Май 2001 года

Знаешь, Найджел, а у нас с тобой есть кое-что общее. Я всегда ищу подобные параллели, словно бы могу таким образом подтвердить твою принадлежность к роду человеческому. Наверное, не все это поймут. Но Эдвард – атеист до мозга костей – утверждал, что ты человек, а не дьявол во плоти, и я уважаю его в достаточной мере, чтобы тоже попытаться поверить в это.

Так вот, по поводу того, что нас с тобой объединяет. Дело в том, Найджел, что мы оба разрушили свои семьи. Причем под этим я подразумеваю настоящее, полное уничтожение. Давай я для примера опишу, как звонила родителям из номера отеля в Саутуорке.

– Привет, – произнесла я. – Это я.

– Привет, – ответил папа.

Не знаю, на что я рассчитывала, когда набирала номер, но теперь… теперь я растерялась.

– Мы не ждали сегодня твоего звонка, – сказал он.

– Да, конечно. Просто возник форс-мажор.

– Понятно. Надеюсь, вы оба здоровы?

Я слышала, как мама спросила его о чем-то и он ответил без особой уверенности: «Не волнуйся».

– Да, мы живы и здоровы. Вот только прошлой ночью кое-что случилось. Со мной и Эдвардом. Кое-что очень плохое.

– Изабель, что произошло?

– Кто-то ворвался к нам в дом.

– Господи, Изабель! Это было ограбление? – спросил папа и сообщил маме: – Их ограбили.

Понимаешь теперь, в каком я оказалась положении? Ах, если бы ты и впрямь оказался всего лишь грабителем, бесшумным и предусмотрительным, старавшимся не разбудить хозяев!

– Нет, не ограбление. На нас напали.

– Неужто те самые преступления по всему Лондону, о которых говорили в новостях?

– Да, нападение на семейные пары. Это оно и было.

– Вы позвонили в полицию? Обязательно нужно вызвать полицию.

– Мы только что вернулись из больницы. Полицейские приезжали к нам туда.

– Ясно, – проговорил папа. – Где вы сейчас? Вы вернулись домой?

– Нет, мы в отеле.

– Изабель, я что-то не очень понял. А Эдвард ночью где был, на работе?

Мой муж сидел на кровати в номере, бледный, с ничего не выражавшим лицом. Я зашла в ванную и прикрыла дверь.

– Эдвард был дома, – пояснила я. – Преступник связал его.

Я услышала, как мама на заднем плане воскликнула: «Боже мой!»

– А ты? – продолжил расспросы папа. – Он ничего с тобой не сделал, Изабель?

Надо продержаться еще несколько секунд, и дальше я смогу плакать сколько угодно. Я засунула руку под футболку, нажала на шов под ключицей, и тело наполнилось простой чистой болью.

– Сделал.

В трубке воцарилась тишина.

– Папа? – позвала я. – Ты куда пропал?

Мне ответила мама:

– Мы здесь. Извини, Изабель. Просто нам нужно было прийти в себя.

И вот теперь я мстительно думаю о твоей семье, наблюдающей, как полицейские ведут тебя к машине. Один из них, прошедший специальную подготовку и обученный искусству такта и прямоты, остался с твоими родными, дабы объяснить, что они должны очистить помещение. Нет, это не нарушение правил дорожного движения. И не служебное преступление. Да, им известно, что ты тридцать пять лет прослужил в столичной полиции, плечом к плечу с ними. Да, они в курсе, что ты вышел в отставку с чистым послужным списком и отличной пенсией, – никто и не отнимает у тебя былых заслуг.

Но речь идет о серии давнишних, крайне серьезных преступлений.

Мы встретились с моими родителями в холле отеля в восемь часов вечера. Они приехали прямо с вокзала. Я увидела их сразу, как только мы с Эдвардом вышли из лифта. Выглядели они хуже, чем я ожидала, оба словно бы разом постарели. Им только что выдали ключи, и у них просто не хватало рук, чтобы держать кошельки, чемоданы и все прочее. Мы застали немую сцену, когда они пытались поймать документы, падавшие на пол. Эдвард бросился помогать им, но я осталась стоять на месте, в последнее мгновение перед тем, как мама с папой увидели мое лицо.

Твоя семья будет в зале суда? Ох, как я же надеюсь, как надеюсь, что будет.

В воскресенье Этта отвезла нас обратно домой. Она настояла на том, что зайдет внутрь вместе с нами. Думаю, она опасалась, что возвращение спровоцирует какой-то кризис. За жизнерадостно открытыми занавесками виднелся тусклый осенний вечер. В доме было прибрано, но у меня возникло ощущение, будто что-то изменилось. Вещи лежали на своих местах, но по-другому, и выглядели чище, чем были. В заднюю дверь вставили новый замок. Холодильник наполнили продуктами, которые мы обычно не едим. Я сразу вспомнила, Найджел, как в какой-то момент ты вышел из спальни, чтобы налить стакан молока. А потом сидел на кровати, пил и смотрел на меня, лежавшую на ковре.

Я представила, как объедки с нашего стола расставляют в лаборатории, как кто-то протирает пыль с баночек йогурта и горчицы.

– Вы скоро заметите, что мы забрали некоторые вещи, чтобы поискать дополнительные улики, – предупредила Этта.

– Но ничего не нашли, – сказал Эдвард.

– Неправда, на самом деле мы кое-что нашли. Обнаружили волосы в спальне. Преступник вымыл свой стакан, но оставил фрагментарные отпечатки на одной из ваших чашек. Он был не так аккуратен, как ему самому казалось. Так что теперь мы располагаем образцом его ДНК. Чего у нас нет, так это совпадений. А без них мы можем только сделать вывод, что это был тот же самый человек, что нападал на супружеские пары в четырех уже известных нам случаях. Тот же злоумышленник, который совершил серию изнасилований в юго-восточном Лондоне в начале девяностых. Мы можем установить, что это сделал именно он, но не знаем, кто он такой.

– А он когда-нибудь возвращался на место преступления? – спросила я.

– До сих пор ни разу.

– Все когда-то бывает впервые, – заметил Эдвард.

– Он никогда прежде не возвращался, – повторила Этта. – Но мы не можем гарантировать, что и сейчас тоже не вернется. А потому на первые недели выставим возле вашего дома полицейский наряд. Заодно это поможет отогнать репортеров.

Она написала в блокноте номер своего телефона и вырвала листок.

– Вы можете связаться со мной в любое время. Вы должны… должны…

Этта посмотрела на нас с Эдвардом, измотанных, разбитых, стоявших на расстоянии в человеческий рост один от другого в одежде, купленной накануне вечером.

– Вы должны приглядывать друг за другом, – продолжила она. – И если я вам понадоблюсь, дайте мне знать. Любая мелочь может оказаться важной, понимаете? Любая.

Я не могла поверить, что Этта бросит нас здесь. Спустилась вслед за ней по лестнице, прошла по коридору и застала ее в тот момент, когда она задвигала засов на входной двери.

– Не понимаю, – сказала я. – Не понимаю, что нам теперь делать.

– Вы сами должны решить, как жить дальше, – ответила Этта. – Здесь я ничем не могу вам помочь.

– Почему?

– Я постараюсь поймать его, Изабель.

– А сумеете?

– Приложу все усилия.

Эдвард стоял там же, где и был, когда я его оставила. Через открытую кухонную дверь он смотрел на то место, откуда ты всю весну наблюдал за нами.

– Что ты собираешься делать? – осведомился муж.

Я ничего не смогла придумать. Все то, чем мы обычно занимались по вечерам в воскресенье: кино, секс, бутылка вина в глубине сада, – на этот раз даже не обсуждалось.

– Не хочу оставаться здесь, – проговорила я. – Может, прогуляемся?

Мы медленно побрели по Камберуэлл-Гроув. Моросил мелкий дождь, деревья шелестели на ветру, мы были одеты не по погоде. Многие окна были открыты, и оттуда доносились звуки воскресного ужина, «Хвалебных песен»[9], семейных разговоров. Двадцать четыре часа суета моих родителей спасала нас от того момента, когда мы должны будем остаться вдвоем.

– Как твое плечо? – спросил Эдвард.

– Сегодня болит меньше.

– Ты принимаешь обезболивающее?

– Принимаю.

– Вовремя?

Он зашел немного вперед, чтобы видеть выражение моего лица. Я потянулась и взяла его за руку. Посетители таверны «Гроув-Хаус» выскакивали из-за столиков с кружками и зажигалками в руках и ныряли в дверь. Мы свернули на Мэри-Боуст-Уолк и пошли прочь от дома. Я ждала, когда он заговорит с обычной своей сухой иронией: «Да уж, ну и уик-энд выдался!»

В Раскин-парке было пустынно и мокро. Признаться, я была в тупике. Вспоминала, как мы навещали друг друга в университете, волнующие минуты на автобусной остановке, когда мы еще помнили, что такое быть вместе. Я прокручивала в голове разные варианты начала разговора, но все они либо звучали слишком легкомысленно, либо смахивали на обвинение. Мы прошли мимо садов за оградами, мимо детской игровой площадки. Рука Эдварда оставалась неподвижной и теплой. Я знала эту руку. Знала этого человека.

– Даже не знаю, с чего начать, – призналась я.

Мысленно я умоляла его найти какой-нибудь великодушный ответ, что-то вроде: «Изабель, ты можешь говорить обо всем».

Но он вообще ничего не сказал.

– Что произошло с тобой той ночью? – спросила я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я просто хочу понять, что произошло. Хочу знать, что этот тип делал, что говорил.

– Хорошо, – кивнул Эдвард. – Он завел меня в гостиную и велел, чтобы я оставался там. Оставался, пока он не уйдет. Я не помню, Изабель. Всего я не помню.

– Он связал тебя?

– Нет, не связал.

– И ты слышал…

– Слышал? Да, слышал. Знал. Прости меня, Изабель. Прости меня. Прости меня.

Муж бормотал это снова и снова, пока слова не начали сливаться и терять смысл. Может быть, я и хотела, чтобы он заплакал, но все лучшее, что во мне осталось, не вынесло бы подобного зрелища, не вынесло бы слез в глазах Эдварда, его вздрагивающих плеч. Он попытался закрыть лицо руками, и я видела только его губы, повторяющие: «простименяпростименяпростименя».

– Перестань, – сказала я. – Это ты меня прости, Эдвард.

Я не видела Эдварда плачущим с того вечера в Уитли-Бей, когда он решил, что противен мне, и теперь боялась, что он снова поверит в это.

– Извини, я не должна была этого говорить. Сама толком не знаю, что имела в виду.

Дважды обойдя вокруг парка, мы наконец сдались и решили вернуться домой.

– Что ты будешь есть? – спросил Эдвард.

Город потемнел от дождя. Пока Эдвард покупал продукты в супермаркете, я стояла в свете витрин, а потом мы прошли по Сториз-роуд мимо наших охранников до самого дома.

В тот вечер Эдвард приготовил замечательный ужин. Я молча наблюдала за ним, сидя за кухонным столом. Снаружи было темно. Мы не оглядывались на окно. Эдвард испек картофельную запеканку с мясом и сырной корочкой по рецепту своей бабушки. Овощи плевались маслом, между ними лопались дольки чеснока. Я ничего не ела с вечера пятницы. Эдвард не сказал ни слова, передавая мне тарелку, но он смотрел, как я ем, и это было лучшее, что он мог сделать. Казалось, в его деловитой заботливости я нашла все, что мне было нужно: и нежность, и сочувствие, и замену разговорам, вести которые у него не было сил. Я думала, что тот ужин может вернуть нас в нормальную жизнь, но вместо этого он надолго переместил меня в параллельную реальность, где ты не приходил к нам, где мы ели ту же пищу, сидя на тех же стульях, и говорили о политике и планах на предстоящую неделю.

– Ты сможешь войти в спальню? – спросил Эдвард.

– Думаю, да.

– Я пойду с тобой.

Мы приближались к двери, словно полицейские на задании, и, когда поняли это, обменялись улыбками. Спальня была ничем не хуже кухни, или больничной палаты, или номера в отеле, потому что воспоминания о тебе вошли туда вместе со мной. Ты поселился внутри меня, Найджел, хотя тогда я этого еще не понимала. Эдвард открыл шкаф, и на мгновение я подумала – честное слово, так и подумала, – что он проверяет, ушел ты или нет. Но потом он достал из шкафа рубашку и галстук, и я поняла, что муж решил заранее приготовить рабочую одежду.

– Ты собираешься на службу? – осведомилась я.

– Завтра понедельник, – ответил Эдвард, не глядя на меня.

Потом вышел в коридор, повесив рубашку на большой палец, а я сидела на кровати и слушала, как он готовится к рабочей неделе.