Они всегда вставали рано. Вот и сейчас Эдвард проснулся, когда еще не было семи, и огляделся в чужом номере. Кровать пахла Изабель. На каждой ровной поверхности были разложены ее платья, твидовые и шерстяные, пара кожаных перчаток, шарф с жирафами в галстуках-бабочках. На прикроватном столике стопкой лежали книги Джулиана Барнса и Раймонда Карвера, а брошюрка с рекомендациями для потерпевших служила закладкой. В ожидании, пока проснется Изабель, Эдвард почти прочитал один рассказ. В глубине души ему хотелось остаться здесь на целый день, смотреть по телевизору старые спортивные матчи, заказать в номер два завтрака. Но когда Изабель шевельнулась, он отложил книгу, свесил ноги с кровати и объявил:

– Я пойду в свой номер.

– Хорошо.

Она села, прикрывшись снизу одеялом до талии, на груди ее отпечатался шов простыни. Эдвард смотрел на нее с подчеркнутым равнодушием, подозревая, что все это делается, чтобы смутить его, но из упрямства не отвернулся.

– Возвращение с позором, – сказала Изабель.

– Не думаю, чтобы это был какой-то особенный позор, если ничего не произошло.

– Так уж ничего? – Она потянулась за телефоном, лежавшим на столике. – Ты знаешь, кто будет выступать сегодня?

– Нет, а кто?

– Его дочь.

* * *

Эта женщина выглядела не такой уж старой и была похожа на своего отца. Эдвард видел его фотографии того времени, когда Найджел Вуд напал на них. Плотного телосложения, с волосами песочного цвета. Судя по виду, он был о себе высокого мнения и с гордостью носил полицейскую форму.

Его дочь пришла в суд в черном костюме, а волосы завязала в узел. Костюм был новый и все еще топорщился на плечах. На лацканах и карманах красовалась затейливая розовая вышивка, насчет которой Изабель потом, конечно же, не преминет высказаться.

– Я правильно понимаю, что вы собираетесь говорить от имени всех троих детей Найджела Вуда? – уточнил судья.

– Правильно.

– Назовите, пожалуйста, свое имя, для протокола.

– Саманта Хертфорд, – ответила она. – Я замужем, это фамилия супруга.

Изабель бросила на Эдварда выразительный взгляд.

– Не торопитесь, Саманта, говорите, как вам удобно.

– Хорошо, – кивнула она, повернулась к скамье подсудимых и робко произнесла: – Привет, папа.

Вуд помахал дочери дрожащей рукой.

Саманта Хертфорд, урожденная Вуд, провела счастливое детство. Она была старшей из троих детей и играла обычную для многодетных семей роль. Кто-то мог бы сказать, что Саманта была командиршей. Но ей нравилось присматривать за младшими. Эти ценности ей привил отец, а она передала их своим детям. Ответственность за младших нужно принимать с рвением и гордостью.

В этом все дело. Люди судили о ее отце, зная лишь одну часть его жизни. И эта часть была очень болезненной для человека, якобы совершившего ужасные поступки (а папа сразу признался в них, чтобы избавить обвинителей от мучений судебного разбирательства). Но людям известны только тридцать пять дней жизни ее отца – ну или около того, – хотя ему семьдесят лет. И она, Саманта, пришла сюда, чтобы рассказать об остальных шестидесяти девяти годах и трехстах тридцати днях. Потому что эти дни тоже имеют значение.

Ее папа был любящим мужем. Ни разу за пятьдесят лет он не поднял руку на ее мать. Да они вообще никогда не ссорились, это каждый может подтвердить. Он был прекрасным, верным супругом. Мама сегодня плохо себя чувствует, после ареста мужа ей сильно нездоровится, но она познакомилась с папой еще в школе, знает его лучше, чем кто-либо другой, и попросила старшую дочь рассказать о нем.

На лице Изабель появилась странная недоверчивая улыбка.

Саманта хотела рассказать о субботних днях. В ее детстве было намного больше тридцати пяти таких суббот, это совершенно точно, и она собиралась поведать суду, как папа их проводил. Бо́льшую часть того времени, что отец служил в полиции, он работал по пятницам в ночную смену. Папа был не из тех людей, кто отказывается от неудобного графика. Он не думал о повышении, медалях и о том, как угодить начальству. Ему просто нравилась работа полицейского. Понимаете, ему нравилось присматривать за порядком. Он приходил домой в субботу утром, спал несколько часов, а в десять утра садился за руль и вез Саманту играть в футбол туда, куда она пожелает. Он говорил ей, что девочки могут заниматься спортом точно так же, как и мальчики. Отец стоял на сотнях футбольных полей по всему юго-восточному Лондону, пока она играла, средний брат тем временем прыгал вдоль бровки, а младший был привязан к папиной груди. Никто не верил в Саманту так, как папа.

День, когда она поступила в университет, стал лучшим в папиной жизни. Многие здесь, в зале суда, не понимают, что это значит, многие вообще не задумывались об этом. Они понятия не имеют, с какого социального дна выбрался Найджел Вуд, с чем ему пришлось столкнуться в детстве. Такие вещи здорово влияют на людей. Но он прошел через все это и остался хорошим отцом. Он отвез дочь в кампус, бережно погрузив в багажник все ее пожитки. Сфотографировался с ней перед входом, а потом прождал до самой ночи, чтобы убедиться, что она хорошо устроилась. И весь первый семестр Саманта то и дело находила пяти- и десятифунтовые банкноты в сумке, в кармане джинсов, в книжке как раз в тот момент, когда ей особенно нужны были деньги.

Эдвард вскочил, чувствуя, что весь аж трясется от гнева. Он думал, что сможет стоически, с достоинством выдержать все это, но, видимо, ошибся. Изабель что-то сказала, когда Эдвард пробирался мимо нее, но он не расслышал. Люди оборачивались в его сторону. По дороге к выходу он запнулся на ступеньках в проходе, но устоял на ногах. На скамье подсудимых Найджел Вуд поднял голову и посмотрел ему вслед.

В комнате отдыха Эдвард попытался налить себе кофе, но кофейник был почти пуст и никак не хотел наклоняться. Одним движением смахнув со стола чашки, пакетики с сахаром, чаем и молоком, он остановился, тяжело дыша, и воззрился на учиненный разгром.

Эдварду казалось, что теперь его трудно вывести из себя. Время от времени то один, то другой младший коллега приходили к нему поплакаться, зная, что он разумнее и человечнее большинства других сослуживцев. Они жаловались буквально на все, начиная с продолжительности рабочего дня и заканчивая неприятностями на личном фронте, но, хотя Эдвард знал, кому что сказать, и мог мгновенно успокоить любого, он никогда не притворялся, будто понимает подобное поведение. Эми говорила, что на работе нужно целиком отдаваться работе, и Эдвард, после нападения на них с Изабель возившийся со счетами по две с половиной тысячи часов в год, полагал, что людям следовало бы оставлять бо́льшую часть своих личных проблем дома.

Видимо, Найджел Вуд считал, что именно так и должен поступать хороший отец – не смешивать одно с другим. Но Эдвард был не в силах понять, почему он не смог сейчас взять себя в руки, как делал всегда при виде девочек Эми и стайки своих племянников. Причина заключалась вовсе не в том, что Эдвард не желал видеть детей – все они были довольно милыми, но он боялся показать им собственную несостоятельность. Он чувствовал, что они знают, чувствуют каждой своей детской косточкой, что сам он никогда не был отцом и не понимает, что с ними делать. Он не в курсе, что́ они любят в семь лет, хотя терпеть не могли в пять, или когда они теряют желание рассказывать о хитросплетениях школьной жизни. Понятия не имеет, когда они меняют книги Джулии Дональдсон на Роальда Даля, когда перестают верить в Санта-Клауса. «Но ты же знаешь Нину», – частенько возражала ему Изабель. Однако он узнал Нину, когда той исполнилось десять; и вообще, Нина – это Нина, совсем другое дело.

Когда Эдварду было уже за тридцать и казалось, что нападение осталось в прошлом, он еще несколько лет верил, что станет отцом. Он рассчитывал, что это произойдет очень скоро, потому что не видел во всем мире никаких препятствий, способных помешать им с Изабель. Однако это все не случалось, не случалось и не случалось.

А потом, спустя много месяцев, после того как он регулярно посещал частного врача, всячески утешал и подбадривал Изабель, наблюдал, как их друзья один за другим принимают свертки с маленькой живой радостью, она вдруг призналась. У нее даже не было тогда особых причин сказать это. Они говорили о чем-то другом, а затем перешли на детей; Эдвард взглянул на нее и внезапно все понял.

– Ты до сих пор принимаешь противозачаточные таблетки? – спросил он.

– Да.

Этот момент Эдвард выбирал из всех ее предательств, когда хотел пробудить в себе ненависть к Изабель. Об этом думал, решив наконец в сорок пять лет уйти от нее, и когда она вылезала из его машины, и все следующие месяцы, совещаясь с адвокатами и подписывая бумаги…

И вот сейчас Изабель появилась на пороге комнаты отдыха и обвела взглядом картину разрушений.

– Господи, Эдвард, – сказала она. – Чем провинился перед тобой кофейный столик?

– Ты тоже ушла?

– Я не выдержала, когда Саманта добралась до семейного отпуска на взморье.

– И что, хорошо они отдохнули?

– О, по ее словам, то было лучшее время в ее жизни. И это, на мой взгляд, свидетельствует о том, что она вполне могла и солгать.

Изабель встала на колени и принялась подбирать с пола пакетики с сахаром. Эдвард помогал ей. Закончив уборку, он встал, Изабель села на пятки, и они с улыбкой посмотрели друг на друга.

– Хочешь выпить кофе, от которого у тебя не возникнет желания покончить с собой? – спросила она.

– Почему бы и нет?

Эдвард протянул Изабель руку и поднял ее с пола. Он не видел причин оставаться здесь. Они вместе вышли из здания суда и повернули на Чипсайд. Купол собора Святого Павла поднимался над ними. В нескольких футах впереди какая-то женщина пыталась поймать такси. Эдвард узнал Саманту Хертфорд по костюму с розовой вышивкой. Она тоже заметила их приближение и принялась голосовать энергичнее, сойдя с тротуара и напряженно вглядываясь в поток машин. Эдвард понял, что ему нечего сказать этой женщине, но он также знал и то, что Изабель не удержится. На ее лице появилось знакомое озлобленное выражение. В их супружеской жизни случались моменты, когда Эдвард, взглянув жене в лицо, боялся того, что она скажет, прекрасно понимая, что дальше им обоим придется жить с последствиями этих слов.

– Вы не захотели остаться? – окликнула Саманту Изабель. – Напрасно!

Женщина не обернулась, но по тому, как вздрогнули ее плечи, Эдвард понял, что она услышала.

– Может быть, все-таки стоило остаться? – продолжила Изабель. – И послушать?

Вдали показалось такси и медленно подползло к ожидающей его Саманте.

– Я могу коротко подвести итог, – сказала Изабель, проходя мимо. – Ваш отец – убийца и насильник.

Эдвард оглянулся. Сумка Саманты соскользнула с плеча и болталась на локте. Она дергала дверцу такси, и, когда та наконец открылась, он разглядел на заплаканном лице женщины боль.

Изабель и Эдвард молча дошли до Патерностер-сквер. Они миновали небольшой хвойный лес, обнесенный цементной оградой. Какие-то люди в пальто разбирали рождественские киоски, дыша себе на ладони и переругиваясь на иностранном языке.

– Праздничная картина, – заметила Изабель.

Она быстро шла рядом с Эдвардом, не выпуская его руки из своей.

– Изабель, зря ты так…

– Ничего с ней не случится.

– Но…

– Она должна была это услышать, Эдвард.

Изабель взглянула на него, все еще сердито, но твердо, и Эдвард, испытывая что-то вроде нежности, подумал, что она сказала это не для себя, а для него.