1993–1994 годы

В 1993 году ты убил медсестру. По общему мнению, это случилось из-за ошибки. Разумеется, все мы совершаем ошибки. В 1993 году я еще верила, что смогу добиться успехов в журналистике. Ты сработал очень небрежно. Ожидал, что потенциальная жертва давно уже спит в постели, но она пришла домой поздно, в два часа ночи. Ты уже совсем потерял терпение. Набросился на нее прямо в коридоре. У тебя не было времени обставить все так, как тебе нравилось. Не было времени сказать: «Ложись и дай мне делать все, что я захочу, тебе не будет больно, если станешь меня слушаться». Та женщина все еще держала ключи в руке и разодрала ими твою полиэстеровую балаклаву, но кожу не задела. Ты заявил потом, что это было не убийство, а самооборона: на удивление жалкое оправдание. И я решила, что ни за что не села бы рядом с тобой на вечеринке, Найджел.

Тогда я впервые услышала о тебе. Я проходила двухнедельную стажировку в редакции новостей газеты «Лондон экспресс». Главным редактором там был клоун по имени Стивен Сассун, которому казалось забавным называть себя Эс-Эс. В девять утра Эс-Эс ворвался в комнату с сообщением из полицейского участка в Бромли.

– В пригороде обнаружена мертвая девушка, – объявил он. – Кто хочет этим заняться?

– Молоденькая? – спросил кто-то.

– Да, довольно молодая. Хорошая история. Бедняжка отбивалась до последнего.

В комнате заинтересованно зашумели. Мне оставалось проработать здесь три дня. «Молодец», – подумала я об убитой. На прошлой неделе мне поручили написать статью о том, что в Риджентс-парке видели льва. У меня не было ни единой зацепки, и только в пятницу вечером, когда я уже сдала статью, Эдвард деликатно расспросил меня обо всем, и я догадалась, что это был розыгрыш.

Тем летом я окончила университет с очень хорошими показателями и завышенными ожиданиями на будущее. Мои родители, похоже, были уверены, что теперь, имея диплом бакалавра и любимого человека, я обеспечена на всю жизнь. После церемонии вручения дипломов я вышла из собора и увидела маму раньше, чем она меня. Мама плакала и не стыдилась слез, спрятав лицо у папы на груди. Эдвард стоял в паре шагов от них и смотрел куда-то в сторону. Я понимала, что мама сейчас вспоминает то время, когда я лежала в больнице. Как же далеко я ушла от этого, выйдя под солнечный свет в развевающейся на ветру мантии! Как помог мне Эдвард!

Как счастливы были тогда мы все.

Я пробовала писать для журнала под названием «Спайс», где придумывала сюжеты для колонки «Мой самый неловкий момент» и тестировала нескончаемые тюбики блеска для губ. В «Лондон экспресс» я заваривала невероятного качества чай и отбивалась от шуточек по поводу своего произношения. После грандиозного провала со львом я пыталась сосредоточиться на пиаре, но это явно было не мое, а потому чувствовала себя крайне жалкой. Нет, в принципе, я способна была оценить новый дизайн зонта очередной клиентки, но не испытывала ни малейшего энтузиазма при мысли, что буду заниматься этим всю оставшуюся жизнь. На разборе полетов моя начальница, женщина в очках с роговой оправой, строго посмотрела на меня и сказала, что я, наверное, очень умная девочка, но сразу заметно, что сердце у меня к этому занятию не лежит.

Мое сердце оставалось в квартире, которую мы снимали вместе с Эдвардом и Фредди. Мы жили в Саутуорке, в двух кварталах от реки, на верхнем этаже скромного таунхауса. Мы с Эдвардом встречались уже два с половиной года, но бо́льшую часть этого времени провели порознь, спали каждый на своей кровати в университетских кампусах, откладывая деньги на билеты для поездки в другие города. Мне по-прежнему казалось маленьким чудом вместе ложиться вечером в постель в нашем общем доме или просыпаться среди ночи от звяканья ключей Эдварда по столу либо от звука его шагов, смягчавшихся после снятия ботинок, когда он возвращался домой, наконец-то заключив сделку.

На вечеринке в честь двадцать первого дня рождения Эдварда, на той же самой улице, где он отчитывал меня год назад, Фредди искренне извинился передо мной. Мы стояли, прислонясь к красной кирпичной стене, и от нашего дыхания к холодному небу поднимался пар. Как обычно, в день рождения Эдварда шел дождь.

– Честно говоря, когда я в первый раз увидел тебя, то решил, что ты сучка, – признался Фредди. – Так обычно и думаешь, когда кто-то путается с твоим другом, правда же?

– Все было не совсем так, Фредди.

– Я знаю. Теперь знаю. Поэтому и извиняюсь. – Он бесхитростно посмотрел на меня из-под промокшей широкополой шляпы. – Ты не сучка, Изабель.

Фредди переехал в Лондон одновременно с Эдвардом, и поначалу они поселились вместе. Несмотря на это, мы оба понятия не имели, чем занимается Фредди. Он говорил, что ведет бизнес то с одним, то с другим партнером. Употреблял выражения вроде «первоначальные инвестиции» и «клиентоцентричный подход». В гостиной возникали из ниоткуда странные предметы: двести брусков туалетного мыла или ящик жвачки «Орбит», – а через пару дней снова исчезали. Когда звонили в дверь, то неизменно спрашивали Фредди, и появившийся на пороге человек – калифорнийский студент на каникулах, усатый бармен, подпрыгивающая на носочках дочь хозяина нашей квартиры – неизменно радовался, увидев его. «Фредди!» – всякий раз кричали посетители. Вскоре я стала слышать истории о Фредди от людей, которые не знали, что я с ним знакома.

– Кто-то запустил сотню резиновых уточек в фонтан на Трафальгарской площади, – сообщила мне как-то Элисон, сидя с пинтой пива в баре отеля «Мейфлауэр», и я объяснила ей, что это был Фредди: еще неделю назад уточки занимали всю нашу кухню.

– Может быть, он шпион, – сказала я Эдварду.

– Если и шпион, то худший в мире, – ответил Эдвард.

– Или, наоборот, лучший.

Оба они гордились своей дружбой и были очень довольны тем, как она удивляет других людей. Никто не мог поверить, что Эдварда забавляет компания шутника Фредди, и никто не верил, что Фредди способен поладить с таким угрюмым человеком, как Эдвард. Я знала, что Эдвард одно время жил в семье Фредди, когда в четырнадцать лет поругался с родителями. Он пробыл там три месяца, а потом вернулся домой: в подробности меня не посвящали.

В объявлении о сдаче нашей квартиры говорилось, что там есть балкон, но на самом деле это был плоский козырек над первым этажом. На нем-то мы с Фредди и провели весну и лето 1994 года, лежа в доставшихся нам от прежних жильцов плетеных шезлонгах и поставив между ними радиоприемник. Фредди пытался приобщить меня к музыкальному наследию нашего родного города. Он крутил проверенный набор исполнителей: «Stone Roses», «Happy Mondays» и «Joy Division».

– Никаких дерьмовых «Indigo Girls», – заявлял он. – Никаких долбаных «Counting Crows».

Соседи снизу жаловались на нас, но не потому, что музыка играла слишком громко, а потому, что Фредди слушал «Live Forever» сорок восемь часов подряд. Мы ухаживали за какими-то отчаянно храбрыми растениями в горшках, постоянно находившимися на грани смерти. Я много читала. Мы обсуждали последние амурные похождения Фредди: он всегда быстро влюблялся, но так же быстро остывал.

Эдвард возвращался вечером и проползал к нам через окно.

– Привет, бездельники, – говорил он, стаскивал с себя рубашку, вынимал у меня изо рта сигарету и целовал.

Когда я получила настоящую работу, где нужно было носить строгий костюм и вовремя приходить на службу, Фредди счел это библейским предательством.

– Что это за хрень такая – управленческий консалтинг? – спросил он.

– Бог его знает, – ответила я.

Эдвард отнесся к новости довольно спокойно. Купил бутылку шампанского, очистил «балкон» от жестяных банок и пепла. Переоделся в единственную свою домашнюю рубашку. Потом протащил через окно обеденный столик, чтобы накрыть ужин – баранью ногу с картофельной запеканкой, по рецепту, который не менялся неделями, несмотря на протесты Фредди: «Господи, прошу тебя. Только не картошка!» Но я чувствовала, что Эдвард хочет что-то сказать, что он не слушает, как я ругаю «Американского психопата», а подбирает нужные слова.

– Ты сегодня какой-то задумчивый, Эдвард, – заметила я.

– Да, может быть. Послушай, Изабель, а ты уверена, что это тебе подходит?

– Ты про мою новую работу? А почему бы и нет? Место вроде неплохое, вряд ли подвернется что-то получше.

Я очень старалась на собеседованиях. Зарплата в этой фирме была почти такая же, как у Эдварда, а работа приносила определенное удовлетворение. Я просила его проверить, как я подготовилась, каждый раз, когда мы гуляли по Саут-Банк.

– Но ты же говорила, что хочешь стать писательницей.

– Это была шутка.

Я понимала, что писательницы из меня не выйдет, хотя подозреваю, что теперь подошла к этому так близко, как только могла. В университете я мечтала быть Сэмюэлом Джонсоном[6], погрязшим в долгах, выпивающим немыслимое количество чая и пишущим о Шекспире.

– Ну, в смысле, драматургом.

– Драматургами просто так не становятся, Эдвард.

– Мы не нуждаемся в деньгах, – сказал он. – Ты можешь работать в книжном магазине, если хочешь. И писать в свободное время.

– Я не могу жить за твой счет.

– Вообще-то, можешь.

– Ладно, могу. Но не буду.

* * *

Тем летом люди стали бояться тебя, Найджел. Началось все со скромных сообщений на внутренних страницах центральных газет, в заключительных блоках новостей местного радио. В Торнтон-Хит школьница была изнасилована прямо в гостиной собственного дома, пока ее родители сидели в пабе. В Бекенхэме секретарша проснулась посреди ночи оттого, что на тумбочке возле кровати зажглась лампа, и увидела стоявшего рядом с ней наполовину обнаженного мужчину. В Гринвиче муж вернулся с вечеринки в Сити и обнаружил дома связанную жену, бьющуюся в путах на постели.

Долгие месяцы такие статьи публиковали как рассказы о весьма прискорбных, но не связанных между собой происшествиях. И если бы не Этта Элиогу, боюсь, так бы продолжалось и дальше.

Что ты знаешь об Этте? Одно время ты писал ей, оставлял сообщения с перечнем своих жертв. Должно быть, ты следил за ее взлетом. Подозреваю, что ты делал это не без гордости, полагая, что она строила свою карьеру на твоей известности. Убежденный, что это ты ее создал. В твоих посланиях чувствовалась настоящая привязанность, как будто ты писал младшей сестре или другу.

Как же ей повезло с таким одаренным противником!

В 1994 году я была знакома с Эттой только по выпускам вечерних новостей. Ей, как детективу, было поручено дело об изнасиловании в Торнтон-Хит. В те времена заявления несовершеннолетних девушек принимали всерьез еще меньше, чем сейчас. В статье о нападении на школьницу говорилось, что она была найдена в истерическом состоянии. «Истерическом» – именно это слово они выбрали.

После третьего изнасилования Этта заявила, что, по ее мнению, все преступления совершены одним и тем же человеком. Она сказала это с крыльца полицейского участка в Кройдоне, и над ее головой развевался «Юнион Джек». Она казалась очень, очень молодой. Я немного завидовала ей, как втайне завидовала всем молодым женщинам, сумевшим найти цель в жизни. Этта пояснила, что у преступника имеется характерный почерк: он нападает на женщин, когда они поздно вечером находятся дома в одиночестве. Он носит перчатки и балаклаву. Он с безупречной точностью выбирает время.

Этта была убеждена, что злоумышленник месяцами готовится к каждому нападению. Две из трех потерпевших за несколько недель до того, как он проник к ним в дом, заметили некие странности. Выкрученная лампочка на веранде. Стук по оконному стеклу, который легко списать на гравий или дождь. Преступник предпочитал старые дома, куда проще пробраться. Выбирал места поблизости от большой дороги, чтобы быстро раствориться среди обычных людей.

Этта призывала жителей Южного Лондона быть настороже, но не впадать в панику.

«Не могу поверить, что это первые его нападения», – говорила она.

– Можно это выключить? – попросил Эдвард.

Был вечер пятницы накануне начала моей выдающейся карьеры. Фредди куда-то ушел. Эдвард сидел на диване, а я лежала, прижавшись к нему. Его кожа была влажной и теплой от быстрой ходьбы: он спешил домой. На мне были хлопчатобумажная майка и трусики. Я достала из-под себя пульт и выключила телевизор.

– Жуть какая, – сказала я, хотя сама не особенно испугалась.

Да и чего бояться? Рядом со мной каждую ночь был Эдвард, а в соседней комнате – по крайней мере, иногда – еще и Фредди.

– Как сходила за покупками? – спросил Эдвард. – Нашла то, что тебе нужно?

– Да, все купила. Сейчас покажу тебе обновки.

Когда я проходила мимо, он схватил меня за бедро и, ухмыляясь, задержал на пару секунд. Тем утром я слонялась по Оксфорд-стрит в поисках одежды, в которой буду выглядеть взрослым разумным существом. Все лето я проходила в топике и обрезанных джинсах и в зеркале примерочной казалась самой себе подростком, осваивающим мамин гардероб. Для Эдварда я надела шелковую рубашку и единственную узкую юбку, в которой могла ходить. Сунула ноги в лакированные туфли на каблуках и осторожно направилась обратно в гостиную.

– Красотка! – восхитился Эдвард.

Пока я переодевалась, солнце спустилось ниже и заглянуло в нашу комнату, как случалось каждым вечером. Оно отбрасывало квадраты оранжевого света на диван, на грудь Эдварда, на кофейный столик, заваленный книгами.

– Иди сюда, – позвал Эдвард, и я подошла без особой спешки.

Я смотрела, как моя тень накрывает его тело.

– Ложись, – сказал он. – Расстегни рубашку.

Я расстегнула две пуговицы, три, четыре. Шелковая рубашка распахнулась. Эдвард оставил меня лежать в ожидании, притворяясь безразличным. Я игриво улыбнулась ему. Наконец он взял меня за волосы и притянул к себе. Такими играми мы забавлялись, когда оставались одни. Я попыталась рассказать об этом Линдси, но она нас не поняла.

– Все это не кажется тебе глупым? – спросила она.

Мы же, в отличие от нее, относились к сексу с исключительной серьезностью до тех пор, пока все не заканчивалось. Раньше я никому так не доверяла. Когда Эдвард попросил меня поделиться своими фантазиями, я говорила именно о своих, а не повторяла его.

– Мне понравилась твоя одежда, – сказал он позже.

Эдвард стоял посреди кухни в спортивных трусах и футболке, резал лук и счищал его на сковородку.

– Я уже догадалась.

– И я горжусь тобой. Правда горжусь.

Я достала из ящика деревянную ложку и помешала лук. Это был предел моих кулинарных способностей: перемешивать овощи и возвращать на полки приправы. Но мне нравилась сама церемония: Эдвард готовил, а я сидела на столе и болтала ногами, время от времени бегая за паприкой.

– Может быть, мне понравится на работе, – предположила я. – Может быть, я стану лучшим консультантом по менеджменту, какого только видел мир.

– Если ты этого захочешь, Изабель, то я не слишком удивлюсь.