Март 1991 года

Больше я не разговаривала с Эдвардом вплоть до самых пасхальных каникул. Встречалась с химиком, и он был довольно мил. Писала бездарные рефераты по романтизму и сатире. Элисон рассказывала мне, что в Оксфорде все в порядке, Эдвард выдает на семинарах толковые лаконичные комментарии и навещает свою подружку в Бристоле. По вечерам я порой напивалась так, что ничего не видела. Я переспала с двумя мужчинами, и химика среди них не было, но мало что почувствовала и с тем и с другим. Я не думала в эти моменты об Эдварде, не желая сдаваться ему, полагаясь лишь на старые, проверенные временем фантазии, но в каком-то смысле это было все равно что остаться одной. Иногда я просыпалась в обнимку с этим ужасным оксфордским медведем и зашвыривала его в угол через всю комнату. Каждый раз, проходя по лестнице, я смотрела на телефон, ожидая, что тот зазвонит. «Твой парень тебя бросил?» – спросила как-то раз одна второкурсница. Я хотела было написать ему, но те письма, что рождались в моей голове, получались напыщенными и полными жалости к себе: «Мне нравится говорить с тобой больше, чем с кем-нибудь другим. Встретив тебя, я почувствовала, что это важная встреча. Я скучаю по тебе». Наверное, я начиталась произведений романтиков.

Эдвард позвонил в дом моих родителей в первый же день пасхальных каникул.

– У меня к тебе предложение, – сказал он так, будто мы с ним созванивались постоянно.

А я точно таким же тоном ответила:

– Не рановато ли?

Бабушка Эдварда умирала. Бо́льшую часть семестра он мотался в Уитли-Бей и обратно. Наконец бабушку пристроили в дом престарелых, не самый лучший, со спертым воздухом, а ее дом выставили на продажу. Эдвард собирался съездить туда на следующий день, чтобы попрощаться с этим местом.

– Мы проводили там каждое лето, – пояснил он. – Во всяком случае, лучшую его часть. Не хочешь поехать со мной?

Когда я рассказала об этом маме, она долго-долго смотрела на меня.

– Изабель, ты уверена, что это хорошая идея?

На следующей неделе ко мне должен быть приехать в гости химик, и для него уже приготовили раскладушку.

– Наверное, нет.

– Если ты можешь не встречаться с человеком, причинившим тебе боль, то лучше так и сделать.

– Поверь мне, ничего такого не случится, – возразила я.

Знаешь, Найджел, кажется, я и сама в это верила. Возможно, именно так мы и совершаем ужасные поступки. Настраиваем себя, убеждаем в том, что не сделаем этого, ни за что не сделаем, пока не станет уже слишком поздно.

Эдвард заехал за мной на «пежо» своей матери. Выглядел он как обычно. Может быть, не такой взъерошенный и более усталый. Он включил группу «Cure», негодяй.

– Привет, – сказала я и обняла его, наклонившись над коробкой передач.

– Прости, что долго не звонил, – ответил он. – Я пытался разобраться в себе.

– Да? Ну и как, успешно?

Он бросил на меня быстрый взгляд, чуть кивнул и улыбнулся:

– А ты как думаешь?

Дом стоял на холме над бухтой, рядом с другими такими же бунгало с широкими окнами, выходившими на океан. Они были разделены цветочными клумбами, за которыми явно хорошо ухаживали. На лужайке перед домом бабушки Эдварда росли подснежники и крокусы, а вдоль дорожки до самой двери были высажены нарциссы.

– Красивые какие, – заметила я.

– Она посадила их прошлой осенью. Чуть не добила себя этим.

– А когда умер твой дедушка?

– Несколько лет назад. Честно говоря, с тех пор жизнь у бабушки не особенно счастливая. То есть как бы это объяснить… Вроде бы все приемлемо, но… Они прожили вместе пятьдесят восемь лет.

– Что ж, ее можно понять.

– Согласен.

Эдвард отыскал нужный ключ и открыл дверь.

– Имей в виду, обстановка там стариковская, – предупредил он.

Думаю, так оно и было. На зеленом ковре оставались следы наших ног. Мебель из темного дерева, стены украшены фотографиями очень похожих друг на друга детей: отец и тети Эдварда, он сам с сестрой. Постепенно мир приобретал краски и четкость. Между гостиной и кухней было прорублено сервировочное окно. Эдвард открыл его и сказал:

– Заказывайте, мисс.

– Мне, пожалуйста, джин с тоником.

– К сожалению, не получится. Яичный ликер или вермут – вот и весь выбор.

– Ах вот как! Ну хорошо, тогда просто воды.

Я прошла к нему в кухню. Эдвард подставил под кран гравированные стаканы. За кухней лежала оранжерея, с двумя плетеными креслами, развернутыми в сторону океана. Однако я не стала садиться: там царил обжигающий холод.

– Дедушка построил эту оранжерею к ее восьмидесятилетию, – пояснил Эдвард. – Больше бабушка в этом мире ни о чем и не мечтала.

– Очень романтично, – заметила я и добавила, когда он нахмурился: – Я не шучу, клянусь.

В доме было три спальни. Я выбрала самую маленькую, в которой спали Эдвард с сестрой, когда были детьми. На кровати в несколько слоев лежали шерстяные и стеганые одеяла. Я уселась сверху и принялась рассматривать фотографии в рамках на туалетном столике. Эдвард, круглощекий бутуз с ужасной стрижкой; Эдвард с мороженым; Эдвард с ведерком и лопаткой.

– Сходим к морю? – предложила я.

– Почему бы и нет? Правда, там холодно.

– Ты был милым ребенком.

– Все дети такие, разве нет?

– Только не я. Я была похожа на картофелину.

Он появился на пороге и с легкой улыбкой оглядел комнату.

– Именно такой я тебя себе и представлял.

– Странно находиться здесь без дедушки и бабушки?

– Ну да. А еще странно, что в детстве этот дом казался мне просто огромным, а как только я вырос, оказалось, что это совсем не так.

– Какими они были?

Эдвард подошел к кровати и сел рядом со мной. В комнате было только одно окно, и я не видела в нем ничего, кроме тускло-сиреневого неба.

– Они были очень счастливы. Это чувствовалось сразу, стоило только зайти сюда. В смысле, в те времена. Тут царила совершенно особая атмосфера. Дед все время смешил бабушку. Она бросила работу, чтобы сидеть с маленьким папой, но я не думаю, что она была против. У нее хватало дома дел. Бабушка любила готовить. Мы все воскресенье проводили в кухне, готовя ужин. А дед выглядывал в окно и отпускал дурацкие шуточки.

Я вдруг поняла, что слушаю его затаив дыхание. Эдвард говорил совсем не так, как обычно, без намека на сарказм и иронию. Я помолчала, дабы убедиться, что он закончил.

– Было бы здорово, если бы ты с ним познакомилась, – заключил Эдвард. – Дедушка шутил еще хуже, чем ты.

* * *

Мы отправились к морю. Набережная была утыкана табличками «Свободно», прохожие еле волочили ноги, пробиваясь сквозь встречный ветер. Мы то и дело кричали друг другу: «Что, извини?» – но в конце концов сдались и дальше шли в молчании, зажмурив глаза от холода. В конце концов мы очутились в баре с красным ковром и лакированной стойкой, куда в свое время частенько заходили бабушка и дедушка Эдварда.

– Яичный ликер, да? – спросил Эдвард.

В баре я держалась настороженно, понимая, что это была плохая идея. Мы очень мило общались, но расслабляться нельзя. Последний раз я что-то ела много часов назад. Стоит немного выпить, и я размякну как дура и захочу рассказать обо всем, что чувствую. Эдвард поставил стаканы на стол и сел так, что его колени касались моих.

– Господи, у тебя руки посинели, – сказал он и зажал мои ладони между своих, теплых, с проступающими венами.

– Твои родители тоже приходили сюда? – спросила я.

– Редко. Они много работали. У нас была не очень-то отдыхающая семья.

– Отдых – это здорово, – произнесла я таким тоном, как будто сама очень его ценила.

– Ну да, так и есть. Особенно если получать удовольствие от общения друг с другом.

– А они получали?

– Не имею ни малейшего понятия, если честно. Папа с мамой между собой почти не разговаривали. То есть говорили, конечно, но только о делах. «Не забудь вечером это записать» или «На обратном пути с работы купи сливочного масла». Я даже не припомню, чтобы родители спорили. Мама вечно держалась с людьми так, как будто они сказали что-то замечательное, но на самом деле она просто забыла, что такое иметь свое мнение.

– Я всегда буду спорить с тобой, Эдвард.

– Не сомневаюсь.

– А чем занимаются твои родители?

– Мама – продавец в супермаркете, а папа много лет проработал на автозаводе, а теперь работает на железной дороге.

На летние каникулы Эдварда и его сестру отправляли в Уитли-Бей. Эдвард каждое лето сочинял всякие загадочные истории, придумывал тайны, которые нужно раскрыть. Например, кто-то свалился с маяка. «Он упал сам, – спрашивал Эдвард, – или же его столкнули?» Или, допустим, некто сбежал из банка в Парк-Вью с миллионом фунтов. Дедушка с бабушкой были просто в восторге от бурной фантазии внука, а они с сестрой ходили из отеля в паб, оттуда – в магазин и везде «брали показания» у местных жителей. Эдвард был старшим детективом, а сестра – его помощницей.

– Это меня совсем не удивляет, – заметила я.

– Я вставал на стул, – продолжил Эдвард, – и требовал, чтобы бармен разрешил мне разносить посетителям выпивку. Во все совал свой нос.

Я и сама была вундеркиндом и исправляла грамматические ошибки, которые допускали друзья моих родителей. Поэтому меня редко приглашали на дни рождения.

– И тебя никто не побил? – спросила я.

– Вот еще! Каждое лето мы были здесь маленькими знаменитостями. Нас обычно щедро угощали. Хотя, думаю, за нас расплачивались дедушка с бабушкой.

Я посмотрела на бармена, читавшего газету.

– А он тебя не помнит?

– Сомневаюсь. Я стал намного больше и уродливей, чем был тогда.

– Но ты можешь хотя бы принести мне еще выпить, если не трудно?

Эдвард обменялся с барменом парой слов, и они рассмеялись. Потом он вернулся с торжествующим видом:

– Представь, он вспомнил удивительно надоедливого маленького засранца, который советовал ему, кому больше не наливать.

– Не мог бармен тебя вспомнить.

– Разумеется, нет, – согласился Эдвард. – Но он хорошо помнит моего дедушку.

Эдвард смотрел футбол по маленькому телевизору над стойкой.

– Вот же долбаный «Ливерпуль», – ворчал он.

А я наблюдала за эмоциями на его лице: огорчением и надеждой, злорадством и разочарованием. Потом я наблюдала так за Эдвардом всю жизнь: как движутся его глаза, когда он читает; как появляется на губах улыбка, когда он смотрит хорошую комедию. Я становлюсь одержимой во всем, что люблю, – или презираю, как в твоем случае, Найджел.

– У моей бабушки была своя философия, – рассказывал Эдвард. – Все дело во взаимной привязанности, считала она. Как у них с дедушкой. Насрать на деньги, говорила она. Нет, не «насрать», конечно, она выражалась иначе, но не суть важно. Деньги, привлекательная внешность и все такое, полагала бабушка, не имеет ни малейшего значения. Она утверждала, что все дело во взаимной привязанности: она либо есть, либо ее нет.

– Это звучит довольно туманно, – заметила я. – Для тебя.

– Я могу разделять туманные представления, Изабель.

– Ага, когда они тебя устраивают.

Я допила свой ликер и объявила:

– Мне нужно что-нибудь поесть.

Мы купили рыбы с жареной картошкой во втором по рейтингу магазине городка (Эдвард сказал, что первый нам не по дороге). Я сняла перчатку, чтобы достать картошку. Набережная была темной и пустынной, и меня охватила своеобразная воскресная грусть, ощущение, что обыденность скоро вернется.

В бунгало оказалось не намного теплей, чем снаружи.

– Не уверен, что знаю, как включить отопление, – сказал Эдвард. – Зато знаю, где достать запасные одеяла.

Я прислушивалась к тому, как он обыскивает спальни.

– Хочешь электрическое одеяло? – крикнул он мне.

– Мне ведь не сто лет, Эдвард.

– Но ты же всегда мерзнешь. – Он прикатил обогреватель. – По крайней мере, хоть это я нашел. Могу поставить его к тебе в комнату.

Я кивнула и направилась за ним. Эдвард передвигал мебель в поисках свободной розетки.

– Старики любят лампы, – сообщил он, поднимая штепсель. – Только вот я не знаю, куда его воткнуть.

Я остановилась на пороге и смотрела, как он возится с проводами, стоя на четвереньках. Между футболкой и джинсами проглядывали потрепанный край его спортивных трусов и кусок спины.

– Ну вот, все готово, – объявил Эдвард, потрогав обогреватель, и поднялся на ноги. – Скоро согреешься. Эй, Изабель, ты чего? Что не так-то?

– Ничего, все нормально.

– Ты молчала всю дорогу назад.

– Зачем ты взял меня с собой? – спросила я.

Дураком я его не считала и была уверена, что он поймет, какой вопрос я задала на самом деле.

– Больше я ни с кем не хотел бы приехать сюда.

Я готова была расплакаться от смущения. Отвернулась от него и уставилась на занавеску.

– Иногда я жалею, что встретилась с тобой.

– Изабель, пожалуйста, не говори так! – взмолился Эдвард.

Я все стояла, скрестив руки, не в силах взглянуть на него.

– Не знаю, что бы я сделал, – заговорил он снова со слезой в голосе, – если бы ты не захотела меня больше видеть.

Я обернулась, всмотрелась в его лицо и вдруг призналась:

– Я люблю тебя.

Годы спустя о моей храбрости будет сказано много, но суть в том, что это были просто реакции, действия, которые я совершала, поскольку у меня не оставалось выбора. И я в жизни не совершала более смелого поступка, чем в тот раз.

– Я тоже тебя люблю, – ответил Эдвард.

Он в два шага пересек комнату и взял мое лицо в свои ладони. Я была счастлива, наконец-то, после всех долгих ожиданий. Если бы мы поцеловались тогда, на вокзале, это было бы по-другому.

Эдвард отнес меня на кровать, где мы сидели несколько часов назад. Расстегнул мою короткую вельветовую юбку и спустил с бедер колготки. С трусиками он уже не так спешил. Раздвинул мне ноги и посмотрел на меня прямо оттуда. На его лице появилась ленивая улыбка, как будто он мог все еще заставить меня ждать. Я чувствовала его дыхание на своей киске. Его движения были мучительно медленными. Я уже потекла и стеснялась этого, как будто в чем-то призналась. «Ты заводишь меня, даже просто держа за руку», – напишу я ему в открытке в том же году, а потом, еще много месяцев, так все и было: его рука в моей стала тем, что скрепляло каждый мой день, сродни шраму или кольцу. Хотя скрепляло и не навсегда, разумеется, а лишь до тех пор, пока мы не постарели и не погрязли в делах. Я потянулась к его губам, и Эдвард выпрямился, вытряхнулся из джинсов и трусов, а я все лежала, полуголая, смотрела на него и ждала.

Не уверена, что вообще спала той ночью. А если и спала, то просыпалась много раз, чтобы дотронуться до Эдварда.

– Ты сделал это специально, чтобы тебя пустили к обогревателю? – спросила я.

Он полусонно хихикнул. Мы занимались любовью снова и снова, как одуревшие, едва только кто-то из нас понимал, что другой тоже не спит. Я знала, что впереди меня ждет маленькая драма, и мимолетно вспоминала о химике или о подружке Эдварда. Придется причинить боль хорошим людям. Но я верила, была искренне убеждена, что худшее позади. А со всем остальным мы справимся вместе.

* * *

Тебе все это кажется скучным, Найджел? Рутина секса по любви, повседневные радости и заботы? Твои садовые утехи лучше? Лучше ласкать рукой собственный член? До твоего появления у нас оставалось еще десять лет. Ты наблюдал за домами, где женщины могли находиться в одиночестве. Стоял на их клумбах, под темными окнами.

Ты пытался вывести из дома женщину, молодую учительницу, когда ее маленький сын спал в своей комнате. Но тебе помешали. Ты вернулся домой, к своей жене, сел ужинать. В тот вечер из тебя был плохой собеседник. Кусок не лез в глотку. Возможно, твоя ошибка заключалась в том, что ты решил увести женщину куда-то в другое место. Если бы ты ожидал появления ее мужа и был готов к этому, та ночь вполне могла бы сложиться совсем по-другому.

Так или иначе, ты тоже лежал без сна.