внимания к себе и получил свою долю славы. А он между тем творит такое… Дочке покойных Боско четыре года. Всего четыре! Вы знали об этом? С каждым разом он выбирает все более богатых жертв, решает все более сложные задачи. Каждое новое убийство оказывается более жестоким, чем предыдущее. И всякий раз мы упускаем его, он побеждает. Все побеждает и побеждает, и вся страна знает об этом, а мне невыносимо думать о том, что же этот подонок сделает в следующий раз.

Эдвард взял с полки бутылку вина.

– Я стараюсь, Эдвард, – заключила Этта. – Господи, я и правда очень стараюсь.

Он передвинул по столу стакан ближе к ней.

– Я знаю.

Мы все втроем посмотрели в окно на балкон. Наша квартира находилась на восьмом этаже. С улицы нас не было видно. И тем не менее, Найджел, у меня все же мелькнула дикая мысль о том, что ты стоишь сейчас внизу и машешь нам рукой. Подозреваю, что Эдвард и Этта тоже об этом подумали. Но тебя не было в тот момент под нашими окнами. Ты стоял тогда перед домом в Бермондси, решая, кто станет новой жертвой.

* * *

В следующий раз я встретила Этту возле каменной ограды паба «Ангел», откуда доносились выкрики ведущего какой-то викторины, а под нами плескалась река. И едва я увидела, как Этта в темных очках выходит из паба, держа в руках кружки с пивом, то сразу поняла, что она изменилась. Она поставила кружки на ограду между нами и рассказала о том, как продвигается твое дело.

Ты познакомился с Эттой позже – кто из нас мог бы забыть такое? – но она была убеждена, что уже тем летом ты охотился за ней. Патрик Ройс недавно опубликовал статью, высказав предположение о том, что ты полицейский, и подобная гипотеза привела Этту в бешенство. Долгими жаркими вечерами она сидела за рабочим столом, по городу волнами разлетался шум вольной жизни, небо сначала розовело, а потом становилось темно-синим. Этта не отвечала на звонки своей подруги, не обращала внимания на уговоры коллег: «Отдохни, выпей, брось их всех к чертовой матери». Ведь если ты и впрямь был полицейским, то она могла тебя знать. Каждый раз, говоря о тебе, она наблюдала за сотрудниками своего участка, проклиная умозаключения Ройса. Он строил вполне разумные догадки, но все же это были только догадки, и теперь Этта, словно ребенок, услышавший перед сном страшную сказку, не могла думать ни о чем другом.

Главным доводом Ройса было исчезновение вещественных доказательств. В полицейском участке Луишема Этта сама зарегистрировала школьную форму Лауры Бишоп, той девочки, которую ты изнасиловал в Торнтон-Хит. Этта не забыла, каким мучительным было для нее это поручение. Юбка Лауры свисала с ее пальцев изящными складками. Пуговицы на рубашке были оторваны. Она помнила, как ее перчатки прикасались к хлопковой ткани.

Когда ты стал приоритетным объектом, Этта затребовала одежду девочки для исследования, но ей сообщили, что школьная форма исчезла много лет назад.

Этта решила сама отправиться на склад вещественных доказательств и посмотреть на месте.

В те годы склад располагался в подвальном этаже луишемского полицейского участка. Размером помещение превосходило футбольное поле, но низкие потолки и перегородки визуально делали его меньше. Стеллажи с вещественными доказательствами можно было передвигать, вращая рукоятку, и в самое напряженное время дня здесь порой слышались возмущенные крики, когда проход перед кем-то из сотрудников внезапно сужался.

Однажды вечером в конце августа, уже в сумерках, Этта приехала туда из Кройдона. Спустилась в холодную темноту подвала, абсолютно пустого, словно бы вымершего, как она и надеялась. Обычно подвальные коридоры патрулировала горстка похожих на кротов констеблей, каких Этта больше нигде не встречала. Но эти ребята были не из тех, кто задерживается на работе допоздна.

Полчаса ушло на то, чтобы отыскать нужную полку дел 1994 года, в самом дальнем проходе задней части склада. Улики трех дел об изнасиловании умещались в маленькой картонной коробке. Этта поставила ее на пол и включила фонарик. Пыли на этой коробке оказалось меньше, чем на соседних. Разумеется, этого и следовало ожидать: ты ведь был не обычным преступником, о котором разок написали в газете и забыли. Многие полицейские могли осматривать эту коробку в надежде отыскать злодея и прославиться.

Этта села на пол, скрестив ноги по-турецки, и подумала, что здесь вполне мог побывать и ты сам.

Беглый осмотр подтвердил, что одежда жертвы и впрямь пропала. Этта решила просмотреть то, что осталось. В первой открытой папке лежали фотографии тела школьницы, снятые с такого близкого расстояния, что различить анатомические особенности было невозможно. Этта вытащила снимки из пластикового файла и разложила перед собой. Не сразу, но она все же опознала горло Лауры Бишоп, почерневшее от синяков, оставленных твоими пальцами, Найджел. Всего фотографий было одиннадцать. Этта перевернула их и увидела номера, проставленные ее собственной рукой: «1/12», «2/12» и так далее. Номер «9/12» отсутствовал. Этта положила снимки на место, уже понимая, что не хватает снимка лица девочки.

– Ты думаешь, он забрал фотографию? – спросила я у нее потом. – В качестве сувенира?

– Не знаю, – пожала она плечами. – Конечно, снимок мог исчезнуть и просто по халатности.

Закрыв крышку коробки, Этта выключила фонарик и поняла, что свет в подвале уже не горит. Она снова зажгла фонарик и тут же услышала в конце прохода звук чьих-то шагов.

– Эй! Кто здесь? – позвала она и посветила фонариком в ту сторону, откуда доносились шаги, но не увидела ничего, кроме погруженного в полумрак коридора и еще более темных проходов за ним.

Она поднялась на колени, но тут один из стеллажей вдруг сдвинулся с места, толкнул ее в плечо и опрокинул на пол. Этта откатилась в сторону и снова попыталась встать.

– Осторожнее! – глупо выкрикнула она, но проход продолжал сужаться.

Она вытянула руку вперед, пытаясь остановить вращение стеллажа, но тот, кто крутил рукоятку, был сильнее. Запястье Этты не выдержало напора. Она стала пятиться, пока не уперлась лопатками в стеллаж позади себя.

Тогда она поджала локти и бросилась наутек.

Когда плечи начали застревать в проходе, Этта развернулась боком, протискиваясь между стеллажами и задевая их носом и кормой. Выбравшись в коридор, она принялась лихорадочно озираться по сторонам в поисках того, кто крутил ручку.

Но в коридоре никого не было.

– Ясное дело, там оказалось пусто, – сказала она мне. – Кто бы сомневался.

В суматохе Этта потеряла туфлю, а когда нашла ее, кожаный верх был вдавлен в подошву.

– И что ты сделала дальше? – поинтересовалась я.

– А как бы ты сама поступила на моем месте? Сбежала оттуда к чертовой матери.

– Ты думаешь, что это был он?

– Не знаю. Вообще-то, это мог быть кто угодно. Один из придурков, вместе с которыми я работаю. Они порой отмачивают такие шутки… – Этта покачала головой. – Коллеги не очень-то меня любят.

– Зато мы тебя любим.

– Боюсь, что проблема отчасти и в этом тоже.

Она замолчала. Признаюсь, я никогда не задумывалась о том, в каких условиях работает Этта. Казалось невероятным, чтобы такой блестящий ум не вызывал уважения у коллег. Я представить не могла презрительных или грубых слов в ее адрес, оскорбительных «подарков», оставленных на столе, закатывания глаз в ответ на ее приказы.

– Не может быть! – искренне изумилась я.

– Еще как может, Изабель. Ох, если бы ты знала, до чего же это меня бесит. Просто невыносимо.

Этта вздохнула, глубоко и шумно, как будто еще раз выбралась из лабиринта стеллажей.

– Я уверена… – начала она и вдруг осеклась. – Если это и впрямь был он, то не сомневаюсь: он раздавил бы меня, если бы я хоть на секунду замешкалась.

– Что за нелепая смерть, – заметила я. – Быть раздавленной каким-то долбаным картотечным шкафом.

Мы обе расхохотались, но только для того, чтобы не думать о тебе, Найджел.