26 мая 2001 года
Сначала мне наложили швы, а потом начались процедуры. Начались они с моего тела. Медики взяли соскобы с ногтей, кожи, из всех отверстий. Каждому отверстию дали научное название, и, когда тампоны оказывались внутри меня, я чувствовала себя важным объектом исследования, который принесет интересные, ценные результаты.
– Теперь можете сходить в туалет, – сказал лаборант, и я так старалась угодить ему, что не решилась возразить, что мне туда не нужно.
– К вам пришли из полиции, – сообщил он, когда я вернулась в больничную палату. – Хотят поговорить. Вы готовы?
Было десять часов утра. Я не смогла бы уснуть, даже если бы попыталась. Сознание того, что мы живы, билось в моей груди и в висках. Мы живы, живы. Эдвард ждал в коридоре, одетый в самый несуразный наряд: шлепанцы, шорты и университетская регбийка. Я видела, как он стоял перед зеркалом, размышляя о том, как должен выглядеть супруг жертвы изнасилования.
Места в больничной палате было немного. Я сидела на койке в тонком халате. Оба полицейских садиться не захотели. У мужчины было усталое небритое лицо, а женщина выглядела всего на пару лет старше меня. Не знаю, то ли поэтому, то ли от отчаяния, но мне вдруг показалось, что я с ней уже знакома. Она протянула мне руку и произнесла:
– Я очень вам сочувствую.
– Дерьмо случается, – ответила я.
– Да, но это было просто какое-то исключительное дерьмо.
Я рассмеялась. Как только я увидела Этту, у меня возникло такое же ощущение, как и во время первой встречи с Эдвардом. Я была бы рада ей в любое время и в любом месте, хоть на школьном дворе, хоть в палате для слабоумных. Я посмотрела на свои багровые от ссадин колени, выглядывавшие из-под халата, и Этта спросила:
– Может быть, нам выйти, чтобы вы переоделись?
– Все в порядке, – заверила я.
Меня никогда не смущали нагота и любопытные взгляды, всего год назад я загорала на Крите топлес, в одних только крохотных желтых трусиках бикини.
– Позвольте объяснить, зачем мы пришли. Я детектив Элиогу, а это детектив Фрэнсис, и нам необходимо понять, что именно случилось прошлой ночью. Мы должны взять у вас показания, мисс Нолан. Я так понимаю, что вам хочется поскорее вернуться домой. Видит бог, я бы тоже этого хотела. Но к сожалению, вы не сможете попасть домой сегодня утром. Это место преступления, и сейчас там проводится сбор вещественных доказательств. У вас есть где остановиться?
– Наши родители живут неподалеку от Манчестера, – ответила я и тут же представила отца с матерью, сидящих в халатах за кухонным столом и листающих субботнюю «Гардиан». – Но мы можем остановиться и еще где-нибудь.
– Хорошо, мы подвезем вас, куда скажете. Только сперва закончим с показаниями, а потом доставим вас в отель. Я так понимаю, вы хотели бы поехать вместе с мужем?
Я не знала, что ответить. В машине «скорой помощи» по дороге в больницу Эдвард, казалось, был не в состоянии даже взглянуть на меня. Он вжимался в сиденье и пялился в окно, а мой свитер тем временем тихо пропитывался кровью.
– Да, конечно, – кивнула я.
– Хорошо, договорились. Итак, приступим. Вы знаете, что входит в показания?
А вот что в показания не вошло.
Почувствовал ли ты сопротивление, снимая кольцо с моей руки? «Шикарно», – сказал ты. Я носила это кольцо всего пять лет. Пять лет прошло с того момента, когда Эдвард встал на колено посреди песчаного пляжа в Уитли-Бей и произнес с непривычной для себя искренностью: «Я люблю тебя, Изабель Нолан». Да, мои пальцы отекли от пут, но дело еще и в том, что я была счастлива тогда, впервые за всю свою взрослую жизнь ощутив весомость обыкновенного человеческого существования. Я неплохо жила и была почти довольна собой. Но это продолжалось недолго, Найджел! Недолго.
Помнишь, что ты сказал мне во второй раз? Ты спросил: «Как тебе понравилось?» – и, честно говоря, если бы не приставленный к горлу нож, я бы расхохоталась в ответ.
Тебя ведь больше интересовал Эдвард? Не в сексуальном смысле – расслабься, Найджел! – но ты все время спрашивал о нем: «Это лучше, чем с ним?»; «Он так делал?»; «Готов поспорить, такого с тобой еще не было, да?». «О да!» – ответила я со всем театральным воодушевлением, какое только сумела изобразить. Я ведь была писательницей, а не актрисой.
Знаешь, что я подумала, когда ты ушел с моим плюшевым медведем в рюкзаке? «Убегает, преследуемый медведем»[8]. И стоило только это подумать, как я тут же поняла, что, в общем-то, сохранила свою сущность и после твоего бегства могу закричать, а то, что от меня осталось, может выйти оттуда, где пряталось, отряхнуться и выглянуть на свет.
Я закончила писать, Элиогу передала листы Фрэнсису, и тот ушел. Она закрыла за ним дверь, села на стул рядом с койкой и проговорила:
– Я понимаю, как это было для вас тяжело. Простите, что заставила вас пережить все еще раз… Ужасные воспоминания… – Она покачала головой. – Потому нам и необходимо было взять показания немедленно. Подождите несколько часов. Все начнет меняться.
– Так у меня было с экзаменами, – заметила я. – Я выходила из аудитории, полагая, что все прошло нормально. Но через день помнила только вопросы, на которые не смогла ответить. А заканчивалось все ощущением, что произошла катастрофа.
Детектив очень внимательно наблюдала за мной, но ничего не говорила. Вряд ли ей было интересно, эта женщина просто добросовестно выполняла свою работу. Я бы на ее месте делала то же самое.
– И все же экзамены я сдавала хорошо, – добавила я. – Первое впечатление обычно оказывалось правильным.
– Послушайте, Изабель… – сказала Элиогу. – Вы говорите вполне связно. И вы, и мистер Хеннесси. И с вами, похоже, все в порядке. Так заявили мне врачи: «Угрозы для жизни и здоровья нет». Но то, что произошло, то, что вы мне рассказали, – это не пустяки. Прямо сейчас вы можете этого не почувствовать. Но вы были ранены. Вам нанесли травмы. В какой-то момент – возможно, не сегодня и не завтра, может быть даже не в ближайшие месяцы, – это непременно настигнет вас.
– Мне кажется, я видела вас раньше, – призналась я. – По телевизору.
– Да, меня показывали пару раз.
– Вы рассказывали о преступнике, вламывающемся в чужие дома.
– Да, я редко приношу хорошие новости.
– Наш случай похож на другие?
– Лучше не торопиться с выводами. Но вообще-то, да. Подозреваю, что так оно и есть. Тот же самый образ действий. Те же особенности поведения. Схожий выбор места.
– В доме что-нибудь обнаружили?
– Нужно время, чтобы сказать точно. Как только узнаю что-нибудь, непременно вам сообщу.
– Могу я задать еще один вопрос?
– Вы можете спрашивать все, что пожелаете.
– Что нам теперь делать? Мне и Эдварду?
– Вы поедете в отель, Изабель. Как мы уже договорились…
– Нет, потом…
– Простите, я не понимаю, о чем вы говорите.
Вот о чем я говорила, Найджел, хотя в тот момент сама еще этого не понимала. Как мы будем жить дальше, я и Эдвард? Мы – это все еще «мы»? Мы просто вернемся на Камберуэлл-Гроув и ляжем спать в ту же кровать, где ты нас нашел? Будем обедать, собираться на самолет, смотреть телевизор? А потом ты снова придешь ко мне? А я все так же должна буду одеваться и ходить на работу, консультировать компании по вопросам эффективности их технологий? Так, что ли? Переживем ли мы встречу с тобой? Как там другие пары, они все еще вместе? Счастливы? Наступит ли день, когда я совсем перестану вспоминать о тебе? Пожалуйста, Господи, помоги мне!
Вместо этого я спросила у Элиогу:
– Эдвард все еще здесь?
– Да, – ответила она, встала и открыла дверь. – Будьте мягче друг к другу. Видит бог, это непросто и в лучшие времена. И вы всегда можете позвонить мне.
– Спасибо вам за все, детектив.
– Можете называть меня просто Этта, – сказала она. – Мы еще о многом с вами поговорим.
Ты просил меня передать Этте сообщение, и я сделала это восемь часов спустя. Сообщение было такое: «Отныне я буду убивать их всех».
– Повтори, – сказал ты мне, и я повторила, тихо, механически, как назвала бы телефонный номер автоответчику.
Ты схватил меня за волосы и повернул мою голову так, что на секунду представилось, что шея сейчас сломается.
– Повтори так, как будешь говорить в полиции, – велел ты и ткнул меня лицом в ковер.
– Отныне я буду убивать их всех, – старательно проговорила я.
– Хорошо, – одобрил ты, снова войдя в меня. – Хорошо. Теперь еще раз, громче.
Я встала с больничной койки. Было ощущение, что за дверью этой маленькой палаты меня вместе с Эдвардом поджидает вся оставшаяся жизнь. Я мало что могла представить из этих лет, но даже то немногое, что удалось мельком разглядеть, было невыносимо. Вот лица моих родителей, друзей и коллег, журналистов. Вот Эдвард. А вот ты. И какое-то мгновение, пока еще не вышла из палаты, я пыталась не подпустить все это к себе. Сняла больничный халат. Переоделась. С собой у меня был только спортивный костюм, который я подняла с пола в спальне. Ни нижнего белья, ни косметики. Мне пришлось начинать все заново с ненакрашенным, безобразным лицом, совершенно одной. Я поклялась себе, что больше не повторю этой ошибки. Никогда не буду выглядеть жалкой. А если когда-нибудь вдруг опять окажусь слабой и грязной, то никому не позволю увидеть это. Я открыла дверь и шагнула навстречу предстоявшим мне годам. Прошла по коридору в комнату ожидания. Эдвард поднялся с пластикового стула и бросился ко мне. Мы столкнулись на ходу, и он крепко обнял меня. Мы оба плакали, но вскоре перестали – ради друг друга.